авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
-- [ Страница 1 ] --

Труды • Том 188

Министерство культуры Российской Федерации

Санкт-Петербургский государственный

университет культуры и искусств

Деятели книги:

Михаил

Николаевич Куфаев

(1888-1948)

Сборник научных трудов

по материалам 15-х Смирдинских чтений

Санкт-Петербург

2010

1

Сборник научных трудов «Деятели книги: Михаил Нико-

УДК 002.2

лаевич Куфаев (1888-1948)» по материалам 15-х Смирдинских ББК 76.1 чтений издается по решению Редакционно-издательского со Д39 вета Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств.

Рецензенты:

В.С.Крейденко, доктор педагогических наук

, профессор В.В.Брежнева, доктор педагогических наук, профессор Под редакцией И.А.Шомраковой, доктора филологических наук, профессора Деятели книги: Михаил Николаевич Куфаев (1888-1948) : сб. науч. тр.

по материалам 15-х Смирдинских чтений / под ред. И.А.Шомраковой ;

Д вступ. ст. И.А.Шомракова, Н.К.Леликова, В.А.Петрицкий, А.Ю.Самарин ;

С.-Петерб. гос. ун-т культуры и искусств. – СПб. : СПбГУКИ, 2010. – 268 с. – (Труды ;

т. 188).

ISBN 978-5-94708-130- Сборник «Деятели книги: Михаил Николаевич Куфаев» (1888-1948) вклю чает статьи по материалам докладов традиционной международной конференции «Смирдинские чтения» регулярно один раз в два года, проводимые кафедрой би блиографоведения и книговедения СПбГУКИ. В 2009 году конференция проводи лась в 15-й раз и была посвящена двойной дате: сто двадцатой годовщине со дня рождения и шестидесятилетию со дня смерти одного из основоположников отече ственной книжной науки - Михаила Николаевича Куфаева. М.Н.Куфаев был про фессором нашего учебного заведения в 20-30-е послевоенные годы. В его научных трудах заложены основы научных исследований кафедры. Материалы сборника раскрывают различные аспекты жизни и деятельности Михаила Николаевича;

про блемы современного книгоиздания, книгораспространения и библиографии. Все представленные статьи дают новое знание так как включают неизвестные ранее факты и материалы и новое их осмысление. Авторы - крупные ученые из разных учебных, научных заведений, библиотек Петербурга и Москвы.

УДК 002. ББК 76. Д ISBN 978-5-94708-130-5 © Федеральное государственное образовательное учреждение высшего профессионального обра зования «Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств», И.



А. Шомракова Продолжение традиций Михаил Николаевич Куфаев – один из основоположников тео рии книговедения ещё в начале 20-х годов читал в Ленинградском государственном библиотечном институте лекции по истории книги, а в 1946—1948 году в этом же институте был избран профессором и заведующим кафедрой истории СССР и продолжал читать лекции по истории книги на кафедре библиографии, руководил аспирантами, занимавшимися библиографоведением и книговедением. Михаил Николаевич, по сути, заложил основы книговедения и истории книги на кафедре библиографоведения и книговедения С.-Петербургского гос. университета культуры и искусств. На протяжении 60-ти лет учёные кафедры продолжают и развивают сформулированные им направления книговедческой науки. В научном наследии М.Н.Куфаева просматриваются несколько основополагающих акту альных (вплоть до настоящего времени) проблем всего комплекса книжного дела, имеющих вполне практическое значение: совершен ствование издательского и книготоргового дела, развитие чтения, пропаганда книги, роль библиографии в формирова нии книжного репертуара, деятельности издательств и книгораспространения, сво евременной и полной информации о книжном деле, изданных книгах и, как основной результат, доступность книги любому человеку, вос питание читателя.

Михаил Николаевич считал, что решение практических книжных задач невозможно без создания теории, раскрывающей проблему книги как социального и психического феномена. Книгу и книжное дело он рассматривал в комплексе, в неразрывном единстве и не только в реальности, но, и это особенно важно и сформулировано именно им, в их исторической эволюции. Взгляды, теоретические новации М.Н. Куфаева современники воспринимали далеко не всегда положительно, подчёркивая его немарксистские взгляды, указывая на эклектичность и исторические неточности. Возможно, в 20-е—30-е годы, когда вышли его основные теоретические и исторические книговедческие труды, его критики были в чём-то правы1. Но вре мя показало непреходящую ценность научного наследия учёного, и сегодня книговедческая наука развивается, во многом, по пути им проложенном. В первую очередь это характерно для уже упоми навшейся кафедры библиографоведения и книговедения и книговедов Российской национальной библиотеки и Библиотеки Российской Академии наук. В принципе можно говорить о Петербургской шко ле книговедения, сформировавшейся на основе научного наследия М.Н. Куфаева.

Рассмотрим, как развиваются сегодня основные научные на правления М.Н. Куфаева на кафедре библиографоведения и книгове дения.Санкт-Петербургского гос. университета культуры и искусств.

Проблема феномена книги разрабатывалась учеником М.Н. Куфаева доктором филологических наук, профессором И.Е. Баренбаумом при менительно к современным технологиям. Иосиф Евсеевич одним из первых рассматривал вопросы, связанные с электронной книгой, её соотношением с книгой традиционной, бумажной. Массовая книга как особый вид книги в 20-е годы и её роль в приобщении к чтению основной массы населения России: рабочих и крестьян – явилась предметом исследований доктора филологических наук, профессора И.А. Шомраковой и ряда аспирантов кафедры. Но одно из основопо лагающих аспектов научных исследований Михаила Николаевича не нашло полноценного развития не только на кафедре, но и в целом в книговедении. Что такое книга, каковы её типологические черты как особой составляющей культуры, общества, человека? В конце 20 – начале 21 века стала активно развиваться наука – документоведение.





В числе изучаемых ею объектов находится книга. Документоведы исходят из концепции: книга – особый вид документа, сохраняющий и передающий информацию. В принципе, данное утверждение не противоречит позиции М.Н. Куфаева, но с точки зрения «классиче ских» книговедов нуждается в более точных дефинициях.

На кафедре в течение многих лет изучалась история читателя, что имеет прямое отношение к теории М.Н. Куфаева: «книга и мас сы», «книга и общество и государство»2;

здесь уместно вспомнить работы И.Е. Баренбаума, И.А. Шомраковой, доктора филологиче ских наук профессора А.В. Блюма, аспирантов и известные выпуски сборников по истории читателя3. Теоретические и практические проблемы взаимодействия книги и общества, книги и государства рассматривались на международных конференциях «Смирдин ские чтения»4. Одной из дискуссионных теоретических проблем книговедения, в течение многих лет, были вопросы о составе нау ки, её предмета, объёкта, методов исследования, специфики и за кономерностей. Михаил Николаевич выдвинул теорию интегра ции: единой комплексной науки «книговедение». В трудах И.Е.

Баренбаума и И. А. Шомраковой его позиция нашла подтверждение и дальнейшее развитие. И.Е. Баренбаум и И.А. Шомракова счи тали, что книговедение – единая наука, включающая собствен н о к н и го в е д е н и е, и с т о р и ю к н и г и, б и бл и о т е ко в е д е н и е и библиографоведение. Эта единая метанаука имеет общий пред мет — книжное дело;

общий объёкт – книга – общество. Каждая входящая в книговедение наука имеет свою специфику, напри мер библиотековедение изучает часть книжного дела – библиотечное и книгу и читателя как объёкты библиотечной деятельности. Книговедение имеет специфические методы исследования, используемые во всех, вхо дящих в него дисциплинах, каждая из которых обладает и собственными методами. Но, так же как и во времена Михаила Николаевича, данная теория вызвала ожесточённую дискуссию. Непримиримыми против никами единой науки выступили теоретики библиотековедения и би блиографоведения. Дискуссия не привела к каким либо конструктивным результатам и библиографоведение и библиотековедение по-прежнему считаются самостоятельными научными дисциплинами.

Историзм исследования книги, книжного дела в зависимости от «времени и места» их бытования и развития, в зависимости от социо-культурных обстоятельств, условий – основа историко книговедческой концепции М.Н. Куфаева. Изучение всех аспектов книжного дела не только в статике, но и в динамике отчётливо просматривается в исторических работах М.Н. Куфаева. Исто ризм – одна из основных черт Петербургской (Ленинградской) книговедческой школы в целом и кафедры библиографоведения и книговедения, в частности. Учёными – книговедами кафедры соз даны основные труды по всем аспектам истории книги в России:

демократическая книга (И.Е. Баренбаум), книжное дело советского периода (И.А. Шомракова), книжное дело в Европе (И.Е. Барен баум, И.А. Шомракова), США (И.А. Шомракова), Африки (И.А. Шомракова), Японии (И.А. Шомракова). Ими же разра ботаны и обобщающие монографии 5. Книговеды кафедры док тор исторических наук, профессор П.Н. Базанов и И.А. Шомрако ва первыми с 1994 года стали разрабатывать новое направление историко–книжных исследований – изучение книжного дела Русского Зарубежья6.

Новым, и также впервые в книговедении, направлением являются исследования истории цензуры. Данное направление также можно считать развитием традиций М.Н. Куфаева, утверждавшего, что необ ходимо исследовать книгу и книжное дело в контексте взаимоотноше ний с государством. Цензура – один из существенных моментов такого взаимоотношения. Работы доктора исторических наук, профессора Д.А. Эльяшевича и А.В. Блюма явились абсолютно новаторскими и открыли новые аспекты существования книги, роли государства в книжном деле и соотношения власти и читателя7.

Историческим исследованиям учёных кафедры в полном соот ветствии с заложенными М.Н. Куфаевым принципами присущи:

скрупулёзный анализ фактов, отсутствие заранее определённой кон цепции, на которую факты «нанизываются». Напротив, концепция «вытекает» из исследуемых фактов и такое отношение к материалу обеспечивает непредвзятость анализа и достоверность выводов.

Особенностью научной школы кафедры можно считать и обраще ние к новым аспектам истории книги и книжного дела. Как было сказано выше, подавляющее большинство исследований открывает новые направления книговедческой науки. Исторические исследова ния учёных кафедры основаны на изучении архивных документов.

