авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«Александр Александрович Щелоков Чеченский разлом Аннотация Офицерам и солдатам, их матерям и отцам, живым и мертвым, всем, кого ...»

-- [ Страница 5 ] --

– С террористами, да. С другими я веду их каждый день. Сегодня перед вами встречался с муллой, с местными предпринимателями и старейшинами одного аула.

– Это не то. Имеется в виду легитимное правительство Чечни.

– Пожалуйста. Только пусть представители такого правительства докажут, что владеют ситуацией в Чечне. Для этого от них потребуется сдать мне главных террористов… – Главные – это Басаев и Хаттаб?

– В том числе и они. Для начала переговоров будет достаточно одного из них.

– Они вам нужны живыми или мертвыми?

– Живыми.

– Почему так?

– Вероятность, что кто-то из них будет убит в бою велика. Поэтому мне нужно быть уверенным, что их арестовали и выдают те лица, которые претендуют на право вести переговоры.

Шалманов потянулся к стакану, налил его до половины из термоса и выпил.

– Что вы пьете? – сразу же поинтересовался Батлер..

– Не волнуйтесь, это не кока-кола. И не пепси. Я человек другого поколения и выбрал русский квас.

Распрощавшись с прессой, Шалманов вернулся в палатку, где располагались операторы, круглосуточно работавшие. Здесь его уже ожидал полковник Бойко.

– Георгий Петрович, – сказал он, перехватив генерала у входа, – группа, которой поручена разведка глубинного объекта, готова к выходу. Вы знаете, о чем я. Нужна только ваша команда на предоставление вертолета.

– Максаков, – Шалманов повернулся к одному из офицеров. – Полковник тебе даст координаты, а ты обеспечь доставку туда его людей. Вертолетом.

Попрощавшись с Шалмановым, Бойко вышел. А через минуту в штабную палатку вошел генерал майор Мохнач, сразу создав впечатление, что внутрь полога невесть с какой целью втиснулся шкаф.

Широколицый, скуластый, с узким разрезом глаз, он дышал свежестью, здоровьем и уверенностью.

На него сразу обратились все взоры.

Армия – большая российская деревня. Здесь многие знают друг друга в лицо, а ещё больше понаслышке. У генерала Мохнача была своя, особая слава, делавшая в офицерских кругах его фигуру одиозной.

Тарас Григорьевич Мохнач начинал службу как любой профессиональный военный. Воевал в Афганистане. Отличился в боях под Хостом. Неплохо проявил себя в командовании подразделениями и был быстро выдвинут на новую должность. Из Афганистана по замене попал в Западную группу войск, принял под командование мотострелковый батальон. Этот период службы Мохнача по времени совпал с началом развала Советской армии и выводом войск из Восточной Германии. Пользуясь моментом, Мохнач провернул аферу, незаконно продав две новых транспортных автомашины. Афера раскрылась. Ему грозило увольнение из армии с позором, но все для подполковника закончилось благополучно. Когда решался о привлечении Мохнача к уголовной ответственности, он оказался в Москве.





Здесь срочно потребовались офицеры, которые должны были принять участие в расстреле Белого Дома. Мохнач без колебаний дал согласие и оказался на Арбатском мосту в составе команды карателей. Это обеспечило Мохначу прощение прошлых проступков и быстрый карьерный рост, но уважения в офицерском кругу не прибавило.

Жандармов в армии не жалуют.

Сомнительные заслуги Мохнача отметили назначением на должность командира полка морской пехоты. Позже его наградили медалью, затем орденом мужества.

Обо всем этом в армейской деревне, население которой заметно уменьшилось после сокращения войск прекрасно знали и полковника, ставшего генералом, принимали настороженно.

Шалманов до сих пор не встречал Мохнача, но знал о нем многое. В генерале, выходце с Арбатского моста, Шалманова не устраивало многое. Будучи командиром полка морской пехоты в первую чеченскую войну он послал в бой батальон новобранцев, отдав его под командование офицеров, от которых хотел избавиться в силу их профессиональной малопригодности. В бригаде нашелся лишь один офицер – подполковник Полуян, который отказался вести в бой юнцов, прослуживших в армии всего несколько месяцев.

Он просил дать ему небольшой срок, чтобы привить солдатам элементарные навыки поведения под огнем. Подполковника обвинили в трусости, в нежелании исполнить приказ и отдали под суд.

Суд состава преступления в действиях Полуяна не обнаружил, его оправдали, однако из армии вышибли.

Необученный батальон под командованием офицера, который не имел боевого опыта, попал в горной Чечне в засаду и понес ужасающие потери.

На судьбе Мохнача это не отразилось. Более того, некоторое время спустя он был повышен в должности и стал генералом.

На море с давних пор существует благородное правило, по которому капитан, потерявший корабль в силу собственных ошибок или недостаточного профессионализма, предстает перед судом. Спасая остатки своей чести, морские офицеры предпочитают уйти в пучину с тонущим кораблем, чем предстать живыми перед судьями на земле.

На сухопутье иные понятия о морали.

Бездарный российский военачальник генерал Грачев, вошедший в историю боем на Арбатском мосту, а потом запустивший чеченскую мясорубку, похвалялся тем, что под его водительством «восемнадцатилетние юноши умирают под Грозным с улыбкой на губах». Это циничное заявление заставило содрогнуться тысячи матерей и отцов, чьих сыновей обрек на смерть преступник, которого президент назвал «лучшим министром обороны России».

Морской закон не коснулся Грачева.

Позже, когда выручая своего министра другой генерал из грачевского птичника подписал в Хасавюрте капитуляцию и остановил войну, Грачева не отдали под суд, а пустить себе пулю в лоб у него не хватило смелости.





Шалманову, вояке, который тащил на плечах груз двух кровавых авантюр – афганской и первой чеченской – было неприятно видеть Мохнача, но не принять явившегося к нему командира дивизии он не мог.

– Генерал, – голос Шалманова прозвучал совсем по другому, чем на встрече с журналистами. Там в нем не угадывался металл командирской воли. Здесь он звенел в каждом слове. – Чем обязан вашему появлению?

Мохнач ел глазами начальство, и весь его вид выражал скрытую неприязнь и в то же время подчеркнутую готовность по первому приказу броситься его исполнять.

– Прибыл лично доложить о том, что вверенные мне части заняли назначенный район.

Шалманов приподнял на уровень груди левую руку и взглянул на часы.

– Где же им быть еще? Вас встретили мои офицеры в Моздоке?

– Так точно, – Мохнач все ещё изучал уверенность.

– Вы получили карты с указанием маршрутов выхода на позиции, зоны ответственности и разгранлинии?

– Так точно, – в ответе чувствовалось недоумение.

Зачем спрашивать о том, что указания получены, если он докладывает об их исполнении.

– Вы лично проехали по всему участку? Побывали на позициях?

– В основном.

– Район Годобери на левом фланге тоже посетили?

– Нет. Принял решение сперва доложить вам, потом поеду на левый фланг.

– О чем собирались мне доложить? – Шалманов сдерживал раздражение, но оно так и прорывалось из него наружу. – О том, что у вас там пропало пятеро солдат?

Мохнач ошеломленно посмотрел на командующего. В глазах его туманилась отрешенность, с какой смотрит на мир боксер, схлопотавший нокаутирующий удар.

– Докладывайте, я слушаю. Что там у вас произошло?

– Товарищ командующий, когда я уезжал из штаба к вам, все было в порядке… Поеду сейчас же и во всем разберусь. Лично.

– Спасибо, сделайте одолжение, – Шалманов почтительно склонил голову. – Здесь все вам заранее благодарны.

Понимая, что визит не состоялся, Мохнач с удрученным видом приложил ладонь к фуражке.

– Разрешите ехать?

– Не задерживаю. И в другой раз прошу без приглашения здесь не появляться. Оставайтесь там, где идет война. Когда командующий наберется смелости, он к вам приедет сам. А пока оставьте ему право отсиживаться в тылу… Офицеры штаба, согнувшись над картами, со вниманием слушали беседу двух генералов и скрывали усмешки. Они то уж знали, что Шалманов не вылезал оттуда, где идут бои и сюда приехал с целью побывать в бане и встретиться с прессой.

– И еще, генерал. Установите контакты с местной властью. Познакомьтесь с ополченцами. Найдите проводников, которые могут подсказать горные проходы и тропы. Карты-картами, а овраги изучайте на местности.

Когда Мохнач вышел из палатки, не глядя ему во след Шалманов негромко сказал:

– Герой Арбатского моста, прости его господи!

Офицеры штаба молчали. Некоторые, работавшие с картами, даже не подняли голов, но было ясно:

слышали сказанное все. При живом президенте, который удержался у власти лишь расстреляв парламент, подобного рода высказывание звучало неприкрытым вызовом. Но Шалманов не боялся, что кто-то в Москве скосит на него недоброжелательный глаз: не так уж много в полуразложившихся, пронизанных коррупцией и безответственностью войсках, оставалось генералов, которые способны пожертвовать собой во имя так называемых «интересов державы». Тем более, что в Кремле все прекрасно понимали, что мало-мальски заметные успехи во второй чеченской войне работают на правительство, которое по любому счету должно нести ответственность за бардак в государстве.

Вертолет мог лететь только утром и Мохнач решил этим воспользоваться. Он прямо из штаба проехал в районный военкомат. Там, в связи с боевой обстановкой, постоянно находился военком и все его сотрудники.

У двухэтажного кирпичного здания стоял ополченец с автоматом.

– Где военком? – спросил Мохнач растерявшегося караульного. Тот никогда так близко не встречался с генералами.

– Он в зале. Беседует со стариками, – сказал ополченец.

Мохнач вошел в помещение, выступая солидным животом вперед. Камуфляжная куртка на груди была расстегнута – жарко – и наружу лезли седеющие завитки тонких волос.

Он решительно прошел через небольшой зал к столу, за которым сидел военком, остановился, оперся рукой о край столешницы, оглядел исподлобья собравшихся. Спросил с бесцеремонностью командира, говорящего с призывниками:

– Ну что, мужики, будете воевать?

