авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 18 |

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ БУРЯТСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ БУРЯТСКИЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР СО РАН АКТУАЛЬНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ...»

-- [ Страница 3 ] --

Как показывает практика, эти программы обладают большой притягательностью для зрителя. Вообще наличие конфликта – обязательное условие рождения той или иной программы. Так, например, в пособии А.С. Каминского «Вектор замысла. Пошаговый самоучитель тележурналиста» (М., 2007) об этом говорится как об аксиоме: «…вне конфликта, причем конфликта драматургически обостренного, интересный сюжет сделать невозможно» (с. 62). Это означает, что каждая телевизионная передача обязана иметь «драматургически обостренный конфликт». Именно его мы чаще всего наблюдаем по телевизору. В каждой из предложенных телевизионных программ он присутствует обязательно. Программы, ориентированные на скандал, берут за основу противоборство, связанное с нарушением этических представлений («Пусть говорят», «Максимум»). В телевизионной игре это конфликт соперничающих сторон. В художественных фильмах и сериалах конфликт – обязательное условие сюжета. Реалити-шоу также подчиняется этим законам: наблюдать за героями «Дома-2» интересно только в том случае, если в шоу существует обостренное противостояние одних (например, «старичков») другим («новичкам»). Конфликт в программах с «практическим» эффектом основан на выборе. В «Модном приговоре» героине предоставляется возможность выбрать одежду в магазине:

сначала на свой собственный вкус, потом – вещи выбирают специалисты. Конфликт основан на обвинении: героиня одевается плохо. Не менее заметен конфликт в номерах юмористических программ.

Как видим, изображение конфликтных ситуаций – неотъемлемое свойство современного голубого экрана. Другая, не менее важная черта телевидения – изображать «подлинную жизнь». Секрет популярности реалити-шоу именно в этом: зритель желает видеть таких же, как он, людей. При этом важно сохранять условие: каждый желающий может попасть в популярную программу. Многочисленные кастинги на «Фабрику звезд», «Дом-2», «Минута славы» свидетельствуют об этом. Однако телевидение не настоящая жизнь. Телевидение – иное измерение, сказка, в которую попадает человек. Стремление обывателя видеть на экране «простого человека» связано с ожиданием чуда. Вот только что герой, такой же, как я, в программе «Поле чудес» выиграл квартиру в Москве! Это ли не чудо? В некотором смысле процесс отождествления зрителя с героем телешоу становится основой популярности программы. С другой стороны, очень важным является реальность конфликта. В реалити, подразумевает зритель, все конфликты настоящие, не придуманные режиссером, а рожденные жизнью.





Теперь попробуем рассмотреть ситуацию с иной стороны. Почему конфликт и мимикрия под реальность так важны для зрителя?

Когда мы включаем телевизор, мы из человека свободного превращаемся в зрителя, взирающего на мир глазами, которые «выдало» ему телевидение. Оно становится нашим зрением, и превращает нас в соучастника. Но для того чтобы эта роль была для нас интересной, чтобы мы не выключили его (или не переключились на другой канал), телевидение должно завладеть нашим вниманием. А внимание зрителя во многом – инстинктивно. Сегодня с экранов ушли «говорящие головы» политиков, общественных деятелей. Зато на смену им пришли шоумены, умеющие создать перед экраном действие.

Мы, следуя инстинкту, взираем на интенсивное «событие». «Говорящие головы» так не могли. В скандально нашумевших программах «Максимум» и «Русские сенсации» к нездорово яркому конфликту присовокуплен еще и частотный, почти клиповый монтаж.

Здесь важно быстро менять место действия. Вот мы находимся на концерте Аллы Пугачевой, секунду спустя – в коридоре больницы, потом – в операционной, где певица якобы умирала, и вот уже в каком-то кафе перед нами Филипп Киркоров, описывающий как ей было плохо… И все это в течение минуты. Эффект от подобного действия, как от вхождения в разные незнакомые комнаты. Только вошли в одну, не успели оглядеться, как нас вытолкнули во вторую, едва рассмотрели в ней противоположную стену, перед нами распахнули двери третьей… Человеческое внимание стремиться обжить новое пространство, только после этого оно может расслабиться, но этого как раз ему и не дают.

Инстинктивная природа работает и при визуальном восприятии конфликтных ситуаций.

Инстинкт самосохранения заставляет нас напряженно следить за происходящей борьбой, поскольку конфликт может затронуть и его свидетелей.