Такая позиция учёного дает новое знание, делает исследование репре зентативным, вводит в научный оборот новые факты, материалы и тем самым открывает новые возможности для дальнейших штудий.

Даже из такого краткого анализа научной школы Кафедры стано вится очевидным продолжение и развитие направлений, сформули рованных в трудах М.Н. Куфаева.

Подробнее см.. Баренбаум, И.Е. Избранное / И.Е. Баренбаум, М.Н. Куфаев (1888—1948. – М.:

Книга, 1981. – С.

Цит. по Баренбаум, И. Е. Указ. соч. – С.15.

История русского читателя. Вып. 1—4. — Л., 1973, 1976, 1979, 1982.

В 2008 году состоялись 15 Смирдинские чтения, посвящённые Михаилу Николаевичу Куфаеву.

Баренбаум, И.Е. Французская книга. – М., 2006;

Баренбаум;

И.Е. Всеобщая история книги.

4.1—4 / И.Е. Баренбаум, И.А. Шомракова. – СПб., 1997—2004. – 4 вып.;

Всеобщая история книги. Учебник. – СПб. : Профессия, 2005. – 367 с.;

Тоже. – 2-е изд. перераб. и доп. СПб. :

Профессия, 2008. – 391 с.;

Шомракова, И.А. Книжное дело в развивающихся странах Африки:

учеб. пособие / И.А. Шомракова. – Л.: ЛГИК. – 1991. – 18 с.;

Баренбаум И.Е. Книга и книжное дело за рубежом. Вып.1 Книга и книжное дело в капиталистических странах: учеб. пособие / И. Е. Баренбаум, И. А. Шомракова. – Л.,1990. – 120 с.

Базанов, П.Н. Книга русского Зарубежья / П.Н. Базанов, И.А. Шомракова. – СПб., 2001. – 108 с.;

тоже. – СПб., 2003. — 110 с.;

Шомракова, И.А. Издательское дело Русского Зарубежья (1918—1940) /И.А. Шомракова // Издательское и библиографическое дело Русского Зарубежья:

учеб. пособие. — СПб., 1999. – С. 31-60. ;

Базанов П.Н. Издательская деятельность политических организаций русской эмиграции (1917—1988) / П.Н. Базанов. – СПб., 2004. – 431 с.

Блюм, А.В. За кулисами «министерства правды» / А.В. Блюм. – СПб.,1994. – 319 с.;

Советская цензура в эпоху тотального террора 1929—1953. – СПб., 2000. – 313 с;

Как это делалось в Ленинграде: цензура в годы оттепели, застоя и перестройки 1953-1991. – СПб., 2005. – с.;

Запрещённые книги русских писателей и литературоведов 1917—1991: Индекс советской цензуры с комментариями. — СПб., 2003. – 404 с.;

Эльяшевич, Д.А. Правительственная политика и еврейская печать в России 1797—1917: Очерки истории цензуры / Д. А. Эльяшевич. – СПб.

– Иерусалим, 1999. – 792 с.

Н.К. Леликова Михаил Николаевич Куфаев и Российская книжная палата Михаил Николаевич Куфаев (1888—1948) был личностью не заурядной, поэтому его труды привлекали и привлекают присталь ное внимание – и в 1920—1930-е гг., и в наше время. При этом если в 1920-е гг. к ним проявляли интерес, на них ссылались, их цитировали, то в 1930-е гг. практически ни одна работа, касающаяся книговедения, не обошлась без критики книговедческой концепции М.Н. Куфаева.

Его упрекали в идеализме – как ученого, дерзнувшего утверж дать божественность происхождения книги, в метафизичности – создал метафизические надстройки над наукой в виде «философии книги» и «философии книговедения», в приверженности взглядам В. Виндельбанда и Г. Риккерта – их разделение на науки о природе и науки о духе М.Н. Куфаев использовал в своих трудах в то время, когда общепризнанной становилась марксистская классификация наук. Практически ни одна работа второй половины 1920-х и осо бенно 1930-х гг. – И.В. Владиславлева, А.Г. Фомина, П.Н. Беркова, И. В. Новосадского, украинских книговедов – М.А. Годкевича и К. А. Довганя не обошлась без весьма суровой, а главное – необъ ективной критики концепции М.Н. Куфаева.

Период его творческой активности был весьма недолгим – 1920-е гг., но и за это время он сделал немало: им опубликовано около 50 статей и 4 монографии: «Проблемы философии книги» (Л., 1924 г.;

переиздана: М., 2004), «Библиофилия и библиомания» (Л., 1927;

переиздана: М., 1980), «История русской книги в XIX в.» (Л., 1927;

переиздана: М., 2003), «Книга в процессе общения» (Л., 1927:

переиздана: М., 2004).

Таким образом, интерес к творчеству М. Н. Куфаева, как мы видим по переизданиям его работ, усилился в последнее время – в 2000-е гг., и это не случайно: проблематика его трудов весьма разнообразна и актуальна и в наши дни. Он занимался конструированием системы книговедения, в том числе формированием его теоретических и методологических основ;

разрабатывал проблематику философии книги, философии книговедения, библиосоциологии – отдельных дисциплин, входящих в его систему книговедения. Он изучал про блемы истории книги, библиофильства, привлекало его внимание искусство книги;

он подробно разработал теоретические и мето дологические основы библиографии в ее связи с книговедением, обосновав понятие «библиографическая система»;

наконец, он за нимался проблемами зарубежной библиографии, и в 1934 г. Россий ская центральная книжная палата издала его книгу «Иностранная библиография».

Следует отметить, что связи М. Н. Куфаева с Книжной палатой были весьма тесными еще с начала 1920-х гг. Как известно, Россий ская книжная палата была основана в Петрограде в 1917 г. и ее первым директором стал известный филолог и библиограф С. А. Венгеров.

По его рекомендации в 1919 г. М. Н. Куфаев был принят на работу в Книжную палату в должности ученого библиографа. Сохранившие ся в ЦГАЛИ СПб. материалы деятельности Палаты 1920—1921 гг.

свидетельствуют, что М. Н. Куфаев, как и другие ее сотрудники, при нимал весьма активное участие в деятельности этого учреждения, в частности неоднократно командировался на Кубань и на Кавказ для того, чтобы обеспечить Палату выходившими там печатными мате риалами (в первую очередь книгами), доставка которых в Петроград в условиях гражданской войны была затруднена.

В 1920 г. Книжная палата переводится в Москву (хотя точнее было бы говорить, что в Москве создается новое учреждение – Российская центральная книжная палата – РЦКП), а в Петрограде на базе Россий ской книжной палаты создается Научный институт книговедения, в котором М.Н. Куфаев вплоть до конца 1924 г. работал заместителем директора (после смерти С.А. Венгерова директором стал академик Н.К. Никольский). В 1920—1921 гг. М.Н. Куфаеву неоднократно приходилось выезжать в Москву для согласования самых разных вопросов (и в первую очередь распределения обязанностей между двумя учреждениями) с администрацией РЦКП (ее директором в 1920—1921 гг. был Б.С. Боднарский, а с ноября 1921 г. по сентябрь 1931 г. – Н.Ф. Яницкий). Видимо, к этому времени относится уста новление дружеских отношений М.Н. Куфаева с Б.С. Боднарским и особенно с Н.Ф. Яницким.

Материалы о связях М.Н. Куфаева с РЦКП сохранились в Научно библиографическом архиве Российской книжной палаты (НБА РКП).

С 1 марта 1922 г. М.Н. Куфаев становится штатным представителем РЦКП в Петрограде1 и уже 13 ноября 1922 г. представляет подробный отчет о своей работе с петроградскими издательствами и типогра фиями по получению обязательного экземпляра произведений печати для РЦКП, а также о распределении обязательного экземпляра книг среди крупнейших книгохранилищ города – Библиотеки Академии наук (БАН), Российской публичной библиотеки (ныне – Российская национальная библиотека), Библиотеки Петроградского университета и Института книговедения2.

В 1927 г., с 23 июля по 23 сентября, М.Н. Куфаев был направлен Книжной палатой в командировку в гг. Казань, Свердловск, Омск, Новосибирск, Томск, Иркутск, Читу, Хабаровск, Владивосток «для проверки выполнения полиграфическими предприятиями, издатель ствами и контрольными органами декретов Совнаркома и инструк ций Народного комиссариата просвещения, а также обследования книгохранилищ, получающих обязательные экземпляры» 3. В отчете Куфаев пишет: «За время командировки в Сибирь и на дальний Вос ток мною было обревизовано в указанных городах 43 типографии, что составляет 95% типографий в этих городах и около 75% всех типографий Сибири и Дальнего Востока…» 4. Цифры впечатляют, а сам текст отчета Куфаева позволяет получить представление о состоянии книжного дела и библиографии в Сибири и на Дальнем Востоке в 1920-е гг.

В 1928 г. также по заданию Книжной палаты Куфаев был направ лен за границу для того, чтобы 1) ознакомиться с постановкой дела в области научного изучения книги во Франции, Германии и Бельгии, изучить задачи и новейшие течения в теории и практике книговедения и библиографии, 2) познакомиться с современными достижениями книжного дела на международной выставке «Pressa» в г. Кельне и 3) присутствовать на конференции Международного библиографиче ского института, которая была назначена на 17—18 сентября 1928 г.

В командировке он находился с 4 августа по 28 сентября, при этом в Германии – две с половиной недели и месяц во Франции, в Бельгию не попал из-за сложностей с визой.

Пространный отчет на 40 машинописных страницах, хранящийся в НБА РКП, дает возможность весьма обстоятельно ознакомиться с результатами зарубежной поездки М.Н. Куфаева и его выводами и предложениями. Вот некоторые из них:

«I. Книговедение в нашем понимании этого термина чрезвычайно распылено за границей. Однако база для построения науки книгове дения во Франции и, особенно в Германии достаточно подготовлена … организацией кафедр и курсов в высших школах и специальных институтов … разрабатывающих наряду со специальными и общие вопросы книжного дела».