Военком посмотрел на генерала снизу вверх и не вставая с места зло чеканя слова сказал:

– Мужики там, у вас в России. Здесь у меня собрались уважаемые аксакалы. Старейшины. Они мои гости. Мы ведем разговор. А вы вошли, ни у кого не спросив разрешения. Вошли и начали говорить… Мохнач нервно дернул головой, лицо и шея его побагровели.

– Подполковник, как вы смеете… – Смею, господин генерал. Смею. Это мой дом и в нем я не подполковник, а хозяин. И по закону гор и по конституции ко мне без разрешения не может войти даже милиция… Собравшиеся насмешливо смотрели на генерала, которого отчитывал подполковник и одобрительно трясли бородами.

Мохнач понял, что сделал глупость и постарался её исправить. Первым делом придал голосу кокетливую игривость:

– Как же законы гостеприимства?

– Законы гостеприимства требуют от гостя, чтобы входя в дом, он сказал «салам». – Подполковник посмотрел на генерала с насмешкой. – Салам – это означает мир. А вы вошли и сразу произнесли слово «воевать»… Мохнач попытался отшутиться.

– Что поделаешь, мы же люди военные… – Но это не значит, что увидев мирных людей, надо сразу командовать им: «Руки вверх!»

– Хорошо, – сказал Мохнач. – Признаю свою вину и приношу извинения. Я не знал обычаев гор и допустил ошибку, но не умышленно. Нас всех подгоняет время. Мне срочно нужен переводчик с дагестанского… – Сколько? – Военком с интересом посмотрел на генерала.

– Что «сколько»? – переспросил тот с недоумением.

– Сколько требуется переводчиков?

– Разве я неясно сказал: требуется один.

– С какого языка на какой?

Мохнач нервничал. Он инстинктивно понял, что над ним посмеиваются, но что стало тому причиной угадать не мог. Ответил, с трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться:

– С русского на дагестанский. Неужели не ясно?

– В Дагестане сорок языков, не меньше.

Здесь живут горцы, которые говорят на аварском, ботлихском, андийском, годоберинском, лакском, даргинском, лезгинском, табасаранском и ещё и еще.

Я спросил, вам с какого на какой?

Мохнач выглядел опупело. Старики прятали язвительные улыбки в седые и черные бороды.

Хреновый к ним зашел человек, но все же гость… – Я, – продолжил военком, – их тоже все не знаю.

Мы здесь общаемся на русском.

– Я вас попрошу, подполковник, выйти со мной во двор. На пару слов. Это можно?

– Пожалуйста.

Военком встал из-за стола, что-то сказал аксакалам, прошел к двери, приоткрыл её, показывая рукой, что вежливо пропускает вперед себя гостя:

– Прошу.

Они вышли на улицу. Черное небо, перепоясанное блестящим поясом Млечного пути, переливалось сверканием звездной пыли. Ручка ковша Большой Медведицы торчала из-за темных силуэтов гор.

В лицо со стороны хребтов тянуло освежающей прохладой. Но остудить злость, от которой кипел внутри, Мохнач не мог. Он, генерал, не привык, чтобы с ним разговаривали тоном, каким говорил подполковник.

– Слушаю вас, – сказал Кахраманов.

И опять Мохнача задело, что тот не добавил слов «товарищ генерал». Чего тогда можно ожидать от людей гражданских, которые позволяют себе не уважать власть, если тлен анархических воззрений поразил военных?

– Хочу сделать вам замечание, подполковник, – голос Мохнача звенел сталью плохо скрываемой ярости. – Вы не уважаете авторитета старших… – Авторитет – это не должность. Можно быть президентом государства и не иметь авторитета в своем народе. Правда, для отвода глаз теперь отсутствие авторитета называют низким рейтингом.

– На кого ты намекаешь?

Голос человека – инструмент тонкий. Это ишак орет «Иа-иа», одним тоном, в котором слышится одновременно и рычание льва и предсмертный хрип его жертвы. Люди свои голосовые связки используют виртуозно. Одну фразу «Ну, ты и дурак», можно произнести так, что она станет оскорблением или даже высшей похвалой. Голоса политиков и любовников, когда одни очаровывают избирателей, другие – избранниц, сочатся благоуханным нектаром.

У рэкетиров и налоговых инспекторов жизнь выработала одинаковый тембр голосов и похожие интонации. Своими словами они стараются внушить собеседникам страх, чтобы облегчить переживания, вызванные необходимостью расстаться со своими деньгами, с другой – доказать неизбежность этого акта.

– Генерал, – голос военкома звучал спокойно и холодно, – уезжайте отсюда, пожалуйста. Не знаю, что вам было нужно, но помочь вам ничем не могу. У меня сидят уважаемые люди и оставлять их хозяин одних надолго не может. Это тоже закон гор. Езжайте.

Подполковник Кахраманов собрал в военкомате по просьбе Полуяна, которую военкому передали из штаба генерала Шалманова. Вторжение Мохнача оказалось для всех неожиданным и взбудоражило стариков. Поэтому то, как повел себя Полуян понравилось всем.

Войдя в помещение вместе с военкомом, Полуян приложил руку к груди и вежливо поздоровался.

Затем, сняв кепку, обратился ко всем сразу.

– Уважаемые, вы люди мудрые. Хочу у вас просить совета… Бородатые мудрецы, занявшие первый ряд, степенно закивали. Это хорошо, когда ищут их совета.

Таран, сопровождавший командира, развернул заранее приготовленный рулон и прикрепил к классной доске карту-схему.

Полуян взял указку, заранее вырезанную из ветки орешника, и стал водить по схеме.

– Думаю, эти места вам знакомы. Это Веденский район Чечни.

Старики узнавали на схеме знакомые им с детства места и одобрительно кивали. Карта, вычерченная с предельной простотой оказалась точной и легкой для понимания.

Линия границы Веденского района, по которой бежала указка, походила на гриб с кривой шляпкой и толстой ножкой. Верхняя часть шляпки была обжитой, о чем свидетельствовало множество теснившихся рядом черных прямоугольников, изображавших аулы.

Райцентр – аул Ведено лежал между гор в долине реки Хулхулау. Аул Дарго протянулся по берегам реки Аксай. Мелкие населенные пункты также выстраивались вдоль речушек, на лесистых склонах хребтов.

Южная часть района – ножка гриба – горный массив Кашкерлам с одноименным пиком высотой в две тысячи восемьсот метров чертежник прорисовал так удачно, что даже человек, не знакомый с топографией, но знавший горы, мог понять с чем имеет дело. Самый большой аул, лежавший за Кашкерламом носил название Макажой.

Здесь фактически оканчивалась единственная автомобильная дорога, по которой от Макажоя можно добраться до чеченских аулов Харачой, Дышне Ведено и в другие места, расположенные на севере.

При этом не меньше десяти километров этой трассы проходило по территории Дагестана. Если точнее, то по территории Ботлихского района. На высоте две тысячи сто семьдесят семь метров дорога преодолевала перевал Харами и вдоль реки Харач по восточному фасу хребта Заргубиль возвращалась в Чечню.

Все передвижения на территориях южнее хребта Кашкерлам, о чем собравшимся было прекрасно известно, осуществлялись только по грунтовым дорогам и тропам.

Западнее Веденского в горах со средними высотами около двух тысяч метров раскинулись Шатойский и Итум-Калинский районы.

– Мне приказано совершить рейд в тыл боевиков.

Вот сюда, – продолжал объяснение Полуян и указкой очертил место предстоявшей операции. – В зоне неподалеку от административной границы Чечни и Дагестана у боевиков размещены базы снабжения.

Наша задача их выявить и уничтожить. Граница этой зоны на востоке со стороны Дагестана от горы Годобери до горы Заинкорт. Южная сторона уходит на запад до реки Шарааргун. В середине зоны расположены аулы Кенхи, Етмуткатлы, Кабардатлы, Бицухе. Ну, и другие. Многим из вас, как я думаю, эти места знакомы. Здесь горы, а вы горцы. У кого, кроме вас спросить совета, как лучше и спокойнее пройти в интересующие нас места.

Тщательно вычерченная и аккуратно растушеванная чертежником разведотдела схема обращала внимание обилием темного цвета, насыщенность которого колебалась от оттенков кофе с молоком до темно-шоколадного. Выписанные крупными цифрами отметки высот пугали своей четырехзначностью – 2661, 2905, 3308… В зале старики оживились. Подполковник Кахраманов, сидевший за столом, нахмурился. Когда его попросили собрать для совета старейшин, он не знал о чем пойдет речь, и пригласил всех, кто мог прийти. Совсем по другому он бы поступил, если бы его поставили в известность о чем пойдет речь.

Тогда бы в числе приглашенных оказались только те, кому можно доверить секрет операции. Теперь ничего не оставалось как только надеяться, что утечки информации не произойдет. Но на это выпадало слишком мало шансов: слухи и звуки в горах движутся с одной скоростью.

Более часа Полуян выслушивал советы тех, кто знал горные тропы и ходил по ним в гости к родственникам до тех пор, пока военные действия не отгородили Чечню от Дагестана стеной незримой опасности.

Прощаясь с Полуяном, Кахраманов так и не высказал своего неудовольствия, тем что его не предупредили о чем тот собирается посоветоваться со стариками. Гости пожелали, он их пожелание выполнил. Гости оказались глупыми, от хозяина нельзя требовать, чтобы он их учил уму-разуму… Конечно, при встрече с генералом Шалмановым он свое неудовольствие выскажет. Напомнит, что в ворота благодушия враг проникает без всякого труда. Скажет, что храбрец без осторожности подобен соколу без крыльев. Значит, зачем смелость беспечным?

Запись радиопереговоров, сделанная разведотделением штаба генерала Шалманова:

«3. 04. Неустановленная рация, работавшая в районе аула Дылым и высоты 971.

– Я «Леча». «Борз», как слышишь?

– «Леча», я «Борз», слышу отлично.

– «Борз», совершенно точно. Завтра или послезавтра в район Кенхи отправляется диверсионная группа федералов. Состав не более десяти человек. Похоже, все контрактники. Их цель – разведка баз снабжения и боепитания и наведение на них авиации.

– «Леча», это хорошая новость. Мы всех гостей встретим. Что у тебя еще?

– Завтра генерал Мохнач вылетает в сторону Годобери.

– Спасибо, будем иметь в виду.

– У меня все, связь кончаю.

– Аллах акбар!

– Аллах акбар!»

Вертолет, ожидая пассажиров, стоял за небольшим домом, который прикрывал его своими стенами от возможных выстрелов со стороны гор. В облике винтокрыла ощущалась усталость.

У открытого люка стоял техник-авиатор. Увидев Тарана, выделил его из всей группы, подошел, протянул руку:

– Рад такой встрече. Думаю, прапор надолго забудет дорогу к посадочной площадке.

Команда начала погрузку.

Труднее всего оказалось затащить в вертолет ишаков. Длинноухие упирались всеми четырьмя ногами, не желая переставлять их по трапу. Их пугало огромное гулкое нутро машины, в которую люди старались их втолкнуть. Приходилось применять силу. Таран, стоя впереди ишака на трапе, тянул его за повод вверх, Бритвин и Столяров, упираясь руками в круп, толкали животное снизу.

Самое смешное заключалось в том, что попав в вертолет, ишаки смирялись и вели себя достойно, если не считать, что один из них помочился внутри машины ещё до взлета.

– Мы готовы, – сообщил Полуян командиру экипажа.

– Немного подождем, – ответил тот. – Есть попутный груз в генеральском чине.

Ждать пришлось недолго. К вертолету, пыля колесами, полетел и круто тормознул «Уазик». Из него вышли три офицера и направились к трапу. Лопасти несущего винта, которые до того момента безвольно свисали, стали неторопливо раскручиваться. Звук работавшего двигателя усилился, стал быстро нарастать и превратился в свирепый рев, больно бивший по барабанным перепонкам.

Через мгновение машина зависла над землей, слегка опустила нос, приподняла хвостовую балку и двинулась вперед, будто вынюхивая дорогу.

Продолжая набирать высоту, вертолет слегка накренился и повернул влево. Лопасти несущего винта слились с сплошной серебристый круг, сверкавший над горбатой спиной машины.

Полуян, узнавший генерала, когда тот подходил к машине не имел никакого желания заводить разговор.

Начал его Мохнач. Оглядевшись и узнав Полуяна, он удивленно спросил:

– Ты то здесь как?

– Служу. Наемником у Басаева.

В это время в вертолет ворвался ветерок и сразу остро потянуло мертвечиной.

– От тебя воняет, – генерал Мохнач недовольно поджал губы. – В дерьмо вляпался, что ли?

– Все нормально, – возразил Полуян спокойно. – Это пахнет внутренней политикой нашего государства. И президентом. Специфический запах трупа, верно?

Мохнач нахмурился. Сжал кулаки, хрустнув при этом костяшками пальцев.

– Ты нисколько не поумнел, Полуян. – Подумал и постучал себя согнутым пальцем по лбу. – Неужели так и не научился думать, где и когда можно болтать, а где лучше промолчать?

– Пошел ты, генерал!

После того, как Мохнача высадили в точке, которая была указана на маршруте, Ярощук с интересом спросил:

– Вы что, давно знакомы?

– Давно, – сказал Полуян. – Но лучше бы его не знать.

– Что он здесь делает?

– Не знаю, но думаю ждет вакансии. Окончится война, Шалманова тут же с почетом изгонят, а место его получит Мохнач. Он свой, прирученный.

И боевой опыт какой – Афганистан, Арбатский мост, теперь покантуется в Дагестане. Готовый заместитель министра обороны в любом новом правительстве президента Ельцина.

Больше о генерале они не обмолвились ни словом.

Вертолет летел над самой землей. Летчик напряженно следил за рельефом, то подбрасывая машину вверх, чтобы перемахнуть через очередную возвышенность, то направлял её вниз, стараясь прижаться к верхушкам деревьев.

Все это походило бы на аттракцион, предназначенный для увеселения любителей острых ощущений, если бы не пулеметчик, сидевший у открытой двери и периодически вспыхивавшие за бортом шары тепловых ловушек. Никто не знал, где «вертушку» могла поджидать опасность и как она способна вдруг проявиться.

Ярощук, не поднимая головы, искоса оглядел спутников. Они сидели с хмурыми сосредоточенными лицами. О чем они думали можно было только догадываться.

По мере того как солнце нагревало землю, болтанка усилилась и временами начинало казаться, что машина летит не по воздуху, а катится по ухабистой дороге.

Горы, над которыми пролетал винтокрыл, не выглядели высокими. И это впечатление усугубляла тень машины, которая то скатывалась по склонам очередной гряды в лощину, то тут же легко взбегала на крутой подъем.

Мысль о том, что человеку потребуется на то же самое действие час или два, в голову как-то не приходила.

Они приземлились в зеленой лощине, окруженной высокими грядами скал. Быстро разгрузились.

Махнули вертолету рукой и тот, прошмыгнув по земле стрекозьей тенью, умчался на север.

– Мы прибыли, – сказал Полуян, обращаясь ко всем сразу. – Будем располагаться. Места здесь глухие. Средняя высота над морем около трех тысяч метров. Крупные поселения в основном на севере на склонах хребтов Аржута и Зоногох. У нас за спиной гора Тлимкапусли – высота три семьсот.

Перед нами другой пупок, чуть повыше – гора Аддала Шухгельмеэр – четыре пятьдесят.

Дня четыре мы потопчемся здесь. Погуляем по горкам. Если это окажется не по зубам – спускаем шины и вызываем вертолет на возврат. Идти через перевалы на Снеговом хребте не сумеем. И еще.

Люди вы опытные, учить вас только портить. Поэтому прошу всех постараться понять, что ставка в деле, которое мы начинаем, не шестизначная цифра.

Забудьте о деньгах. Забудьте начисто. Ставка – шесть жизней. Моя и ваши. Каждый ход – только с козырей.

Иных карт у нас нет и не должно быть. Стрелять очередями категорически запрещаю. Один выстрел – один дух. Очередь в три патрона только в момент, когда кто-то прикрывает бросок товарища.

– Командир, – сказал Столяров, – надо вынуть батарейки из телефонов. Это аппаратура хитрая.

Она даже без выхода на связь позволяет нас запеленговать. Вряд ли нам нужно подставляться.

– Добро, – поддержал Полуян. – Можно было доложить мне об этом и раньше.

Стоянку они организовали в широкой котловине, вырытой водопадом, который в дни бурных дождей срывался с крутого отвеса вниз. С тыла их надежно прикрывала скала, перед ними вниз уходил пологий склон, поросший старыми буками.

Водопад не просто вырыл глубокую и просторную яму, он приволок с высоты и разбросал по её краям валуны разных размеров, создав естественное укрепление, пригодное для длительной обороны.

Потребовалось лишь немного усилий, чтобы придать крепости не достававшие ей качества.

Каждый стрелок выбрал сектор обстрела, расчистил его от бурьяна и закрывавших обзор камней.

Солнце ушло и сразу стало зябко: горы есть горы. Здесь приход сумерек сразу заявляет резким похолоданием о своей враждебности человеку. Не даром именно горцы создали бурку – накидку из шерсти, которая служила путникам, пастухам и воинам ложем, одеялом и укрытием от дождя, ветра и снега.

В тихом уголке, образованном стенами скал, развели костер. Чтобы собрать сушняк на целую ночь, им потребовалось не так уж много времени. Лес, неухоженный, захламленный валежником и сухими ветками был полон топлива.

Костер разгорался. Языки пламени осторожно облизывали хворост, словно проверяя его готовность к горению. Потом огонь ярко вспыхивал, набрасывался на сучья и с плотоядным треском начинал их пожирать.

Столяров молча и сосредоточенно ломал палки и подкидывал в очаг. Огонь оранжевыми трескучими снопами вскидывался к небу. Во тьму улетали и тут же гасли сотни мелких блескучих искр.

Огонь, морские волны, набегающие на берег, и степной ковыль, волнуемый ветром – это стихии, на которые человек может смотреть не уставая. Их игра и движение умиротворяют душу, навевают думы о красивом и вечном.

От костра веяло теплотой и сухостью. А со стороны гор, к которым сидевшие у огня люди были обращены спинами, веяло холодом снеговых вершин. Их не было видно в этих местах: Главный кавказский хребет лежал чуть южнее, но его ледники во многом определяли здесь и погоду и климат.

Где– то в стороне от стоянки в лесу недовольно ухала ночная птица. Но в её крике не слышалось тревоги. Она просто жаловалась на свое одиночество.

Новая обстановка взбудоражила всех и никто не собирался спать. Говорили о пустяках, не касаясь дел завтрашнего дня. Пикировались между собой.

– Ты долго служил погранцом? – спросил Бритвина Таран.

– Пятнадцать, – ответил тот.

– Суток? – спросил Таран с невинным удивлением.

– Пошел ты в шойгу!

– Никак не пойму, – продолжал допрос Таран. – Как ты мог оставить границу? Теперь все мы волнуемся, на замке она или нет?

– Что за вопрос? Уходя, я лично закрыл замок.

– Ключ в надежных руках?

– Зачем? Я его закинул подальше. Для надежности.

Разыграть и раззадорить Бритвина оказалось не так-то просто и Таран прекратил напрасные усилия.

Некоторое время все молчали. Потом, лежа на спине и глядя в небо, заговорил Бритвин.

– Неужели где-то там среди этих звезд могут быть наши братья по разуму?

– Если во Вселенной есть настоящие разумные существа, – сказал Резванов, – то вряд ли они когда то признают нас братьями.

– Это почему? – голос Бритвина прозвучал с нескрываемой обидой и недоумением.

– Потому что в поведении человечества очень мало разумного.

– Открылась бездна, звезд полна, звездам нет счету, бездне дна, – продекламировал Резванов.

– Сам сочинил, или как? – спросил Столяров.

– Или как, по фамилии Ломоносов.

– А я поэзию не признаю, – сказал Таран. – Лютики цветочки. Это не для солдата.

– Точно, – тут же согласился Резванов. – Это ещё у гитлеровцев был такой стиш. «Если ты настоящий солдат, если ты со смертью на „ты“, улыбаясь пройди через ад, сапогом растопчи цветы».

– Зачем ты так? – обиделся Таран. – Я о том, что мне стихи не задевают душу. Вот песни – другое дело.