Отметив, и реклама, и вопросы переплетного дела лучше постав лены на Западе, чем в СССР, Куфаев замечает, что, например, госу дарственной библиографии «не приходится учиться чему-либо ни в Германии, ни во Франции;

она стоит выше у нас, чем в этих странах, и по полноте регистрации, и по точности описания…».

Любопытно замечание по поводу теории библиографии:

«VIII. Теория библиографии в СССР стоит выше, чем за гра ницей, где задачи и функции библиографической дисциплины не размежеваны от тех же в других дисциплинах, где отсутствует теория внутренней библиографии, методика аннотаций, теория рекомендательной библиографии … нет специальных библио графических курсов».

Пишет он в своем отчете и о десятичной классификации, и о «полном указателе всех русских книг», отмечая, что стремление к его составлению в СССР «идет параллельно со стремлением в западных странах и в МБИ составить универсальный библиографический ре пертуар всего мира»5.

Ряд материалов, хранящихся в Архиве Книжной палаты, касают ся сотрудничества М.Н. Куфаева с издававшимся Книжной палатой в 1929 г. журналом «Библиография». Так, в декабре 1928 г. Куфаев пишет, что согласен на работу в редакции журнала в качестве одного из редакторов и вносит предложения относительно материалов, ко торые следовало бы публиковать в «Библиографии»6. И именно для публикации в этом журнале он написал рецензию на монографию М.Ф. Яновского «О книге». Рецензия осталась неопубликованной (т. к. в конце 1929 г. журнал перестал издаваться) и в настоящее время хранится в Научно-библиографическом архиве Российской книжной палаты7.

После ухода Н.Ф. Яницкого в 1931 г. директором Книжной палаты становится Василий Иванович Соловьев. (Он занимал этот пост по 22 ноября 1937 г.). К 1933—1934 гг. относится переписка Куфаева с администрацией Книжной палаты по поводу издания его книги «Иностранная библиография». Так, в письме от 3 января 1933 г.

В.И. Соловьев писал: «С некоторым опозданием, но зато внимательно и подробно ознакомился с Вашей интересной и ценной работой по истории и современному состоянию библиографии за границей … прочитал Вашу работу с большим удовольствием и … пользой.

Необходимость в такой книге бесспорна, и надо принять все меры к скорейшему выходу ее в свет»8. Однако уже 22 декабря 1933 г. он пишет несколько иное: «Дорогой Михаил Николаевич! Вы не очень уже ругайтесь за предисловие от редакции. Издавать Вашу книгу вне серии мы не могли, а, включая ее в «пособие по библиографии», мы должны были обязательно снабдить редакционным предисловием.

… Очень хотелось бы, чтобы Ваша книга, наконец, как можно скорее вышла в свет»9.

В.И. Соловьев не случайно оправдывался перед Куфаевым.

Серия «Пособия по библиографии и библиографической технике»

выходила под редакцией В.И. Соловьева и Е.И. Шамурина, и книга М.Н. Куфаева вышла в этой серии как выпуск 6. В предисловии «От редакции» (оно опубликовано без подписи, однако можно предпо ложить, что его написал Е.И. Шамурин), с одной стороны, говорится о том, что книга М.Н. Куфаева восполняет пробел в обстоятельной справочной литературе по истории зарубежной библиографии, что она «представляет большой интерес и ценность для советского би блиографа как пособие, дающее громадный, до сих пор еще не со бранный фактический материал», а с другой стороны, отмечено, что книга имеет ряд недостатков.

«Несмотря на то, что автор старается представить историю раз вития библиографии на фоне общекультурного состояния и экономики соответствующих эпох, книга не дает настоящего марксистского ана лиза развития библиографии капиталистических стран. … Появлением работы М.Н. Куфаева отнюдь не снимается вопрос о необходимости разработки библиографами СССР марксистско ленинской истории библиографии и критики существующей би блиографической практики капиталистических стран в свете учения Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Только через эту критику должно идти усвоение нами технических и методических достижений лучших образцов иностранной библиографии»10. Можно не сомневаться, что автору не могло понравиться подобное предисловие.

Книга М.Н. Куфаева была подписана в набор 31 марта 1934 г., а 1 ноября 1934 г., уже после выхода из печати, в Книжной палате со стоялось ее обсуждение. Материалы, сохранившиеся в Архиве Книж ной палаты, не дают возможности понять, что послужило поводом к данному обсуждению, но можно предположить, что инициатором об суждения выступил К.Р. Симон, нашедший, как он считал, множество неточностей в книге М. Н. Куфаева;

председателем этого заседания был А.Д. Эйхенгольц. Сводка замечаний К.Р. Симона и ответов М.Н.

Куфаева дает возможность увидеть, что недостатки книги М.Н. Ку фаева не столь уж очевидны, как это представлялось его оппоненту.

Так, К.Р. Симон утверждал: «Автор крайне непоследователен: он сделал попытку характеризовать влияние Французской революции на французскую библиографию. Почему же он отказывается делать это с английской революцией и английской библиографией?» Ответ М.Н.

Куфаева: «Учитываются явления, сказавшиеся на ходе [развития] всей иностранной библиографии». В данном случае, видимо, следу ет согласиться с М.Н. Куфаевым, т. к. идеи французских книжников и те библиографические меры, которые были приняты ими в эпоху Французской революции по упорядочению колоссального массива национализированных книг действительно оказали особое влияние на ход всемирной истории библиографии, чего нельзя сказать об английской революции.

Замечание К.Р. Симона: «Инкунабулы и палеотипы трактуются широко: до 1525 г.;

до второй половины XVII в.». Ответ М.Н. Куфае ва: «Инкунабулы и палеотипы для Германии и Италии – до 1500 и до 1600;

для прочих стран разные сроки;

для России не может быть инкунабулов до 1500 г., русские инкунабулы с 1564 г. и кончая острож скими изданиями. По этому вопросу – громадная литератера…».

В данном случае вновь следует признать правоту М.Н. Куфаева.

Кроме замечаний К.Р. Симона, имеющих содержательный харак тер, были сделаны другими оппонентами замечания идеологического и политического характера. Так, Ф. Я. Зимовский нашел следующие недостатки в книге М.Н. Куфаева: «1. О материализме нет ни слова.

2. Нет критики теории (библиографии). 3. Где корни библиографии?

4. Апология децимальной системы. 5. Все, даже кризис, на потребу библиографии». Ответ М.Н. Куфаева: Оппонент плохо читал книгу».

А.Д. Эйхенгольц: «1. стр. 6: Библиография и экономика – неува жение к читателю? 2. Зачем на стр. 161 упоминаетcя Apollinaire?

3. Читает первые две фразы заключения и делает вывод: неправильна история, нет причин и следствий. 4. Вообще нет движения вперед».

Ответ М.Н. Куфаева: «Не серьезное и не вполне корректное высту пление, особенно если принять во внимание, что оппонент был пред седателем»11. Следует заметить, что в условиях, когда происходила перестройка советской науки на принципах марксистско-ленинской идеологии, оппоненты М.Н. Куфаева стремились оценивать его труд в аспекте новых веяний, и от Михаила Николаевича потребо валось большое мужество, чтобы держаться на этом обсуждении с достоинством и не вступать в заведомо бесплодную дискуссию.

Реакция последовала незамедлительно. В Архиве хранится письмо А.Д. Эйхенгольца следующего содержания: «В Государственную Книжную палату В.И. Соловьеву и Е.И. Шамурину. Уважаемые това рищи, считаю необходимым обратить Ваше внимание на совершенно недопустимую форму, в которую облек М.Н. Куфаев свой ответ на доклад К.Р. Симона и развернувшиеся по его докладу прения. … Мое выступление касалось более серьезных вопросов, чем это пред ставляется М.Н.. Я отмечал … ошибки (с позиций марксистско ленинской методологии) в освещении исторических вопросов ино странной библиографии и вульгарность изложения.

К сожалению, М.Н. вовсе не записал моих указаний на неудо влетворительный подбор источников по соцально-экономическим вопросам и грубейшие ошибки в характеристике ряда источников.

Указание М.Н. на мою некорректность оппонента, являвшегося вместе с тем председателем, считаю совершенно необоснованным.

Мое выступление действительно содержало прямую, резкую критику книги, которую я и сейчас считаю неудовлетворительной. Но это была критика, продиктованная единственным желанием, выяснить качество книги М.Н. Ответ М.Н. на выступление Ф. Зимовского считаю также недопустимым. Ф. Зимовский касался существенных недостатков книги, и жаль, что М. Н. оставил их без внимания. … Настоящим обращением … я хочу лишь еще раз подчеркнуть, что книга М.Н. Куфаева была признана собранием 1/XI с. г. действи тельно неудачной книгой, страдающей существенными идеологи ческими и техническими дефектами, и, со своей стороны отмечаю, что та форма, которую избрал М.Н. для ее защиты, совершенно не допустима»12.

Видимо, следствием этого обсуждения явилась рецензия К.Р. Симона на «Иностранную библиографию» М.Н. Куфаева, которую он опубликовал в журнале «Книга и пролетарская рево люция»13.

Повторив свои содержательные замечания (без учета возражений М.Н. Куфаева), К.Р. Симон сделал следующий вывод: «…Книга М.Н.

Куфаева – немарксистское произведение. Слабые попытки автора связать историческое развитие библиографии с ходом общего истори ческого развития, пожалуй, только затуманивает общую зависимость автора от концепций буржуазных библиографов»14.

Подобное высказывание было бы не удивительным, если бы К.Р. Симон был младшим современником М.Н. Куфаева, однако К. Р. Симон на год старше Куфаева (годы его жизни: 1887—1966), и, следовательно, он – человек той же эпохи, его мировоззрение формировалось в те же годы, что и мировоззрение М.Н. Куфаева, поэтому можно предположить, что приведенное здесь высказыва ние о книге М.Н. Куфаева (которая, конечно, книгой марксистской не была) могло определяться конъюнктурными соображениями, а, возможно, и стремлением устранить научного конкурента в данной, очень интересной области знания.