– Значит ты хороших поэтов никогда не читал.

– А ты читал, так?

– Хочешь послушать?

– Ну.

– Тогда ляг на спину и смотри в небо.

– Ну, лег.

Таран устроился на твердом ложе, подложил руки под голову.

Небо над ними, по южному черное, сверкало льдистым блеском множества звезд. От края до края широкой лентой его перепоясывал Млечный путь.

– Если я заболею… Резванов начал задумчиво, неторопливо, с чувством произнося слова:

– Если я заболею, к врачам обращаться не стану, обращусь я к друзьям (не сочтите, что это в бреду):

постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом в изголовье поставьте ночную звезду… Шевельнулся и приподнялся на локте Бритвин.

Стал прислушиваться.

Я ходил напролом. Я не слыл недотрогой.

Если ранят меня в справедливых боях, забинтуйте мне голову горной дорогой и укройте меня одеялом в осенних цветах.

Лежавший поодаль Ярощук встал, подошел к костру и присел у огня.

Порошков или капель – не надо.

Пусть в стакане сияют лучи.

Жаркий ветер пустынь, серебро водопада вот чем надо лечить… Таран тоже поднялся и молча сел рядом с Ярощуком, От морей и от гор так и веет веками, Как посмотришь – почувствуешь: вечно живем.

Не облатками желтыми путь наш усеян, а облаками.

Не больничным уйдем коридором, а Млечным Путем… Резванов замолчал.

– Слушай, – сказал Таран, скрывая смущение, – Кто это написал?

– Поэт написал. Ярослав Смеляков.

– Будто про нас.

– Хорошая поэзия всегда про нас.

– Не скажи. У каждого времени свои чувства. Когда это написано?

– В сороковом году.

– Брось ты! Не может быть!

– Почему не может? В конце тридцатых годов он отмотал срок в сталинских лагерях. Умер в семьдесят втором.

– Баб-эль-Мандеб! – сказал Бритвин с восхищением. – И много у него стихов?

– Какая разница, – заметил Резванов, – много или мало? Можно написать одно настоящее стихотворение и считаться поэтом… – Вернемся с дела, – произнес Таран задумчиво, – запишу это и выучу для души.

– Нет уж, – сказал Резванов, – коли учить, так сейчас и начинай.

– Если я заболею, – продекламировал Таран запомнившееся, – к врачам обращаться не стану… Потрясно. Особенно про Млечный Путь. Лучше не скажешь… – Почему? – возразил Ярощук. – Был такой поэт Серей Орлов. Он ещё во время войны написал о солдате так:

– Его зарыли в шар земной, А был он лишь солдат, Всего, друзья, солдат простой, Без званий и наград.

Ему как мавзолей земля На миллион веков, И Млечные Пути пылят Вокруг него с боков… – Все, мужики, вы меня добили, – сказал Таран обречено. – Сколько умников заставлял умолкнуть, когда болтали о поэзии… и вдруг… Ладно, давай дальше.

На рыжих скатах тучи спят, Метелицы метут, Грома тяжелые гремят, ветра разбег берут.

Давным-давно окончен бой… Руками всех друзей Положен парень в шар земной, Как будто в мавзолей… – Это тоже выучу, – сказал Таран, прерывая общее молчание. – А теперь ложитесь. Я подежурю. Все равно теперь не засну. Его зарыли в шар земной, а был он лишь солдат! Надо же, как в душу выстрел!

Все, всем спать!

Утро обозначило свой приход появлением серой полосы за гребнями дальних гор. Но этого сигнала оказалось достаточным для пробуждения природы.

Совсем рядом, но где именно, Бритвин не видел, задолбил, застучал клювом по гулкому дереву дятел.

В кустах, перессорившись между собой, надрывались назойливым щебетом невидимые пичуги.

На небе ещё догорали наиболее яркие звезды, а с востока в долину вползал рассвет. Бритвин почесал колючку волос, которые быстро превращались в рыжую бороду, зябко повел плечами и пошел собирать ишаков. Умные животные, должно быть инстинктивно предполагали, что где-то рядом в этих горах могут бродить хищники и потому не уходили далеко от места, на котором люди расположили бивак. Ишаки бродили по росистому лугу рядом с опушкой леса, нисколько не прельщаясь буйными травами, которые росли на дальних склонах.

Бритвин, охотно принявший командование над вьючными животными, первым делом решил дать им всем клички. Долго думать не стал. Еще в вертолете он объявил о крестинах.

– Запоминайте, называю транспортную команду по месту в строю слева направо: Дудай, Басай, Хоттаб, Радуй.

– Отставить! – прервал его Полуян. – Ты бы этому транспорту сперва под хвосты заглянул. Сдается мне, что Хаттаб – девица.

Все дружно грохнули.

думать не стал – Не спорю, – согласился Бритвин. – Пусть она будет Хаттабочкой.

Ишачья команда оказалась весьма своенравной.

Темно-серый Радуй с большими хитрыми глазами терпеть не мог, когда его взнуздывали. Завидев в руках человека уздечку, он изо всех сил задирал башку вверх, прижимал уши, чтобы помешать накинуть налобный ремень и взбрыкивал задними ногами.

Бритвину, чтобы вложить удила в пасть животного приходилось разжимать строптивому ослу челюсти.

Возясь с упрямцем, Бритвин приговаривал:

– Ну, Радуй! Погоди, отдам тебя контрактникам!

Хаттабочка, большеглазая мышастой масти ишачка, была трудолюбивой и покорной, однако мучилась приступами сексуальной озабоченности.

Отдохнув после перехода и пожевав травки, она начинала приставать к кастрированному Басаю, напрыгивала на него сзади, будто показывала, каких действий от него ожидает. Однако Чубайс на такие провокации не поддавался и, помахивая ушами, продолжал пощипывать травку.

Прежде чем выйти из под полога леса Бритвин осмотрелся. Сперва оглядел местность невооруженным глазом. Не заметив ничего подозрительного, вторично осмотрел пространство в бинокль. Потом поднял с земли хворостину и пошел к пасшимся животным. На ходу повторял строки, которые прочно засели в памяти:

Не облатками желтыми путь наш усеян, а облаками.

Не больничным уйдем коридором, а Млечным путем… Утром все поднялись чуть свет. После скорого завтрака Полуян оглядел свою команду. Крепкие люди с боевым опытом и готовностью к преодолению трудностей стояли перед ним полукругом. Но Полуян знал – все они не были людьми гор. Занятия в спортивных залах, накаченные мышцы, утренние пробежки по улицам, плаванье в бассейне – это далеко не гарантия того, что оказавшись на высоте среди скал, каждый будет чувствовать себя в своей тарелке.

– У нас четыре дня, – сказал Полуян и задумчиво потер подбородок. – Вы можете костить меня, я не боюсь крепких слов. Но учтите, с этого момента я постараюсь вымотать вас до предела. Чтобы каждый понял сам, а я узнал кто на что способен.

– Кто кого, – ухмыляясь сказал Бритвин. И не без гордости добавил. – Как никак – десантура.

– Отлично, – согласился Полуян. – Сколько раз ты прыгал?

Сто двадцать?

– Командир! – Бритвин вложил в голос обиду. – У меня пятьсот соскоков.

– Это пока ничего не значит, – пресек попытку сопротивления Полуян. – Потому как падать с высоты пяти тысяч метров, имея за плечами парашют, совсем не то, что подняться на три тысячи с вещмешком за спиной. А упасть с грузом на горбе с десяти метров ещё неприятней.

– Я знаю, – подтвердил Столяров, стоявший рядом. – В Средней Азии говорят: упадешь с верблюда – намнешь бока. Упадешь с ишака – свернешь шею.

– Это почему? – не понял Таран.

– Ишак не высокий, и если упал с него, то шмякнешься башкой о землю. Пока летишь с верблюда можно собраться… – Все, – сказал Полуян, – Теперь, за мной!

Сразу от тропы, на которой они стояли, начинался крутой подъем на склон горы. Издали он казался живописным и на фотографии несомненно выглядел бы удивительно красиво. Но сейчас, когда по этому склону предстояло подниматься к вершине, то каждому сразу стала ясна сложность предстоявшей задачи. Кусты кизила росли удивительно тесно, ко всему их переплели гибкие стебли лиан, делая заросли непроходимыми. Значит, чтобы подняться к водоразделу, следовало расчистить дорогу вверх.

– Начнем рубить кусты? – спросил Бритвин.

– И установим указатель, чтобы было видно куда мы двинулись. Так?

Теперь Полуян уже не сомневался, что в группе только он один до конца представляет себе, что такое горы. Всем остальным это предстояло понять на собственном опыте. К человеку, который не знает гор, они не бывают доброжелательными.

Крутизна склонов потребует от отряда максимальных физических усилий, поскольку по мере того, как ни станут подниматься все выше и выше разрежение воздуха будет увеличиваться и утомление может оказаться неодолимым.

Место для подъема они нашли пройдя по тропе почти два километра. Здесь кусты расступились, открыв свободное пространство.

Солнце уже выползло из-за дальнего хребта на востоке и тени, лежавшие в глубоких складках гор растворились в жарком свете дня.

Полуян, не переходя на бег, ускоренным шагом двинулся вверх по склону. Под ногами зашуршала щебенка, а там, где росла трава, не просохшая от росы, подметки скользили по ней, сбивая с темпа.

Уже через десять минут Полуян почувствовал, как между лопаток по спине скользнула первая струйка пота. Хотелось обернуться и посмотреть, как держатся его партнеры, но он не позволил себе этого сделать.

Путь к водоразделу занял у них более часа.

На гребне, откуда открывался вид во все стороны, Полуян остановился, глубоко вдохнул и вдруг ощутил, что земля под ногами качнулась, словно палуба корабля. Он инстинктивно расставил ноги.

«А ведь я думал, что сохраняю отличную форму», с раздражением отметил он.

– Отдых, – сказал он и дал отмашку рукой.

Ярощук опустился на землю, лег на спину, но тут же снова сел. Ему было явно не по себе. Он посмотрел на Полуяна смущенно.

– Должно быть утром съел что-то не то. – Он коснулся рукой горла. – Тошнит и кружится голова.