Что касается фактических замечаний К.Р. Симона по книге М.Н. Куфаева, то, конечно, они требуют обстоятельного глу бокого анализа и, если не касаться идеологической подоплеки, могут расцениваться как профессиональный спор двух весьма уважаемых специалистов в области иностранной библиографии.

Да и сами их труды – «Иностранная библиография» (1934 г.) М.Н. Куфаева и «История иностранной библиографии» (1963 г.) К.Р. Симона имеют свою специфику. Труд Симона – это, несо мненно, классический труд, тщательно документированный и выверенный, которым можно пользоваться и как справочником.

В нем развитие библиографии показано главным образом через характеристику самих библиографических трудов, появившихся в разные времена и эпохи, т. е. через логику развития библиографии как таковой. Даже каталоги, в том числе и печатные каталоги ряда библиотек, К.Р. Симон оставлял вне сферы своего внимания, считая, что отношения к библиографии они не имеют. И уже затем, в случае необходимости, библиографические явления соотносились с обще историческими событиями.

В труде Куфаева развитие библиографии связывалось не только с историческими событиями, но и с эволюцией книги, развитием книжного дела, многоообразными книжными явлениями: он при влек в своей монографии значительный материал по истории книги и книжного дела, истории библиотек, истории науки и культуры, что некоторым исследователям казалось лишним в подобном труде.

Какой из этих подходов более обоснован методологически, пусть судят конкретные исследователи в зависимости от целей, с которыми они обращаются к этим трудам.

В заключение следует подчеркнуть, что труды М.Н. Куфаева в наши дни по сути переживают второе рождение (в начале ста тьи уже упоминалось о их переизданиях в 2000-е гг.). При этом и издатели, и авторы вступительных статей находят для себя такие аспекты в творчестве нашего выдающегося предшественника, та кие повороты мысли, о которых ранее никто не писал и которые ранее исследователи не обнаруживали. Иными словами, открытие М.Н. Куфаева продолжается, и это отрадно… НБА РКП. Ф. 1. Оп. 19. Д. 1. Л. 1—2.

Там же. Д. 2. Л. 1—3 об.

Там же. Д. 4. Л. 1.

Там же.

Там же. Л. 140—141.

Там же. Д. 7. Л. 2—12.

Там же. Д. 11. Л. 2—9.

Там же. Д. 8. Л. 31.

Там же. Д. 7. Л. 18.

От редакции // Куфаев, М. Н. Иностранная библиография: краткий очерк развития и современное состояние. – М., 1934. – с. III—IV.

НБА РКП. Ф. 1. Оп. 19. Д. 16. Л. 11, 18.

Там же. Л.24—24 об.

Книга и пролетарская революция. 1934. № 12. – С. 124—130.

Там же. С. – 130.

В.А. Петрицкий М.Н. Куфаев – основоположник отечественного библиофиловедения Российские любители книги, создатели знаменитых частных книжных собраний ХIХ века, именовали себя библиографами. Поня тия «библиофилия» («библиофильство») пришли к нам и укоренились на рубеже ХIХ—ХХ вв. Известные книговеды той поры Н.М. Ли совский и А.М. Ловягин, выстраивая науку о книге, фактически не уделили специального внимания такому социокультурному явлению, как частное книгособирательство. Трёхчленная формула книговеде ния, по Н.М. Лисовскому, включала лишь книгопроизводство, книго распространение и книгоописание. А.М. Ловягин, рассматривавший книговедение как «орудие общения людей между собой», полагал, что в комплексную науку о книге должны входить генетика (история книги), статика (описание книги) и динамика (библиотечное дело, библиопсихология и т п.).

Библиопсихология лишь намечала тропу к изучению библио фильства, основывающегося на особом, специфическом отношении собирателя книг, библиофила, к книге в неразрывном единстве двух её ипостасей – духовной сущности и материальном воплощении. В этом плане сыграла значительную роль статья Н.А. Рубакина «Психология книжного влияния» ( 1910).

Характерно, кстати, что и в обозначениях объединений собира телей книг даже начала ХХ века понятия «библиофил», «библио фильство», «библиофильский» отсутствуют, не употребляются.

Так, возникшее в 1903 г. содружество любителей и собирателей книги, ныне обоснованно считающееся первой русской юридически оформленной библиофильской организацией, именовалось «Круж ком любителей русских изящных изданий». И первый в России, по сути, библиофильский журнал, издаваемый членом «Кружка…»

Н.В. Соловьёвым, назывался «Антиквар». Только в 1911 г., когда по нятие «библиофил» вошло, что называется, в обиход, Н.В. Соловьёв начинает издавать журнал «Русский библиофил» (1911—1916).

К 20-м гг. ХХ века издавна, со времён Ярослава Мудрого, быто вавшее на Руси такое социокультурное явление, как собирательство, сохранение и изучение книг в частных собраниях, приобрело обще признанное наименование – библиофилия или в русской огласовке, библиофильство. Не только в столичных городах, но и почти повсе местно возникают библиофильские общества и кружки. Настоятельно даёт себя знать необходимость осмыслить явление, осваивающее всё более широкое культурное пространство. В высшей степени плодот ворной в достижении этой цели оказалась в 1927 г., восемьдесят два года назад, в Ленинграде как издание автора книга Михаила Нико лаевича Куфаева «Библиофилия и библиомания. Психофизиология библиофильства». Она стала первым и фундаментальным камнем, заложенным в основание отечественного библиофиловедения.

Современное библиофиловедение – относительно самостоятель ная научная дисциплина книговедческого цикла, изучающая теорию, методологию, методику, практику, психологию библиофильства и его историю. Основополагающие принципы библиофиловедения и пути его становления как научной дисциплины были сформулированы и намечены в работах М.Н. Куфаева 20-х —30-х гг.

Важнейшей проблемой на этапе становления библиофилове дения выступала задача определения сущности библиофильства.

М.Н. Куфаев впервые в России отметил и охарактеризовал основные сущностные черты этого социокультурного явления. По его мнению, библиофильство, по сути своей, – одна из существенных сторон творческой деятельности человека и человечества: «… только в про цессе творчества коллекционера – библиофила…» осуществляется «…сохранение ценнейших и редких памятников типографского дела и культуры»1.

Не менее важным было и выявление сущностных качеств би блиофила – субъекта творческой деятельности по собиранию, со хранению и изучению книжных памятников культуры. Характеризуя принципиальное отличие библиофила от библиомана, собирающего всё, что попадётся под руку, и библиотафа, скрывающего собранные сокровища от людей и общества, Куфаев формулирует семь основ ных качеств истинного библиофила. Первые два сводятся к тому, что книга для библиофила – «средство, а не цель» и что поэтому он «...стремится, в конечном итоге, путём описания своей коллекции сделать её достоянием культуры и общества». Соотносимы третье, четвёртое и пятое качества библиофила, так как все три выявляют специфику библиофильской психологии: создатель книжного собрания руководствуется не утилитарными, чисто практическими соображе ниями, а сердечным влечением к обладанию желанными книгами;

он любит книгу не рассудочно, но с некоторой долей чувственности и, наконец, «кто, переживая «в процессе любви» облагораживающую и укрепляющую роль книги, прогрессирует в точности и определён ности подбора своей коллекции, имеющей специальное и общекуль турное назначение»2.

Последние два качества, отмеченные М.Н. Куфаевым, особенно существенны, так как в них отражены именно социальные аспекты библиофильской деятельности. Учёный ратует за больший интерес библиофила к содержанию книги, включая и её иллюстративную сторону, нежели к собственно форме, «… памятуя назначение книги – передачу мысли и слова, слитых воедино»3. В этом призыве отчётливо ощутима перекличка с Н.Ф. Фёдоровым, который особенно высоко оценивал присутствие в книге живой мысли автора;

самую же книгу характеризовал как факт истории рода человеческого4.

Седьмое, заключительное, качество сформулировано предельно кратко: истинный библиофил – тот, «…кто проявляет сердечную за ботливость о поддержании, сохранении и спасении исчезающей и потому делающейся редкой книги, сознавая необходимость такого внимания в интересах культуры…»5. М.Н. Куфаев скромно пред полагает возможную неполноту и противоречивость предложенных им выводов и формулировок, но, как показала история, все они, в той или иной степени, вошли в актив современного отечественного библиофиловедения6.

Как видный учёный-книговед М.Н. Куфаев заложил основы библиофильской библиографии. В докладе на заседании ЛОБ от 2 июня 1930 г. учёный отмечал, что библиофильская библиография имеет специфические правила и методы, так как выборочным путём историко-социологически разыскивает, систематизирует и описывает всё, касающееся предмета библиофильского коллекционирования и исследования. По мнению автора доклада, «специфичность библио фильской библиографии обусловливается, во 1-х, особым отбором – объектами описания и, во-2-х, специальными способами самого описания»7. Из приведённых докладчиком соображений необходимо вытекает и специфика библиофильской эвристики, характерные черты которой указаны в одной из работ автора этих строк8.

Единственное, что небесспорно в разработке М.Н. Куфаевым основ отечественного библиофиловедения, это – опора на учение И.П. Павлова в определении мотива библиофильской деятельности.

Любознательность библиофила М.Н. Куфаев дополняет действием инстинктивного безусловного рефлекса цели9. Подобную, но более жёсткую позицию в односторонне физиологическом аспекте занимал в то же время Н.Ю. Ульянинский, автор статьи «О библиофилии» в «Альманахе библиофила»10. Академик И.П. Павлов, первый в истории России лауреат Нобелевской премии, был кумиром не только учёной интеллигенции, но и пользовался благорасположением верховной власти. Думается, некритическое приложение его учения о безуслов ных рефлексах к пониманию мотива деятельности библиофила было своего рода модой. М.Н. Куфаев и сам, очевидно, понимал, что т.н.

«хватательным рефлексом» можно объяснить лишь действия, совер шаемые на уровне инстинкта (сорока хватает блестящие вещи, но затем теряет к ним интерес;

библиофил отыскивает, приобретает желанные книги и не теряет к ним интереса)11.

Историк книги М.Н. Куфаев, закладывая основы библиофило ведения, не мог не обратиться к такой важной составной части этой научной дисциплины, как история библиофильства. Его концепция видится автору этих строк наиболее оптимальной и, если какой-либо научный коллектив в будущем задастся целью создать историю отече ственного библиофильства, лучшего плана по реализации этой высо кой цели не сыскать. История библиофильства, по мысли Куфаева, – это история формирования и перипетий библиофильских собраний;

история жизни и творческой деятельности библиофилов. Сюда же включаются «…изучение явлений библиофильства как особого вида созидательной деятельности…, выяснение отношения библиофилии как особого постижения книги к другим видам и сторонам изучения книги – к истории, социологии, искусству книги, к книговедению в целом и к отдельным его дисциплинам…»12.

М.Н. Куфаев подчёркивал, что создание истории библиофиль ства – дело нелёгкое и для осуществления его необходимы изучение библиофильских собраний, заложивших основы крупнейших обще ственных и научных книгохранилищ;

изучение книгоиздательства и книготорговли, искусства книги, влияния цензуры… Можно указать и на другие существенные, по мысли учёного, аспекты истории би блиофильства, но, думается, наиболее важное из всего сказанного – пристальное внимание историков должно быть уделено, в первую очередь, истории библиофильских собраний и их созидателям – би блиофилам.

Несколько слов следует сказать о «загадке библиофилии». Среди ряда пишущих и рассуждающих о библиофильстве бытует мнение, что библиофилия и библиофильство – различные по содержанию явления. Так, И.К. Григорьев утверждает: «Библиофильство – это социальное явление, применяемый же иногда (подч. нами – В.П.) термин библиофилия обозначает качество отдельного лица – его любовь к книге»13.

Разгадка этой «загадки» проста. В действительности,, библио филия и библиофильство – одно и то же социокультурные явления, а понятия «библиофильство» и «библиофилия» – синонимы. На авантитуле принадлежащего мне экземпляра прижизненного издания «Библиофилии и библиомании» наличествует отлично сохранившаяся авторская надпись: «Библиофилия – источник науки и залог великих свершений. М. Куфаев».

Надпись сделана, по всей вероятности, по просьбе петербургского ленинградского библиофила В.А. Кенигсона (его книжный знак укра шает оборот первой стороны обложки).

М.Н. Куфаев и В.А. Кенигсон были хорошо знакомы. В.А. Кениг сон являлся деятельным членом Ленинградского Общества Библио филов. Существует фото, на котором за спиной М.Н.Куфаева стоит В.А. Кенигсон14. Возникает вопрос: может ли качество отдельного лица стать источником науки и её великих свершений?

Но самое наиубедительнейшее свидетельство синонимичности «спорных» понятий – статья известного библиофила и библиофилове да О.Г. Ласунского в энциклопедии «Книга», которая носит название «Библиофилия, библиофильство»15.

М.Н. Куфаев успешно воплощал свои теоретические построения в практической деятельности. Он был одним из председателей Ле нинградского Общества Библиофилов, а по его ликвидации – Секции библиофилов и экслибрисистов ВОФ и ЛОК. В эталонном издании ЛОБа «Альманахе библиофила» 1929 года (ныне ему исполняется лет) учёный блестяще показал, как следует писать о библиофильском собрании и его творце в статье «Пушкин – библиофил»16. М.Н. Ку фаев в 1947 г., в непростую пору отечественной истории, в канун т.н.

«Ленинградского дела», выступил одним из инициаторов создания в Ленинградском Доме учёных Академии наук СССР научной секции коллекционеров и был единогласно избран первым её председателем:

так в городе на Неве возродилось ныне старейшее в стране библио фильское сообщество17.

К великой горести ленинградских библиофилов 14 февраля 1948 г. Михаил Николаевич скончался. В вестибюле Библиотечного института (ныне – Университет культуры и искусств), в котором пре подавал Куфаев, было вывешено траурное извещение следующего содержания:

«Михаил Николаевич Куфаев.

14 февраля скончался выдающийся деятель советской науки про фессор Михаил Николаевич Куфаев. 30 лет своей жизни он отдал воспитанию советского студенчества. Покойный был редким знато ком истории русской книги, многолетним руководителем Книжной Палаты, перу его принадлежат многочисленные труды по истории русского просвещения. Широкая его общественная деятельность протекала в Ленинградском Доме учёных и в Пушкинском Обще стве. Обаятельный, скромный образ педагога и горячего советского патриота навсегда останется в памяти друзей и учеников»18.

Извещение подписали академики Н.С. Державин и В.В. Струве, будущие академики А.Д. Александров и В.Г. Афанасьев, а также видные ленинградские библиофилы и коллекционеры того времени – С.Н. Доброхотов, В.М. Измайлович, М.С. Лесман, Ю.А. Меженко, Е.А. Румянцев, М.А. Сергеев, Н.С. Тагрин, Ф.Г. Шилов. Н.В. Шип чинский, который сменил М.Н. Куфаева на посту председателя бюро Секции коллекционеров Дома учёных.

Куфаев, М.Н. Библиофилия и библиомания / М.Н.Куфаев. – Л. : Изд. автора, 1927. – С. 72,80;

Хроника Ленинградского Общества Библиофилов. — Л. : Изд. ЛОБ, 1931 – С. 5. Предисловие М.Н. Куфаева.

Куфаев, М.Н. Указ. соч. – С. 82—84.

Куфаев, М.Н. Указ. соч. – С.84.

См. Фёдоров, Н.Ф. Сочинения / Н.Ф. Фёдоров. – М. : Мысль, 1982. – С. 590.

Куфаев, М.Н. Указ. соч. – С. 84.

См. Петрицкий, В.А. Мир библиофильства. Вопросы теории, истории, психологии / В.А.Петрицкий. – М. : Наука, 2006. – С. 15-37.

Хроника… Указ изд. – С. 74.

Петрицкий, В.А. Указ соч. – С. 59—66.

См. Куфаев, М.Н. Указ. соч. – С. 93—94.

См. Ульянинский, Н.Ю. О библиофилии (Факты и мысли) // Альманах библиофила / Н.Ю. – Л. : Изд. ЛОБ, 1929 – С. 38—45.

Петрицкий, В.А. Библиофильство как творчество. Сб. 33 / В.А. Петрицкий // Книга.

Исследования и материалы. – М., 1976. – С. 189 – 190.

Хроника… Указ. изд. – С. 5,6.

Григорьев, И.К. Об одном из принципов библиофильского собирательства // Библиофил. – 2003 – № 1 (7). – С. 9.

См. Леликова, Н.К. Библиофильские взгляды М.Н. Куфаева // Библиофил. – 2001. – № (5). – С. 21.

Л а су н с к и й, О. Г. Б и бл и о ф и л и я, б и бл и о ф и л ь с т во / О. Г. Л а су н с к и й / / К н и г а.

Энциклопедия.– М.,1995. – С. 95.

Куфаев, М.Н. Пушкин – библиофил / М.Н. Куфаев // Альманах библиофила. – Л., 1929. – С.

51 – 108.

Петрицкий, В.А. Секция книги и графики Санкт-Петербургского Дома ученых им. М. Горького РАН / В.А. Петрицкий // Книга. Энциклопедия. – М., 1995. – С. 584.

Из личного архива В.А. Петрицкого.

А.Ю. Самарин Отклики современников на «Историю русской книги в XIX веке» М.Н. Куфаева Можно констатировать, что на рубеже ХХ–XXI вв. все больший интерес вызывает творчество одного из основателей отечественной книговедческой науки Михаила Николаевича Куфаева (1888—1948).

Об этом свидетельствует переиздания его работ1, публикации эпи столярного наследия2, появление новых статей, в которых даются оценки его научного наследия в целом3 или характеризуется его вклад в изучение отдельных вопросов4. Сегодня не вызывает сомнений его статус как крупнейшего ученого, работавшего в сфере книж ного дела. Тем интереснее рассмотреть вопрос о восприятии работ М.Н. Куфаева его современниками, трудившимися рядом с ним в об ласти книговедения, истории книги, библиографии.

Отправной точкой для написания статьи стало знакомство автора с протоколом обсуждения книги М.Н. Куфаева «История русской книги в XIX веке» на заседании 1-й секции Научно-исследовательского ин ститута книговедения при Государственной Публичной библиотеке5.

Оно состоялось 15 февраля 1927 г. По всей видимости, книга увидела свет в самом начале года, поскольку коллеги, выступавшие в прениях, успели ознакомиться с работой.

В тот день в повестке заседания секции истории книги, про ходившего под председательством А.И. Малеина, были: «1. Доклад В.Г. Геймана:

Работа Рукописного Отделения Государственной Пу бличной библиотеки по описанию собрания древнерусских грамот в связи с общим вопросом об описании книг и рукописей. 2. От зыв А.И. Малеина о книге М.Н. Куфаева История русской книги в XIX в. М. 1927. 3. Текущие дела»6. В протоколе имеются исправления внесенные карандашом. Однако в нем сохранились отдельные фак тические ошибки, неизбежные при записи живой речи. В частности, в изложении повестки дня ошибочно указано место выхода книги М.Н. Куфаева.

Ее обсуждение началось с выступления А.И. Малеина, который посчитал «первым делом указать на продуманность издания, служа щего как бы продолжением известной всем книги Либровича.

При всех достоинствах книги, приходится сожалеть, что ряд сведений первоисточников взято автором не из оригиналов, а перепечаток, что естественно не дает надлежащего представления о первоначальном тексте (например, сведения Карамзина в изложении Ключевского).

Ряд хронологических неточностей и несоответствия в цифровых обозначениях (например, дата изобретения литографии, о количестве не сожженных книг Радищева и т.п.) и смешение понятия книги и периодики делают настоящую работу М.Н. Куфаева несколько пре ждевременной.

К минусам работы необходимо прибавить еще недостаточное использование существующих источников и сведений и игнориро вание далеко немаловажных вопросов (так, например, Смирдину уделено всего 3 строчки и то в примечании, о знаменитом словаре Н. Корнилова7 ничего не сказано и т.п.).