Похоже отравился.

Таран обычно сдержанный рассмеялся.

– А я в порядке. Завтрак был нормальный.

Полуян положил ему руку на плечо.

– Не надо, лучше приляг.

– Зачем? – Таран опять засмеялся. – Да я ещё столько же отмотаю.

– Я сказал: лечь!

Неожиданно лицо Тарана посерело, и он стал оседать. Полуян успел подхватить его и опустил на камни. Тот, посидев немного, быстро вскочил, отошел в сторону, оперся рукой о камень, поросший сизым лишайником, опустил голову и застонал. Его тошнило.

Желудок был пуст, но спазмы сотрясали человека, словно его внутренности стремились вырваться наружу.

Через некоторое время обессиленный Таран вернулся на место, где до того сидел, опустился на землю и лег на спину.

– Я облажался, верно?

– Не бери в голову. Это с тобой познакомились горы, – успокоил его Полуян. – И с первого раза ты им не понравился. – Он повернулся к Бритвину. – Как ты?

– Все хоккей.

– Сто двадцать плюс сорок девять, сколько будет?

Быстро!

– Сколько, сколько?

– Сто двадцать плюс сорок девять.

– Во, Баб-эль-Мандеб! Не могу сообразить… – Это тоже горы… На отдых ушло около часа. Потом они сложили из плитняка небольшую стенку около полутора метров высотой. За ней на земле расставили пустые консервные банки, которые принес Столяров.

– Это, – объяснил он, – типовая огневая ячейка боевиков, которые создаются в горах. Стрелять по такой из автомата – не уважать в себе профессионала. Бить из гранатомета в середину – далеко не лучшая тактика. Зато удар чуть ниже верхней кромки разбивает укрытие и сметает камнями стрелков. Показываю.

Столяров зарядил гранатомет, положил трубу не плечо, прицелился.

На волне оглушающего выстрела, граната, оставляя дымный след, понеслась к цели.

Прицел был точным. После взрыва на верхней кромке каменного укрытия обозначилась большая щербина.

– Пойдем, взглянем.

Результат попадания оказался впечатляющим.

Взрыв, сорвав верхнюю часть кладки, разбросал груду камней и осколков широким конусом.

Все банки, расставленные в шахматном порядке за стеной, оказались разбросанными.

– Убеждает? – спросил Полуян и пнул жестянку, оказавшуюся под ногой. – Каждом по гранате. Для пробы. Дистанция сто метров.

На другой день Полуян усложнил маршрут. Они по крутому склону поднялись на хребет. Гребень его был узкий и острый. Делая очередной шаг, каждому приходилось внимательно глядеть под ноги, чтобы не оступиться.

Солнце светило им в спины и перед глазами открывался удивительный вид горной страны, поражавшей суровой красотой. Отвесные стены скал, огромные каменные глыбы, сорвавшиеся со склонов и загромоздившие ущелье, по дну которого струился горный поток, синева неба, пронзенная острыми гребнями далекого хребта – поражало воображение горожанина.

Полуян прибавил шаг. Очень важно было проверить, насколько люди адаптировались на высоте. Еще не поздно было кого-то оставить в лагере и не подвергать испытаниям, которые окажутся не по плечу. Может быть несколько самонадеянно, но эталоном годности к походу Полуян взял свое собственное состояние. В команде он был самым старшим по возрасту и считал, что нагрузки, которые в состоянии перенять, оказаться по плечу другим.

Ко второму часу безостановочного движения ноги у Полуяна стали будто ватные от усталости. Стоило лишь на минуту остановиться, и он чувствовал как подгибаются и подрагивают колени. Сердце билось учащенно и сильно, так, что толчки крови он ощущал биеньем в висках.

Бросив взгляд через плечо, Полуян увидел, что пятеро его товарищей не отстают от него.

Лица их выглядели замкнутыми и суровыми. Люди выкладывались и это не располагало к веселости и шуткам.

Спуск по крутому склону оказался ничуть не легче подъема. Когда они достигли дна котловины и земля стала ровной, Полуян почувствовал, что ноги не держат его. Они подгибались и нестерпимо хотелось сесть.

Однако он не поддался минутной слабости и вместо того, чтобы дать команде отдохнуть, перешел с бега на быстрый размеренный шаг.

Они вернулись на стоянку молчаливые и сосредоточенные. Теперь все знали, что впереди их ждет не туристическая прогулка, а напряженная, требующая на каждом шагу полной затраты сил работа.

– Амер! – радист Салах смотрел на Хаттаба большими вытаращенными глазами. – Есть сообщение от Джохара.

Хаттаб, полулежавший на ковре, раскинутом в развалинах дома, которому война сохранила крышу, приподнялся и сел. Он только что плотно пообедал, пища удобно расположилась в животе и командира боевиков тянуло ко сну. Однако любое сообщение, поступавшее со стороны федералов Хаттаб воспринимал с серьезностью. Только он один решал какую ценность содержит информация и как ей воспользоваться, поэтому даже желание поспать не могло преодолеть необходимости выслушать то, о чем сообщает один из лучших агентов Басаева учитель чеченского языка Рамазан, взявший себе псевдоним Джохар.

– Докладывай, – Хаттаб расслабленно махнул рукой и благодушно рыгнул. Пища в желудке уже начала перевариваться и вызывала отрыжку.

Радист Салах, работавший под позывным «Борз»

– «Волк», машинальным движением руки огладил бороду и подробно, слово в слово изложил командиру сообщение «Лечи» – «Сокола» о том, что в район Кенхи отправилась русская диверсионная группа, а в Годобери вылетел командир дивизии, которая недавно прибыла на театр военных действий.

– Хорошо, Салах, – Хаттаб вяло махнул рукой, показывая радисту на выход. Два последних ночных перехода и жирная баранина, нашедшая убежище в благородной утробе, требовали покоя. – Я обдумаю твое сообщение. Иди… Прапорщик Репкин возвращался после принятия обычного для него стаканчика виноградного самогона до предела раздраженный. День был ветреный, жаркий. Со стороны калмыцких степей тянуло жаром и мело пыль. Но раздражало Репкина не это.

Майор Ларьков, новый начальник, принявший службу снабжения боеприпасами, оказался настырным и недоверчивым типом. Он во все совал нос, всем интересовался, все хотел знать и главное было похоже никому не доверял. Не офицер, а настоящий культ личности. Во все лезет, всем старается заправлять. Репкина это раздражало до крайности.

Воинская служба должна строиться на взаимном доверии. Как можно идти в бой, а тем более в разведку, если ты не доверяешь тем, кто рядом с тобой? Командир просто обязан доверять подчиненным, а уж они его не подведут никогда.

Злиться Репкина заставляло то, что сразу после появления на службе майора Ларькова упали его заработки. Две заявки Манапа на два десятка гранат РГД он ещё так и не выполнил.

Навстречу Репкину шел Федя Кулемин, мрачный и злой. Он веселел только после принятия стакана «слезы пророка», как называл местную самогоночку, а до этого лютовал смертной лютостью.

Увидев Репкина, Кулемин махнул рукой, привлекая к себе внимание.

– Ты куда, голубь мира, пропал? Там майор Ларьков землю роет, тебя все ищет. У него сидит капитан из прокуратуры. Ты им срочно понадобился.

– Иду, ну их всех в Катманду! – ответил Репкин и беспечно махнул рукой: мол, отстань.

А самого кинуло в жар и пот, отчего он сразу стал злым, как собака. Он давно уже ожидал какой-нибудь подлянки от этой дурацкой жизни, и вот она – на тебе! Как теперь жить человеку, который делает свой бизнес и вынужден всех опасаться? Как?! Надо же, суки, вынюхали что-то теперь зажмут в угол и начнут тянуть жилы. Нет уж, хренка вам с бугорка, господа хорошие!

Репкин круто свернул в переулок и направился к дому, в котором квартировал. Быстро достал из заначки нож, пистолет Макарова, прихватил и сунул за пазуху пачку баксов, перетянутую красной резинкой.

– Нет уж, хренка вам, господа! Репкин не Чапаев.

Чтобы спастись ему через Урал плыть не надо. Он так уйдет, и потом ищите Репкина, если нужен, а вы ему до Фени.

Прямым ходом прапорщик двинулся на базар и вскоре уже стоял возле обувной палатки Джохара, которого местные жители называли Рамазаном.

– Я горю, – сказал Репкин, взяв в руки полуботинок, блестевший лаком. – Ты обещал мне новые документы. Можешь помочь прямо сейчас? Нужно по быстрому сматывать удочки.

– Если обещал, значит будет, – сказал Джохар озабоченно. – Сейчас иди к автостанции. К тебе подойдет человек. Спросит прикурить… До автостанции Репкин дойти не успел. По пути его догнал старенький красный «Москвич» с местным номером. Передняя правая дверца приоткрылась.

– Э, прапорщик! Дай прикурить… – и сразу же за этими словами последовала команда. – Быстро садись.

Задняя дверца широко распахнулась. Из машины наружу выскочил молодой парень и подтолкнул прапорщика.

– Садысь, садысь!

Когда Репкин расположился на заднем сидении, с двух сторон его сжали крепкими плечами молодые парни. Один из них, тот, что сидел слева, накинул на голову прапора большой полиэтиленовый пакет и сжал его на шее. Репкин два раза судорожно вдохнул вонький дурманящий эфир, который заранее плеснули в пакет, захрипел и обвис, погрузившись в туман балдежа.

«Москвич» с бумажным пропуском «МВД Дагестана» на ветровом стекле выскочил из города и покатил в сторону Калининаула.

В тот же вечер в лесу на берегу реки Ярыксу неподалеку от аула Гиляны сопровождавшие прапорщика ребята передали его с рук на руки группе боевиков.

Придя в себя, Репкин не сразу понял всю глубину вероломства Джохара и пытался объясниться с окружившими его бородачами.

– Мужики, это ошибка. Я свой. – Репкин утер рукавом вспотевший лоб и ткнул себя в грудь толстым пальцем. – Я ваш… Он засуетился, достал из кармана деньги, которые ему отдал Джохар. Потряс двумя сотенными билетами.

– Это ваши мне заплатили. За сведения. Я свой.

Понимаете? С вами. Аллах акбар!