Помимо досадных несоответствий статистических данных о книжной продукции и не использования сравнительного метода (сопоставления) их с заграничной продукцией, работа Н.М.Куфава страдает полным смешением имен, отчеств и фамилий деятелей и работников книги.

Неправильны некоторые выводы автора;

например, автор счита ет, что в XVIII в. русские книги будто были недоступны массам, на деле – совершенно наоборот, т.к. аристократы в ту эпоху читали ис ключительно иностранную книгу, чего нельзя не забывать.

Несмотря на эти недостатки, работа М.Н. Куфаева имеет и несо мненные достоинства, выразившееся в намечении методологических проблем. В общем необходимо было бы эту книгу пересмотреть в некоторых частях заново, т.к. та работа, которую взял на себя автор, настолько сложна, что над нею нужно было бы работать не одному, а целой группе лиц, и довольно продолжительное время. Нужно по желать, что эта книга М.Н. Куфаева имела бы успех. Отзыв о книге, со слов докладчика не так суров, сколько мелочен, т.к. знакомство его с другими работами автора заставили его ждать от работы большего, чем мы имеем»9.

Затем в обмене мнениями по сообщению А.И. Малеина выступили А.Г. Фомин и В.С. Спиридонов. В протоколе сообщается: «А.Г. Фо мин считает, что А.И. Малеин не затронул очень многих вопросов, которые должны были быть так или иначе отмечены. К числу таких вопросов оппонент относит терминологию автора, несходную с су ществующими понятиями (например, об определении книги и т.п.), отсутствие методологической продуманности, социологического под хода, который ограничивается лишь общими словами и т.д.

В заключении оппонент считает, что вся книга Куфаева – сплош ная компиляция, что же касается исследовательской работы автора, то ее очень мало, что дает само собою определенную оценку рас сматриваемой книги.

В.С. Спиридонов, поддерживая точку зрения А.Г. Фомина на книгу М.Н. Куфаева, останавливается на рассмотрении ее со стороны использования источников. К сожалению, приходится констатировать, что автор вообще не знал многих существующих работ, так что его компиляция вышла одностороннею.

В общем, по заключению В.С. Спиридонова, работа М.Н. Куфаева ничто иное, как жалкая передача автором содержания только извест ных ему книг, при чем много источников, за незнанием, осталось неиспользованным»10.

Резкость выступавших заставила А.И. Малеина вновь взять слово и заявить, «что, если он и не упомянул в своем отзыве о том, что здесь потом говорилось, то исключительно не из-за того, что это пропустил из невнимания, а из нежелания быть излишне жестоким, какими себя проявили его содокладчики»11.

На этом обсуждение книги М.Н. Куфаева было завершено.

В архивном деле отсутствует полный список лиц, участвовавших в заседании. Он частично может быть реконструирован, поскольку извест-но, что обязанности секретаря исполнял Л.А. Творогов. В пре ниях по докладу Г.В. Геймана выступили: В.А. Беляев, А.Г. Фомин, В.Э. Банк, Д.Д. Шамрай, А.В. Бородин, Б.П. Гущин12. Все они, види мо, были свидетелями дискуссии вокруг сочинения М.Н. Куфаева, но слова не просили. Сам автор рецензируемого труда, очевидно, на заседании не присутствовал. Как известно, в конце 1924 г. он покинул должность помощника директора Института книговедения.

Л.В. Булгакова проаннотировала доклад А.И. Малеина об «Исто рии русской книги в XIX в.» М.Н. Куфаева в обзоре деятельности Института книговедения за 1926—1928 гг. Она писала, что в нем «был подчеркнут ярко выраженный компилятивный характер данной работы, отсутствие в ней исследовательских элементов и социоло гического подхода. С формальной стороны докладчик указал на ряд хронологических неточностей и несоответствий в цифровых обозна чениях, на смешение понятий «книга» и «периодика», на недостаточ ное использование существующих источников. К положительным сто ронам работы М.Н. Куфаева А.И. Малеин отнес продуманность этого издания, служащего как бы продолжением книги Либровича»13.

Приведенные сведения, казалось бы, свидетельствуют о дружном неприятии коллегами «Истории русской книги», подготовленной М.Н.

Куфаевым. Более того, складывается впечатление, что они не без оснований ставили под сомнение его профессиональную компетен цию. Однако для того, чтобы всесторонне интерпретировать данный эпизод, следует учесть общую атмосферу в Институте книговедения тех лет. М.Н. Тищенко, подробно изучившая историю данной научной структуры, отмечает напряженную обстановку, царившую в ней. «За страницами архивных материалов ощутимо брожение, столкновение группировок, недовольство политикой администрации», – пишет она14. Исследовательница приводит обширную цитату из объяснения В.В. Сиповского, возглавлявшего институт в 1924—1925 гг., где, в частности, говорится: «Конечно, нищенское и потому запущенное учреждение, которое, по моему убеждению, ненормально жило с самого начала своего существования, изнемогало от этой бурной вну тренней жизни и ничтожная научная продукция объясняется отчасти этой борьбой, которая, увы, часто принимала не принципиальный, а личный характер. Правление (директор Н.К. Никольский, зам. ди ректора М.Н. Куфаев, ученый секретарь А.М. Ловягин) изнемогало в этой борьбе, так как не встречало поддержки (ни материальной, ни нравственной) со стороны Главнауки и находилось под обстрелом не только «здорового ядра», но и со стороны группы лиц, уже ушедших из института (так называемые «венгеровцы»). В учреждении не было внутреннего согласия, не было единодушия в работе, не было друже ственного сотрудничества»15.

В этой связи нужно сказать несколько слов об участниках обсуж дения «Истории русской книги» М.Н. Куфаева. Основной докладчик член-корреспондент Академии наук Александр Иустинович Малеин (1869—1938) – ученый с огромным диапазоном творческих инте ресов, включающих историю римской литературы, историю книги, библиографию и т.д. Он принимал активное участие не только в науч ной деятельности, но и общественной жизни, являясь членом целого ряда научных обществ. В 1919—1926 гг. А.И. Малеин – президент Русского библиологического общества16. Ученый активно следил за литературой по истории книги, имея свой взгляд на реализацию дан ной темы. По мнению М.Д. Эльзона, «Малеин полагал, что серьезная всемирная и региональная история книги может быть написана только коллективом специалистов»17. В 1920—1930 гг. А.И. Малеин проре цензировал монографии: Н.М. Пакуля «Книга: Исторический очерк»

(Харьков, 1923), «Искусство книгопечатания в его историческом раз витии» (М., 1923) и «История, техника, искусство книгопечатания»

(М.;

Л., 1926) М.Н. Щелкунова, «Книжное дело в России в XIX и ХХ вв.» М.В. Муратова (М.;

Л., 1931). Таким образом, отзыв на книгу М.Н. Куфаева стал составной частью его постоянных размышлений.

Позднее он перерос в опубликованную рецензию, о которой мы ска жем ниже. Занимался он и собственными исследованиями по истории русской книги XIX в. Например, в 1929 и 1930 гг. ученый выступал в Институте книговедения с докладами: «Русская книга в первую четверть XIX века» и «Русская книга во вторую четверть XIX века».

Их изложение было опубликовано18.

Не менее известен среди изучающих книжное дело и Александр Григорьевич Фомин (1887—1939), прославившийся своими библио графическими и литературоведческими трудами, созданием моногра фии «Книговедение как наука» (Л., 1931)19. Однако профессиональным историком книги его назвать трудно. Зато известно о его конфликтных отношениях с М.Н. Куфаевым, сложившихся ко второй половине 1920-х гг. Затрагивающая данный сюжет Н.К. Леликова пишет: «Исто рия дружбы и вражды с А.Г. Фоминым – это особая страница в жизни М.Н. Куфаева, о чем свидетельствуют материалы, сохранившиеся в Архиве Фомина в ИРЛИ. Прекрасно характеризует отношение Куфае ва к Фомину, а равно и характер Фомина, обращение в одном из его писем: «Глубокоуважаемый и капризный Александр Григорьевич!».

Скорее всего, разрыв отношений между ними произошел в 1924 г. – в период совместной работы в Институте книговедения»20. В конце 1924 г. А.Г. Фомин инициировал коллективное письмо заместителю наркома просвещения М.Н. Покровскому с жалобой на руководство Института книговедения, включая М.Н. Куфаева, не обеспечившее участие ленинградских библиографов в I Всероссийском библиогра фическом съезде. М.Н. Куфаеву пришлось несколько месяцев писать объяснения в разные инстанции21. Можно предполагать, что резкость А.Г. Фомина скорее вызвана личным отношением к М.Н. Куфаеву.

Позднее он высказывался об «Истории русской книги» в печати.

Третий персонаж данной истории – Василий Спиридонович Спи ридонов (1878—1952) – более известен как литературовед, изучавший и издававший произведения Л.Н. Толстого, В.Г. Белинского, А.А.

Григорьева. С 1943 г. он заведовал кафедрой русской литературы Ле нинградского педагогического института им. А.И. Герцена22. Будучи учеником С.А. Венгерова, он в 1920-х гг. активно работал в сфере литературной библиографии. В 1920—1922 гг. являлся штатным сотрудником Института книговедения, а в 1926—1928 гг. работал здесь по совместительству. В первый период своего сотрудничества с институтом он, в частности, заведовал библиотекой и архивом С.А. Венгерова23.

О предельно обостренных личных отношениях между М.Н. Ку фаевым и В.С. Спиридоновым свидетельствуют архивные материалы.

22 апреля 1922 г. В.С. Спиридонов обратился в Коллегию Института книговедения с заявлением о том, что он считает свое пребывание в нем «невозможным» и остается здесь временно «до приискания другого места». Он просил снять с него заведывание библиотекой С.А. Венгерова, оставив за ним лишь работу с его архивом. Библио граф писал, что принял решение «вследствие обвинения, брошенно го мне вице-директором Института М.Н. Куфаевым в присутствии многих сотрудников Института, что я ничего не делаю в Институте и занимаюсь «саботажем»24.

В ответ М.Н. Куфаев в тот же день подал свое заявление, опи сывавшее его видение данной ситуации. Ниже мы приводим этот документ, поскольку он имеет отношение не только к характеристике взаимоотношений М.Н. Куфаева и В.С. Спиридонова, но и дает пред ставление об обстановке в Институте книговедения, а также содержит интересные сведения для биографии его автора. Вот его текст:


«В субботу, 22 апреля с.г. в помещении Канцелярии Института, в присутствии проф. Н.Н. Белявского, Е.А. Сазоновой, Е.Е. Сазоновой, Е.Н. Сальниковой и А.Н. Быкова имел место следующий случай.

Ко мне, в то время как я был занят текущей работою, обратился В.С. Спиридонов и в довольно резкой форме спросил: «Зачем же Вы продаете газеты и притом без моего согласия? Вы не можете этого делать без моего согласия;

я член Комиссии, избранной для оценки нужного и ненужного Институту материала и я не позволю, не дам Вам продавать их!» На мое заявление, что ни о какой продаже га зетного материала не может еще идти речь и что, во всяком случае, все, что делается мною, делается с согласия и ведома Правления;

что никто, кроме самого же В.С. Спиридонова, не устранял его из Комиссии, т.к. по отборке ценного и неценного материала работали многие сотрудники, кроме него, – В.С. Спиридонов в еще более резкой форме, чем прежде заявил, без видимой связи с существом дела: «Вы халатно относитесь к своим обязанностям, Вы ничего не делаете! Как Вы справились с перевозкою Бюро, когда Вы были за ведующим биографическим отделом? Вы допустили, что около пакетов с газетными вырезками были расхищены Флеером, в то время как Вы должны бы были все это перевезти в Институт... А здесь...

столяр до сих пор ничего не делает... Работа стоит» и т.д. Я на это возразил, что действовал ранее, когда был заведующим биографич.

отделом по инструкции, утвержденной Коллегией Института и в точности выполнял свои обязанности, что Бюро и его материалов, находящихся в кв. г-ки Правиковской намеренно не касался, т.к. не знал содержащегося там материала и без описи и присутствия лиц, которым ведомо было содержимое Бюро не считал возможным при нимать дела, не имеющие прямого отношения к моей текущей работе, наконец, что отчет за прошлую свою деятельность я давал Коллегии Института, которая и вправе спрашивать меня, а отчет за настоящую деятельность даю Правлению и Совету Института, куда и надлежит В.С. Спиридонову обращаться, ему же отчетов я не должен давать, но если В.С. Спиридонов говорит, что я «халатен» и «ничего не де лаю», то я тоже могу сказать ему: «Вы, говорю тоже тогда ничего не делаете и, мешая работе моей, саботируете в Институте. Есть устав Института, и Вы должны повиноваться и действовать по Уставу, а не вставлять палки в колеса нашей работе своими постоянными придир ками». Вас. Спирид. на это ответил репликами: «Это – нахальство»

и уходя: «Расхищение институтского достояния». Этим закончился инцидент В.С. Спиридонова со мною. И это уже не первый инцидент;

о предыдущих было ранее известно правлению. Уже раньше я заявлял, что работать с В.С. Спиридоновым крайне тяжело. Распоряжениям, исходящим от Правления, он не подчиняется. На просьбу, обращен ную ко всем хранителям вспомогательных учреждений Института сдавать ключи во время своего отсутствия Управляющему делами Института, один В.С. Спиридонов ответил отказом и ключей от библиотеки и архива Венгерова не сдал. Неоднократно это служило помехою в работах Института. Неоднократно В.С. Спиридонов вме шивался в распоряжения по хозяйственной части Института, совсем было расстроил дело с подрядчиком работ по приведению в порядок помещения для Архива, не раз самым резким образом и в присут ствии посторонних свидетелей обращался ко мне с нареканиями на мою работу по уборке Институтских помещений и по разборке материалов. В одном из своих выступлений В.С. Спиридонов гово рил мне, что со времени моего «продвижения» в настоящую долж ность он замечает с моей стороны и со стороны Правления какое-то «генеральство», обидное отношение к б/членам Коллегии и что он давно уже подыскивает себе другое место, вне Института, не желая здесь работать. На заседаниях же Совета В.С. Спиридонов говорил неоднократно, что у него нет веры в Институт и его работу. Попутно В.С. Спиридонов говорил о своем желании, в виду трудности его работ, отказаться от заведывания либо архивом, либо библиотекою, тем более, что он ничего не получает за вторую должность. Склады вавшиеся отношения В.С. ко мне тормозили мою работу, подрывали мой авторитет у служащих и сотрудников и дезорганизовывали всю работу Института. А чаще всего приходилось мне сталкиваться с В.С. Спирид. потому, что во 1-х, я постоянно почти присутствую в Институте, что всем хорошо известно, и во 2-х, в виду явного неже лания В.С. Спиридонова, с самого начала реорганизации Института (с янв. 1922 г.), видеть меня в настоящей должности.

Относительно последнего инцидента, делающего совершенно не возможной мою дальнейшую работу, при сложившихся с В.С. Спири доновым отношениях, по совести и служебному долгу должен сказать следующее. Все мои усилия, совершенно бескорыстные, направляют ся к созданию наилучших условий для работы и жизни Учреждения при данных обстоятельствах. Недавно мною были начаты переговоры, с согласия А.Г. Фомина, о газетных материалах, сложенных в квартире г. Правиковской, откуда были уже В.С. Спиридоновым перевезены наиболее ценные газетные экземпляры (в переплетах) и материалы (картотека) бывш. Бюро. Мною было предложено одному торговцу осмотреть имеющейся там газетный материал, который необходимо было вывозить из квартиры, на предмет его продажи. К сожалению, осмотр этот не состоялся, и дело ликвидации и перевозки до сих пор не подвинулось вперед. Никаких реальных шагов по запродаже, кроме предварительных переговоров, не предпринималось. Несомненно, при благоприятном обороте дела, весь этот вопрос получил бы санкцию Комиссии и Правления, не говоря уже об Управлении Акад. Центра, где известно о наших предприятиях за все последнее время. Следо вательно, упреки В.С. Спиридонова совершенно неосновательны. Не говорю уже об упреках его по моему адресу как бывшего завед. био. библ. отделом. Бюро было вне сферы моего ведения и, не видав его ни разу, не принимая и не сдавая его, я не мог знать ни о содержимом, ни о возможных или невозможных хищениях.

Главное, что заставляет меня стать на путь подачи сего письмен ного заявления, это совершенно невозможные условия спокойной и продуктивной работы при тех нападках со стороны В.С. Спиридонова, которые мною совершенно не заслужены и при тех оскорблениях, которым я и в лице моем Правление Института подвергается. Положе ние было бы проще, если бы В.С. Спиридонов и ранее и теперь имел дело со мною, как частным лицом. Раньше я был склонен толковать так его выпады, и не хотел предпринимать решительных мер, видя корень всего в личной озлобленности В.С. Спиридонова и недоволь ства его лично мною. Но последний конфликт, происшедший при людях, которые, конечно, не откажутся подтвердить все слышанное ими и оскорбления, нанесенные мне, заставляют поставить вопрос в радикальной форме. Я считаю себя ни в чем неповинным и обви нение, брошенное мне в моем халатном и преступном отношении к делу, незаслуженным. Это обвинение должно быть снято. Если В.С. Спиридонов имел дело со мною, как с Членом правления, то, следовательно, и с Правления должно быть снято и В.С. Спиридонов должен быть привлечен к должной ответственности. В дальнейшем же члены Правления должны быть застрахованы от подобных вы ступлений лиц, очевидно, не сознающих всю ответственность слов, которые они произносят и поступков, основательность которых они вряд ли могут доказать пользою и существом дела, а не личными соображениями.

Покорнейше прошу Правление дело это рассмотреть и постанов ление свое вынести в Малый Научный совет в ближайшее заседание, которое должно будет решить вопрос и о дальнейшей моей работе в Институте.

Помощник Директора Института, проф. М. Куфаев»25.

Оба заявления явно писались по горячим следам. Это видно как по многочисленным исправлениям в текстах, так и по стилисти ческим небрежностям. Также можно говорить о высокой степени эмоциональности обоих участников конфликта. В октябре 1922 г.

В.С. Спиридонов покинул Институт книговедения и несколько лет работал в провинциальных вузах. Однако своей обиды он явно не забыл.

Более взвешенное отношение коллег-современников к «Исто рии русской книги в XIX в.» можно увидеть в печатных откликах.

В первую очередь, в двух рецензиях, увидевших свет в 1929 г.

Первая из них принадлежала перу А.И. Малеина и являлась раз вернутым вариантом его выступления в Институте книговедения26.

В ней скрупулезно перечислены более 30 фактических ошибок, касающиеся сообщаемых фактов, используемых статистических данных, выходных сведений цитируемых изданий. Рецензент особо подчеркнул, что многие ошибки и неточности вызваны торопливо стью автора и добавил: «Спешность работы видна и из массы недо разумений с именами и отчествами лиц, упоминаемых в книге, как в тексте, так и в указателе. Некоторые фамилии в этом последнем незаслуженно пропущены, как например, А.С. Поляков (стр. 298 и 302), затем в указателе смешаны декабрист А.И. Одоевский и князь В.Ф. Одоевский, два Покровские, имеющие одинаковые инициалы В.И., москвич и ленинградец (стр. 337);

С.А. Муромцев разделился в указателе на двоих – А. Муромцева и себя самого;

недавно умерший профессор-технолог Н.Ф. Лабзин и в тексте и в указателе превращен в Лабазина;

б. директор Публичной Библиотеки, Корф, и в тексте и в указателе имеет инициалы М.К. вместо М.А.;

художник Брюллов, А., а не Л. (текст и указ.);

Н.А. Полевой получил в указателе инициа лы своего сына П.Н.;

Пекарский не Н.П., а П.П.;

Ламбин В.П., а не В.И.;

Либрович С.Ф., а не В.Ф. (указ.);

Мордвинов не П.С., а Н.С.;

Шибанов не П.И., а П.П.;

известного книгопродавца Смирдина звали не Алексей, а Александр;

наконец, неудобно греческого писателя на зывать просто Флавием вместо Иосифа Флавия»27.