Арабы, бородатые, смердевшие перебродившим потом, стояли, явно не понимая что им старался объяснить перепуганный русский. Они видели его растерянность, слышали невнятное лепетание и понимали: вояка, попавший в крутой переплет, испытывает смертельный ужас. Он готов на все.

Чтобы откупиться предлагает деньги. Чтобы избежать расплаты кричит «Аллах акбар!»

Командир отделения Хуссейн сделал шаг вперед и вырвал из рук Репкина банкноты. Посмотрел на них, сложил пополам и сунул в карман. Сказал по-русски универсальную фразу: «Давай, давай» и отошел, не обращая внимания на стенания Репкина.

На трех замызганных дорожной грязью джипах подкатил амер Хаттаб со своей охраной.

Едва головная машина притормозила, дверцы распахнулись и наружу высыпали мюриды – соратники и телохранители араба. Они взяли автоматы наизготовку и только потом из второго джипа вылез Хаттаб. Он огляделся, заметил пленного и, не подходя к нему, махнул рукой:

– В машину его!

Амер торопился. Он ехал в аул Симсир, куда доставили четырех солдат федеральных войск, взятых в плен несколько дней назад.

Исполнительный Хуссейн крепким пинком в зад подтолкнул прапорщика к последнему джипу. Репкина тут же подхватили несколько жилистых рук и втянули в открытый кузов.

Мгновение спустя машина тронулась вдогонку за двумя первыми, а прапор лежал на жестком металле под ногами боевиков.

После того, как Хаттабу радист Салах доложил неприятную новость о том, что в горный район аула Кенхи отправился отряд русских диверсантов, сообщение о взятие в плен сразу нескольких солдат федеральных войск принесло некоторое успокоение кипевшей от ярости душе. В последнее время дела шли совсем не так, как хотелось бы и Хаттаб злился. Он видел, что даже те его соратники, которые никогда не сомневались в своем командире, начинали бояться будущего. Этот страх трудно вытравить из чужих душ молитвой и заговором. Его можно задушить только другим, ещё более сильным ужасом. Поэтому Хаттаб и поспешил в Симсир, где существовала возможность показать своим мюридам, что ждет тех, кто пытается противостоять воинам Аллаха.

Перед приездом Хаттаба пленных построили на лысом пригорке в стороне от аула. Они стояли рядом друг с другом, понимая, что ничего хорошего судьба никому из них не сулит.

Солдаты были похожи на проростки картофеля, которые пробились из вялых клубней в темном сыром подвале. Узкоплечие, недокормленные с прозрачными восковыми лицами, лопоухие, коротко стриженные, с глазами испуганно затаенными в темных глубинах глазниц, они жались один к другому, словно старались в тесном общении обрести потерянную уверенность. Им недоставало еды дома, когда они приближались к возрасту, который позволял призвать их в армию;

им не хватало солдатской пайки, чтобы налиться мужской настоящей силой, когда их одели в военную форму. Потом, когда они научились разбирать и собирать автомат Калашникова, их отправили в Дагестан, как им объяснил пламенный комиссар демократического правительства, чтобы покончить с чеченскими террористами и бандитами.

В первый же день прибытия в заданный район всех четверых командир взвода, безбровый с белесыми глазами лейтенант Пыжиков направил на левый фланг батальона в боевое охранение.

Выйдя к высоте, которую им указал командир, солдаты начали обустраиваться. Для укрытия он нашли удобную яму. Из неё когда-то брали камень на строительные нужды, потом забросили.

Края ямы обсыпались, бока поросли бурьяном, и она показалась солдатам убежищем надежным и удобным. Они вповалку улеглись у одной из стенок, для тепла прижавшись друг к другу. Договорились, что по очереди будут нести охранение.

Формально виноватым в том, что произошло потом, можно назвать рядового Ивана Нечипая, который нес караул в три часа ночи. Но по честному в нагрянувшей на солдат беде вины его не так уж много. Четырех бедолаг, избравших для укрытия яму, боевики приметили ещё в светлое время.

Три бородача из отряда иорданца амера Хаттаба устроились в кустах на краю кручи, которая нависала над долиной и прекрасно видели, что творится внизу под ними. В тройке боевиков один был вооружен ручным гранатометом, второй пулеметом, а третий – снайперской винтовкой Драгунова с прекрасным оптическим прицелом. Все они имели прекрасную возможность перещелкать солдатиков едва те заняли для ночевки яму. Для этого хватило бы одной гранаты, длинной прицельной очереди из пулемета или четырех выстрелов снайпера. Но боевики избрали иной вариант. Они решили повязать солдат живьем и привести к Хаттабу в подарок. За это им светило получить материальное вознаграждение, плюс право сексуально позабавиться с пленными, и, наконец, испытать удовольствие получить право собственноручно в присутствии всего отряда перерезать цыплячьи шеи солдат ножами.

Когда стемнело, солдаты даже не попытались сменить позицию и остались в яме на ночь.

Караульный, которому поручалось охранять покой группы, сидел на краю ямы, свесив в неё ноги и держал автомат на коленях. Он, конечно, вслушивался в тишину, крутил головой, но когда пост принял Иван Нечипай, команда была обречена.

Никто – ни медики, призывавшие Ивана в армию, ни его командиры не знали – у парня «куриная слепота». Он терял зрение с наступлением темноты и превращался в крота.

Их взяли как куропаток, не позволив даже трепыхнуться. И вот они стояли перед гогочущей группой арабов, которых эмиссары «Мусульманского братства» собрали на базарах ближневосточных стран, чтобы воевать под зеленым знаменем ислама за суточные выплаты в зеленых американских долларах.

Приезда амера Хаттаба удачливым боевикам пришлось ждать достаточно долго. Полевой командир где-то задерживался. Планы, которые он и Басаев с таким вдохновением намечали, рушились один за другим. Они не учли главного – новой тактики русских, которую внес в действие федералов новый командующий генерал Шалманов.

Пока великий амер боевиков Хаттаб у заднего колеса джипа справлял малую нужду, услужливый Хуссейн взашей подогнал прапорщика Репкина к пленным солдатам и поставил на правом фланге небольшой шеренги.

Оправившись, Хаттаб снова принял привычный для него командирский вид.

– Раззак, – сказал он своему переводчику, – пойдем посмотрим, кого там поймали наши герои.

Хаттаб приметил парнишку-узбеченка Раззака, в числе добровольцев, прибывших воевать в Чечню из разных мест. Раззак окончил духовную исламскую школу – медресе в Бухаре. Он знал наизусть весь Коран и одинаково свободно говорил на узбекском, арабском и русском языках… Амер быстро понял, что как боевая единица хилый парнишка в строю ничего не стоит, а вот хорошим переводчиком он ему послужит. Амер сразу приметил и то, что у юноши розовые пухленькие щечки, узкая талия и круглая, аккуратная, аппетитно покачивавшаяся при ходьбе попка. Уже на третий день пребывания Раззака в отряде, Хаттаб увел переводчика в сторону и спустил с него штаны.

Это ничего не значило, что у амера уже была законная жена Фатима Бидагова, дочь мухтара даргинского села Карамахи. Моджахеду, ведущему джихад и оторванному от ложа супруги никто не может запретить совершать акт с мужчиной – истнах, который неверные лицемерно окрасили в голубой цвет.

Трудно сказать, какое уложение священной книги ислама помогло Раззаку смирится с положением наложника, но он принял эту роль без сопротивления.

О том, что проводник в поле заменяет суровому Хаттабу жену, в отряде знали все и никто на прелести переводчика больше не посягал.

– Пошли, – сказал Хаттаб и ласково потрепал Раззака по щеке: он знал, что пустит русским кровь и это его возбуждало.

Первым допрашивали Репкина, по виду которого нетрудно было определить, что он самый старый и потому старший среди пленных.

– Я с вами, – отвечая на первый вопрос, в отчаянии простонал Репкин. – Добровольный помощник. Я работал с Джохаром.

– Наш значит? Хорашо, – довольно сказал Раззак.

– Вы его обыскали? – спросил Хаттаб с подозрением.

– Сейчас, амер, – с готовностью отозвался Хуссейн.

Он тут же ощупал карманы прапорщика и вынул из его бокового кармана пистолет.

– Это твой? – спросил переводчик.

– Мой.

– Карашо, – сказал Хуссейн, который уже поднабрался русских слов.

Затем из внутреннего нагрудного кармана прапорщика он извлек пачку долларов, перетянутых красной резинкой.

– Твой?

– Мои.

– Карашо, – сказал Хуссейн.

Остекленевшими глазами Репкин наблюдал, как его баксики скрылись в чужом кармане.

– Э, – сказал переводчик, – не надо, не волновай.

Ты наш, деньги тоже наши. Верно?

Раззак перевел слова Хуссейна Хаттабу, и тот сыто зареготал.

– Давай поговорим с другими, – приказал он Раззаку, не удержался и положил ему на плечо тяжелую руку Хаттаб внимательно осмотрел на пленных и обнаружил у одного из них типичные тюркские черты – узкий разрез глаз, широкие скулы, жесткие упрямые волосы.

– Спроси, кто он, – приказал Хаттаб Раззаку.

– Амер спрашивает, как тебя зовут? – сказал тот по русски.

– Нури.

– Нуралла, Нурмухаммад, Нурали или Нураддин?

– Какая разница?

– Для безбожника может её и нет, но для верующего она велика. – Раззак возмутился невежеством пленного. – Нураала – свет Аллаха, Нурмухаммад – свет пророка Мухаммада, Нурали – свет имама Али, Нураддин – свет веры. Понимаешь разницу?

– О чем вы болтаете? – нетерпеливо спросил Хаттаб. Тот объем русских слов, который он приобрел в Чечне, не позволял ему понять всего, о чем говорил переводчик с пленным.

– Я выяснял, великий амер, как правильно звучит имя этого отступника.

– Он что, мусульманин?

– Да, амер.

– Откуда?

– Из Башкирии, амер.

– Дайте ему автомат, – приказал Хаттаб. – Если он убьет всех этих неверных, я прощу его и возьму в отряд. Объясни ему мою волю, Раззак.