Выводы А.И. Малеина достаточно критичны, но изложены они в предельно корректной форме. Он пишет: «Несомненным достижени ем автора следует признать то, что он вполне правильно наметил ряд методологических задач для своего исследования, вполне правильно указал основной недостаток предшествующих аналогичных трудов, которые носят характер сочинений по истории печатного дела во обще, а «не книги, как таковой, в частности». Но в своем изложении он проявил совершенно излишнюю спешность и торопливость, писал свою историю без всяких собственных подготовительных печатных работ, и потому те части, где он мог более или менее твердо опереться на своих предшественников, вышли у него лучше, чем те, где ему, приходилось прокладывать новые пути. Нельзя предполагать, чтобы автор считал выполненными те широкие задачи, которые ставил себе во введении (стр. 14), а именно: изучить библиографию (по-видимому, автор здесь всецело положился на «Словарь» Мезьер), мемуары, пись ма, каталоги магазинов (сюда бы следовало добавить и библиотек), цензурные пометки, статистические списки – это на первом месте, а на втором «entourage» книги XIX века: типографский станок, бумагу, переплет, мебель, костюмы и даже экономические возможности людей той эпохи (это, по-видимому, следовало бы выдвинуть в этом антура же в первую очередь) и т.д. Для того, чтобы надлежаще усвоить все это одному лицу, ему надо работать, может быть, не одно десятилетие и при том не отвлекаться никакими другими занятиями»28.

Еще одна рецензия была подготовлена М.В. Муратовым (1892— 1957), который в эти годы также активно занимался историей русской книги XIX – начала XX вв., работая над собственной монографией.

Она появилась на страницах самого первого номера журнала «Би блиография». Данный отзыв можно охарактеризовать как формаль ный. Он невелик по объему. М.В. Муратов отметил отсутствие у М.Н. Куфаева интереса к специальным аспектам экономики книж ного дела, недостаточное внимание к анализу деятельности научных издательств, а также выпуску лубочной литературы. Рецензент вы разил сожаление тем фактом, что «автор почти не останавливается на развитии торговли книгопродавцев антикваров, которая интересна в различных отношениях»29. Высказав еще одно замечание, касаю щиеся неточностей в статистических данных за первые годы XIX в., М.В. Муратов перешел к выводам. «Несмотря на указанные недо статки книги, нельзя не быть благодарным ее автору за его попытку изложить историю русской книги XIX века и дать сводку разрознен ных и мало доступных рядовому читателю материалов», – заключил он30. Позднее на страницах собственной монографии М.В. Муратов всего один раз упомянет М.Н. Куфаева, сославшись на приводимую им статистику книгоиздания в 1860—1870-х гг. Оговорив, что эти данные, «несмотря на всю их недостоверность, дают все же какие-то вехи, облегчающие ориентировку»31.

А.Г. Фомин, участвовавший в обсуждении книги М.Н. Куфаева в Институте книговедения, в 1931 г. затронул ее в своей монографии «Книговедение как наука. История и современное состояние». Исто рические аспекты книги его не волновали, он подверг критике две помещенные в ней общие схемы: «Сферы изучения книги и книжные дисциплины» и «Система книговедения»32.

Другой теоретик книговедения Н.М. Сомов (1867—1951) в своей монографии, вышедшей в том же году, упомянул о труде М.Н. Ку фаева в разделе, характеризующем историю книги. По его мнению, в «Истории русской книги в XIX веке» «достаточно полно обрисованы все моменты, характеризующие положение с книгой в данный период.

Одним словом, автор показывает, как внешность и содержание книги эволюционировали в зависимости от социально-экономических фак торов данного века»33.

Наконец, в том же 1931 г. вышла в свет большая статья П.Н. Берко ва (1896—1969) «Развитие истории книги как науки», в которой значи тельное место было отведено рассмотрению взглядов М.Н. Куфаева34.

Если отзывы, описанные ранее, носили характер научной критики, то текст П.Н. Беркова можно охарактеризовать как «идеологический разнос». «Историю русской книги» рецензент рассматривает как практическое осуществление «прежних теоретических рассужде ний» М.Н. Куфаева. Критика сводится к обличению в антимарк сизме и отсутствии классового подхода. Исторические построения М.Н. Куфаева мало занимают П.Н. Беркова. О характере критики можно судить по выводу: «Из приведенных цитат, из их сопостав ления и анализа совершенно явствует, что теория М.Н. Куфаева на сквозь идеалистична, активно враждебна марксизму, реакционна и является продуктом дореволюционного буржуазно-интеллигентского мышления, мышления даже не мелко-буржуазной интеллигенции, а крупно-буржуазной, боящейся, как и сама крупная буржуазия, каких либо социальных наук или хотя бы социальных законов»35.

В 1940-х—1950-х гг. имя М.Н. Куфаева практически не упо миналось в печати36. Возвращение его трудов в научный оборот началось в конце 1950-х гг. Интересно проследить как постепенно трансформировалось мнение об «Истории русской книги в XIX веке»

М.Н. Куфаева, заложенное современниками. Главным пропагандистом вклада М.Н. Куфаева в отечественное книговедение и историю книги стал его ученик профессор И.Е. Баренбаум (1921—2006). Правда, еще в 1964 г. в обзорной статье, посвященной историографии отече ственной книги, он писал: «Исследованию М.Н. Куфаева о судьбах русской книги XIX века не достает социальной глубины, подлинного научного осмысливания и обобщения фактов. Выводы, к которым приходит автор, оригинальны, порою неожиданны, парадоксальны, однако, далеко не всегда убедительны и свидетельствуют не столь ко о глубине научного обобщения, сколько об умении схватывать внешнее, часто случайное сцепление фактов, вне их органической взаимозависимости и взаимообусловленности. В результате, не смотря на обилие интересных сведений о состоянии книжного дела, цензуры, книгоиздательства и книгораспространения, исследование М.Н. Куфаева не создает все же целостного и полного представле ния о русской книге XIX века и во многом остается на подходе к решению этой сложной и ответственной темы»37. Проведя краткий сравнительный анализ монографий М.Н. Куфаева и М.В. Муратова, И.Е. Баренбаум в целом отдает последней пальму первенства.

Обозревая в 1967 г. путь отечественного книговедения за 50 лет советской власти, член-корреспондент АН СССР А.А. Сидоров ото звался о работах М.Н. Куфаева, включая «Историю русской книги в XIX в.», достаточно благожелательно: «Многие труды М.Н. Куфаева выдаются как бесспорно оригинальные. Автор умел думать, если и оказываются его иные мысли парадоксальными. Его стремление осознать книгу как «продукт человеческой психики» по существу оставалось недоказуемым и слишком неконкретным. … В своих многих книгах и статьях был он всегда интересен»38.

Еще несколько лет спустя, в 1973 г. И.Е. Баренбаум дал уже более высокую оценку труда М.Н. Куфаева, представляющего «первый опыт монографического исследования истории книги определенного периода в нашей литературе. Собранный и систематизированный в этой работе обширный материал, несмотря на отдельные недочеты (они были в свое время отмечены А.И. Малеиным), позволяют соста вить достаточно полное представление о состоянии книжного дела, цензуры, книгоиздательства и книгораспространения в одно из наи более богатых фактами и событиями столетий русской истории....

В монографии М.Н. Куфаева есть свой метод и своя концепция. Та кую книгу мог написать только один автор. И этой своеобразностью, а не только наличествующими в ней фактами и выводами, особым «куфаевским стилем», одному ему присущим взглядом на предмет, монография «История русской книги XIX в.» выделяется среди иных книговедческих исследований, живет и будет жить, оплодотворяя науку, являясь ценнейшим источником для каждого изучающего русскую культуру XIX в.»39.

Градус похвал работе М.Н. Куфаева был поднят в предисловии к сборнику его избранных работ, увидевшему свет в 1981 г. В нем прозвучала мысль о том, что «уже давно признан классическим монографический труд М.Н. Куфаева «История русской книги в XIX веке»»40. И.Е. Баренбаум указывает просчеты М.Н. Куфаева: от сутствие архивных источников, широкое использование вторичных данных, игнорирование поэкземплярного метода изучения книги, незначительное внимание к библиотекам и библиографии. Общая же характеристика труда М.Н. Куфаева в самых восторженных тонах:

«Все же автору впервые удалось создать целостную синкретическую картину жизни книги законченной исторической эпохи. И какой!

Такой сложной, противоречивой, богатой фактами и событиями, как русский XIX век! Полотно получилось не без изъянов, как мы видим, но оно было написано широкой кистью, с размахом, эрудированным специалистом, знающим книгу и умеющим ярко сказать о ней. Все эти качества и выдвинули монографию М.Н. Куфаева в ряд ценных историко-книжных эссе, ставшую определенным образом и основой для последующих разысканий историко-книжного характера. К ней возвращаются вновь и вновь историки культуры, общественной мысли, издательского дела: черпая не столько даже факты и кон кретные данные, сколько постигая общий метод исследования, его книговедческий подход, умение ясно очертить предмет и говорить о нем по-своему, самобытно, не сбиваясь на общую историю, историю литературы, искусства, журналистики и проч.» Неудивительно, что в аннотации к переизданию «Истории русской книги», вышедшему в 2003 г. можно прочитать: «Это фундаменталь ный труд по истории, философии, культурологии русской книги XIX столетия. И одновременно – яркое публицистическое произведение, в котором посредством художественно насыщенных образов автор раскрывает многообразные грани бытования книги»42. В кратком по слесловии составителей подчеркивается: «Именно здесь отображен целостный взгляд на диалектику российской книжной культуры XIX столетия. Пожалуй, «История русской книги…» по сей день остается единственным в своем роде трудом по масштабу и широте охвата предмета»43.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 8 |
 

Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.