Раззак, презрительно улыбаясь, перевел слова Хаттаба. От себя он присовокупил объяснение, что если пленный не повинуется, ему отрежут башку первому, чтобы неверные русские свиньи видели, что их всех ждет.

– Согласен? – спросил Раззак.

Сил ответить словами у Нури не хватило, и он смог только кивнуть.

– Дайте ему оружие, – приказал Хаттаб.

Нури взял автомат, который ему протянул худой араб с нездоровым румянцем на щеках, и первым делом отщелкнул магазин. Рожок был пуст.

Нури отбросил ненужную железку, и она звякнула, упав на камни.

– Оружие без патронов не стреляет, – сказал он переводчику. – Решили надо мной посмеяться? Хрен вам!

Хаттаб расплылся в довольной улыбке, тряхнул бородой, кокетливо заплетенной в косички как у хеттского жреца. Кивнул своим.

– Дайте ему заряженный.

Бородатый круглолицый араб отсоединил магазин от своего «калаша» и протянул Нури. Тот вставил рожок в гнездо. Потом передернул затвор, вогнал патрон в патронник. Осторожный Хаттаб сразу отошел и встал за спиной парнишки. Тот направил оружие на прапорщика.

– Значит, ты был их подтиркой, собачье дерьмо?!

Автомат громким стуком отмерил расход всего трех патронов.

Репкин схватился за живот обеими руками, так будто старался зажать все дырки, из которых вместе с кровью уходила его жизнь.

Он умер, так и не поняв, насколько мудрее его был старый еврей, решивший хотя бы на две минуты приостановить военную машину, чтобы сделать свой бизнес. Во всяком случае для него этот капитал был бы честным и чистым, без крови на каждой банкноте.

Это был бы капитал, который сберег нескольких людей, не убитых, не искалеченных на мгновение прекращенной войной.

Ничего не понял Репкин в жизни, ничего не понял перед смертью, а уж после неё понять что-либо не дано никому.

Хаттаб плотоядно захохотал. Он знал, что расправа со своими не спасет жизнь солдата. Не страх за свою шкуру превращает правоверного в моджахеда, а только вера в Аллаха, которой у этого выкормыша безбожья не было и не будет.

– Давай, давай других! – прерывая паузу, подтолкнул солдата словами старательный переводчик.

– Даю! – закричал Нури голосом, полным отчаянья и решимости.

Сделав правой ногой шаг назад, он развернулся лицом к арабам. Не поднимая оружия, прямо с руки от живота полоснул длинной очередью по толпе бородачей, которые с интересом ожидали конца представления. Первые пули попали в переводчика, сбили его с ног, отбросили на спину… Внезапный огонь застал бандитов врасплох. Никто из них даже не попытался вскинул оружие… Промахов Нури не сделал… Хаттаб выстрелил солдату в затылок. Но это произошло уже в тот момент, когда автомат Калашникова, выжрав полный рожок патронов умолк.

В воздухе пахло пороховым дымом и свежей кровью.

По натуре араб никогда не был бойцом. Выйди против него кто-то с кулаками один на один, Хаттаб не продержался бы и одного раунда. Он вырос и заматерел в расправах над безоружными.

Он пьянел, когда понимал, что жертва не окажет сопротивления, что властен над её душой и телом.

Его мозги отключались, когда он чуял запах крови.

Он мгновенно заводился, глаза расширялись, руки начинали дрожать от возбуждения, сердце билось бешено, как в минуты сладострастного обладания женщиной.

Не было таких мук и издевательств, которые бы не испробовал на своих пленниках араб, состоявший из алчности, злобы и похоти.

Он с азартом перерезал человеку горло, макал в горячую липкую кровь пальцы с куцыми грязными ногтями и мазал лица сообщникам, приобщая их к кровавому беспределу.

Он вспарывал животы, извлекал наружу кишки. Вот, мол, смотрите, какие муки уготованы отступникам веры в мусульманском аду – джаханнаме.

Опустив автомат, Хаттаб зашелся в истерическом крике:

– На куски! Режьте их на куски! Пластайте ножами!

А сам подскочил к уже мертвому Нури и долго бил его ногой в лицо, превращая его в кровавое месиво… Три дня и ночи, проведенные группой Полуяна в горах, с ночевками на голой земле у трескучего костра, отделили её глухой стеной от того, что принято называть цивилизацией. После запрета бриться, все обросли щетиной, камуфляж приобрел не хватавшую ему помятость и пропах смолистыми запахами дыма.

Каждое утро начиналось с обязательных марш бросков по кручам.

Ярощук уже втянулся в пробежки. В тот раз он двигался головным по тропе, которая от родника змеилась по склону среди цепких кустов терновника и забиралась все выше и выше. За ним на удалении в несколько шагов бежал Резванов.

Неожиданно Ярощук обо что-то споткнулся и ему под ноги из кустов выкатилась пустая консервная банка. Ярощук инстинктивно подпрыгнул и остановился.

– Откуда она тут? – спросил он с подозрением, поднял жестянку и посмотрел на нее. Посмотрел на этикетку. – Надо же, это наша.

Вся группа уже подтянулась к Ярощуку и собралась вместе.

Таран взял протянутую ему жестянку и передал Полуяну. Тот потряс банкой, в которой загремели положенные внутрь камешки.

– Все, мужики, – сказал Полуян хмуро. – Одного человека мы потеряли. Не начиная войны. Это мина растяжка. Единственное, что спасло нас – Столяров по моему указанию прикрепил поводок не к гранате, а к банке… – Господа генералы, – сказал Столяров насмешливо, – на этих тропах нужно забыть привычки городского асфальта. Эти горы не ждут альпинистов.

Это стреляющие горы. Здесь надо ходить не ногами, а в первую очередь глазами. Мины-растяжки – вещи гнусные. Их ставят на разных уровнях. На низком, когда рассчитывают, что поводок заденут ногой.

Как то было в сегодняшнем случае. А среднем, чтобы поводок оказался в метре – метре двадцати над землей. Ночью и на лесных тропинка такую мину подрывают грудью. Наконец, третий вариант.

Поводок растягивают на высоте около двух метров.

Сюрприз срабатывает, когда бронетехника задевает растяжку антеннами. Всех, кто сидит на броне, поражают осколки. Хороший минер может поставить две гранаты с разных сторон дороги и закрепить поводок к кольцам чек обоих… – Двинулись дальше, – подал команду Полуян. – Головной – Резванов.

Так они прошли свои дневные десять километров и после обнаружения очередной мины меняли направляющих.

Теперь каждому стало ясно, почему вчера Столяров все время шел позади и постоянно отставал от группы. Он успел понаставить на тропах столько сюрпризов, что к обеду у всех асфальтовая беспечность уступила месту внимательности и осторожности.

Вечером у костра Полуян подвел итоги вольной жизни туристов и объявил:

– Завтра выступаем.

Они отправились в путь едва забрезжил рассвет.

Впереди шли два автоматчика – Столяров и Резванов, за ними семенил караван ишачков, который вел Бритвин. Колонну замыкали Полуян, Ярощук и Таран.

Вдоль склонов хребта Кад протекают две речки – притоки Андийского Койсу: с северной стороны – Тиндинская, с южной – Хварши. Истоки обоих в ледниках западного плеча Богосского хребта, который тянется от границы с Грузией вглубь Дагестана и служит водоразделом двух Койсу – крупных притоков Сулака – Андийского и Аварского.

Полуян решил вести группу по северным склонам Када, вдоль русла Тиндинской.

К вечеру они успешно выполнили задачу первого дня – сделав крюк, обошли стороной перевал Аридамеэр, по которому проходила торная дорога, перевалили Богосский хребет, спустились с него на западную сторону и вошли в леса, которые тянулись о Андийского Койсу. Если судить по карте, их маршрут е превышал пятнадцати километров, но подъемы и спуски увеличили расстояние почти вдвое.

Полуян был доволен: его команда могла бы идти даже быстрее, но людей сдерживали ишаки.

Старательные животные с поклажей на спинах, двигались по горам с осторожностью, и подгонять их не имело смысла. Рассчитывая скорость ордера – походного строя кораблей, за основу берут скорость самого тихоходного судна. Полуян, намечая маршрут дня, имел в первую очередь способности ишаков.

На исходе дня они подошли к лесному массиву.

Этот лес рос не для людей, а только для себя самого. Деревья здесь прорастали из семян, ростки их пробивались наружу сквозь сумрак, создаваемый кронами старых гигантов, крепли и незаметно набирали силу. Приходило время и старики, не дававшие ходу молодой поросли, гибли на корню, умирали и оставались торчать, вздымая голые ветви к небу, как руки, молящие о пощаде. Древоточцы тут же начинали работы. Они прогрызали множество тайных ходов под морщинистой броней коры, пожирая вкусные ля них части древесины. Дятлы в красных шапочках, не переставая стучали носами по коре, пробивая в поисках прожорливых червей множество дыр, расширяя щели.

Постепенно кора трескалась и опадала. Ветры доламывали то, что основательно подгрызли пожиратели древесины. Старожилы, немногим не дотянувшие до полного века, падали, окончательно уступая поле жизни молодому, быстро набиравшему силы подросту.

Идти по такому лесу трудно, и Полуян вел группу по опушке. Так было удобней и сохранялась возможность при острой необходимости быстро свернуть в чащу, укрыться в лесу.

По мере того, как склон уводил людей все выше и выше, лес начинал редеть, уступая место альпийскому лугу. Трава здесь росла густая и буйная, доходя людям до пояса. Но постепенно пологий склон стали сжимать камни, выступавшие из земли и трава становилась все ниже ростом и росла только в прогалах между скалами.

Они поднимались все выше и выше. С каждым шагом крутизна требовала все большей затраты сил.

Мало того, что людям приходилось самим одолевать высоту, они вынуждены были тащить за собой ишаков. Утомленные подъемом животные в полной мере испытывали кислородное голодание. Они то и дело упрямо останавливались и, опустив морды, судорожно дышали. Бока их, мокрые от пота, тяжело вздымались и опадали.

К полудню они вышли к горной реке. Прозрачный, весело шумевший на перекатах поток сжимали с обеих сторон сырые каменные отвесы. Казалось, вода рядом – свежая, вкусная, только пей и пей, но добраться до нее, чтобы напиться не так-то просто.

Последние пять-десять метров спуска к ложу реки стояли глухими неприступными стенами. Спуститься к воде можно было лишь на канате.

Бритвин, после того как они прошли по карнизу около часа, остановился и сказал с восхищением:

– Во Баб-эль-Манеб! У воды и от жажды умрешь, не напьешься. Кто пить хочет?

Оказалось пить хотели все.

– Эх, ребята! Чтобы вы без меня, – сказал Столяров. Он достал из вьюка брезентовое ведро из которого поил ишачков, привязал к ручке веревку.

Вода была холодной и удивительно вкусной.

Полуян с усмешкой подумал, как быстро в горах отлетают от людей предубеждения цивилизации:

никто не выразил неудовольствия тем, что ведро в одинаковой мере послужило им и ишакам одновременно. Все они уже ощущали себя единой командой.

Ночевали на пологом склоне горы, покрытом кустарником. Костра не разводили. Поднялись с рассветом, поеживаясь от холода.

Высота и вчерашний большой переход не оказали существенного влияния на людей. Видимых признаков усталости Полуян ни в ком не замечал. Это его порадовало.

После завтрака они навьючили ишаков и тронулись в путь.

Идти пришлось в гору, пологий тягучий склон которой покрывал редкий буковый лес… Двигались медленно. Передвигаться в горах так, как привыкли к этому горожане, где спешка и толчея подгоняют людей к бессмысленной гонке, заставляя их бежать за троллейбусами или к закрывающимся дверям вагонов метро, Полуян не мог позволить ни себе, ни товарищам. Он всячески старался помочь им отбросить городские привычки и принять неторопливый ритм жизни горцев. Конечно, можно было достичь водораздела и быстрее, но что даст выигрыш в полчаса, если на восстановление затраченных сил потом потребуется в два раза больше времени?

Особенно хорошо людям отучиться от спешки помогали ишаки. Маленькие лошадки двигались по склону осторожно перебирая ногами и никакие силы не могли заставить их шагать быстрее.

Полуян с интересом наблюдал за Бритвиным, который на первых порах все же пытался подгонять свою длинноухую команду, но в конце концов был побежден спокойствием и упрямством ослов и смирился, приняв темп, навязанный ему животным.

Чем ближе они подходили к перевалу, тем Полуян острее замечал, что начинает нервничать. Нет, он не испытывал страха, но в нем росла напряженность.

Он попытался разобраться в том, что его тревожит и понял: причина беспокойства в неопределенности, которую таила в себе обстановка на перевале. В глухой местности вероятность встречи с людьми была ничтожной. Но если где-то в округе имелся хотя бы один отряд боевиков, то умный и осторожный командир мог посадить на перевале секрет.

Полуян поднял руку. Не произнося ни слова, двумя указательным пальцами как регулировщик движения качнул вперед, показав Столярову и Резванову, что им следует уйти вперед.

Предосторожность оказалась не лишней.

Некоторое время спустя Резванов вернулся к отряду.

– Справа по другому склону горы примерно в километре от нас движется группа людей.

Полуян вместе с Резвановым вышли на гребень. Оттуда в бинокль отлично просматривал противоположный склон и долина, лежавшая у его подножья.

Судя по всему отряд составляли опытные вояки.

Несмотря на то, что местность позволяла им идти плотной группой, отряд растянулся в колонну по одному, строго выдерживая дистанции.

– Раз, два, три, – считал людей Полуян. – Двадцать два, двадцать пять, двадцать восемь… Замыкали колонну шесть вьючных лошадей, которых цугом по две вели в поводу погонщики и боевое охранение из трех человек, вооруженных пулеметом и автоматами.

Ни миномет, ни граната, ни пулеметная очередь, с какой бы стороны ни прицеливаться, существенного урона такой группе нанести не могли.

– А ведь у нас с ними одна дорога, – сказал Резванов. – Они туда же, куда и мы. Что станем делать, командир?

– Думать.

– Ситуация, – сказал Столяров, наблюдавший за колонной дольше других. – Это явно не наши.

Ввязаться с ними в бой, хуже не придумаешь. Один против пяти – что-то не вдохновляет. А если сообщить нашим?

– Наши, это кто? – спросил Полуян.

– Выйти на Шалманова. Объяснить ситуацию.

– Нет.

– Почему?

– Мы не можем раскрывать себя, раз. У нас нет позывных Шалманова и кодовых таблиц, два… Наконец, я не могу ставить под удар наше дело, – Полуян говорил неторопливо, старательно подбирая слова. – Что это боевики, которые идут в Чечню через Дагестан сомнений не может быть. Нас они не видят, это точно. Судя по всему, они свернут к какому-нибудь аулу. Мы возьмем южнее и уже через день о них забудем.

– И все же, – сказал Резванов озабоченно, – двадцать восемь боевиков с вооружением, втянутых в пешие переходы – сила серьезная. Я согласен, это явно не отряд врачей без границ. Разогнать такую компашку не мешало бы… – Нет, – твердо отрезал Полуян. – Уходим южнее.

Мы с ними разойдемся.

Они изменили маршрут: не переваливая хребет быстро стали уходить на юг.

Для маскировки слегка углубились в буковый лес.

Вдоль опушки двигался только разведозор.

Первым сигнал тревоги подал Бритвин. Он заметил человека, который находился впереди метрах в двадцати. Он небольшими бросками передвигался вдоль кромки леса и явно был насторожен.

Об этом свидетельствовало его стремление быстро преодолевать прогалы между деревьями.

Оказавшись под укрытием ствола, человек замирал, вытягивал шею, осторожно оглядывал склон. В правой руке он держал короткоствольный автомат, хотя ни разу не сделал попытки нацелить его во что либо.

Бритвин огляделся, стараясь понять нет ли поблизости других людей. Ничего подозрительного не заметил.

Приняв решение, Бритвин затаился за стволом векового бука с бурой потрескавшейся корой и замер в ожидании.

Человек медленно приближался. Он ступал, едва поднимая над землей ноги, словно скользил по льду, при этом не создавал никакого ума. Теперь Бритвину стало ясно, что их отряд не замечен.

В том, как ему предстояло поступить Бритвин ни мгновения не сомневался. Он приготовил боевой нож, плотно сжал ладонью рубчатую рукоятку так, чтобы рука оперлась в крестовину… На войне грань между жизнью и смертью чрезвычайно тонка, но разные люди видят и воспринимают её по разному.

Артиллерист, посылающий смертоносные снаряды на несколько километров вглубь территории противника, не видит ни разрушений, ни рук и ног, которые разбрасывают по сторонам мощные взрывы.

Снайпер, выцеливающий врага в оптический прицел и даже видящий как тот падает, не может быть уверен в том убил ли он человека или нет.

Иное дело спецназовец, несущий смерть на острие своего ножа, вынужденный бить в упор, ощущающий сопротивление чужого живого тела, слышащий хруст чужих связок и костей.

За солдата, ведущего дистанционный бой, решения принимает его командир, который берет на себя ответственность за чужую смерть в момент, когда подает команду «Огонь!»

Спецназовец, разведчик, диверсант принимают решения сами и переложить ответственность за них на кого-то другого у них нет возможности.

Неизвестный, стронув сухую листву ногой, обутой в кроссовку, миновал дерево, за которым затаился Бритвин.

Секунда и тот увидел чужую спину, плотно обтянутую зеленой выцветшей на солнце курткой ветровкой. Вложив всю силу в удар, Бритвин в стремительном рывке ударил рукояткой ножа в затылок неосторожному автоматчику.

Привести сраженного ударом Бритвина человека удалось только после десяти минут беспрерывных стараний реаниматора Ярощука.

Пленный оказался чеченцем из глухого горного аула Хуландай. Русским он владел на уровне «твоя моя не понимай» и допрос проводил Резванов.

Чеченец, которому не было и двадцати, явно не был готов к происшедшему и не сразу понял, что с ним. Молчаливые бородатые люди, склонившиеся над ним, туман в голове после оглушающего удара, вопросы, которые задавались на отличном южном диалекте чеченского, заставили парня решить, что произошла ошибка.

– Я шел вас встречать, – сказал он слабым голосом.

Резеванов сразу понял свое преимущество и спросил:

– Ты из какого отряда? Кто командир?

– Майор Астемир Везирханов, – сказал парень.

– Тебя самого как зовут?

– Саду, господин.

– Ты шел так, Саду, что мои люди приняли тебя за чужого, – объяснил происшедшее Резванов.

– Я остерегался, господин.

– Куда тебе приказано нас отвести?

– Здесь неподалеку есть пещера. Там для вас запасы еды и боеприпасы.

– Их охраняют?

– Да, там нас ждут два человека. Ширвани и Юсуф.

– Так мало?

– У них засада перед узким карнизом, амер. Двоих с пулеметом и винтовкой там достаточно, чтобы сдержать сто человек.

Сломала игру нетерпеливость Тарана.

– Что он там лопочет? – спросил он Резванова, и Саду, должно быть поняв все, замолчал.

– Кто тебя за язык тянул?! – вспыхнул Резванов. – Он же нас за своих принял!

– Во, Баб-эль-Мандеб! – Бритвин расстроено хлопнул себя руками по ляжкам. – Ты хоть что-то из него вытянул?

– Именно кое-что, – сдержав раздражение ответил Резванов. – Что теперь делать с ним?

Полуян взял правую кисть парня и ощупал указательный палец. На второй фаланге нащупал фасолину ороговевшей кожи. Такую мозоль набивают стрелки, которым приходится регулярно палить из автоматов.

– Скажи ему, пусть помолится, – сказал Полуян Резванову. – Больше мы для него ничего сделать не можем.

– Аллах акбар! – помертвевшими губами проговорил Саду.

Ширвани, боевик из аула Тазбичи, уже вторую войну не выпускал из рук снайперскую винтовку.

Великий кормчий китайцев Мао Цзэдун говорил, что винтовка рождает власть. К власти Ширвани не стремился, но вот деньги, которые ему приносила стрельба, брал охотно. Именно с винтовкой в руках он обрел для себя и двух рабов, которых он держал дома в подвале новой усадьбы, которую построил для всей семьи Шовхаловых.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.