С другой стороны, наблюдая за конфликтом, человек учится, вырабатывает модели поведения в условиях противоборства. Известны случаи, когда, насмотревшись боевиков и триллеров, зритель выходил на улицу и совершал точно такие же преступления, получившие в научной литературе название «преступления-копии» (Брайант Дж., Томпсон С. Основы воздействия СМИ. С. 107, 194).

Таким образом, телевидение мимикрирует под реальность, убеждая в объективности происходящего, и одновременно берет крайние проявления возможных моделей реальности (убийства, насилие, скандалы, головокружительный успех и т.д.). Ведь именно они особенно сильно способны воздействовать на наши эмоции. В некотором смысле телевещание – тренажер эмоционального переживания, позволяющий человеку приспособиться к возможным изменениям окружающей среды: начиная с драмы неразделенной любви, кончая концом света. Мир голубого экрана не умеет быть обычным, он не терпит будней, он всегда или праздник, или трагедия.

Эту иллюзорную особенность ТВ прекрасно ощущает зритель. Телевизионная реальность не воспринимается всерьез. После федерального выпуска новостей может транслироваться какой-нибудь «мировой блокбастер». Событийная реальность сменяется художественной. И та, и другая отделены от реальной жизни обывателя. Возникает как бы эффект зоопарка. Мы можем смотреть на диких зверей (события), изолированных от нас прочной решеткой (голубым экраном). Мы их видим, но вреда они нам не причиняют.





Оскал льва щекочет нервы, но мы знаем: мы в безопасности. Мы здесь, для того, чтобы развлечься, а не стать обедом голодного гризли. Так же и аудитория видит в телевидении лишь средство развлечения. Но в общем теряется частное. Информационные программы, которые призваны сообщать зрителю о последних событиях в мире, уже большей частью не выполняют своих функций. Рискну предположить, что даже теракт 11 сентября года, вызвавший наибольший эмоциональный отклик в мире, большинством обывателей был воспринят как грандиозное шоу, а не как событие, требующее определенного гражданского действия. В этом смысле прав Ж. Бодрийар, который видит в явлениях современной культуры – симулякр, «пустой» знак, не имеющий означаемого: «Создатель обманки не имеет в виду совпадение образа с реальностью — он производит симулякр, вполне сознавая правила и уловки ведущейся здесь игры: имитируя третье измерение, он ставит под сомнение реальность этого третьего измерения, имитируя и утрируя эффект реального, он подвергает радикальному сомнению сам принцип реальности» (С. 46).

Исследуя современные новости, можно прийти к этому же выводу. В частности, Анатолий Прохоров видит в них субъективную составляющую: «Под видом новостей ТВ транслируют другой продукт – новостное шоу, не нужное или полезное человеку, а интересное ему как зрителю» (с. 109-110).

Таким образом, можно говорить об определенной закономерности восприятия новостей. Федеральные выпуски являются развлечением («новостным шоу»), а местные, «близкие» новости – практически значимой информацией, которая относится к настоящей реальности. В этом смысле любопытен случай, который произошел во время вспышки свиного гриппа в Бурятии осенью 2009 года. Одна студентка по сложившимся обстоятельствам уезжала домой, в деревню. Вернулась в Улан-Удэ в разгар эпидемии. Ее до глубины души поразили не новостные сводки о количестве заболевших в городе, а маски… Ее шок был основан на уже сложившимся телевизионном образе эпидемии свиного и птичьего гриппов. До этого федеральные новости часто рассказывали о вспышках этих заболеваний в других странах, сопровождая кадрами, на которых жители больших городов передвигались по улицам исключительно в марлевых повязках. Так, в массовом сознании сложился символ свиного (птичьего) гриппа – люди в масках. Страх, который испытала девушка, увидевшая этот символ болезни на улицах родного города, основан на смешении двух реальностей: иллюзорной и объективной. Люди в масках – всегда принадлежали миру развлечения, поэтому увидеть его в реальности жизни стало для девушки эмоциональным потрясением. Можно сказать, что массовое сознание в определенный момент мимикрировала под телевизионную иллюзию. Улан-удэнцы, которые традиционно не слишком прислушивались к советам врачей надевать защитные маски во время вспышек гриппа, в этот раз эти маски надели.

Таким образом, приведенный пример может служить иллюстрацией достаточно сильного влияния телевидения на поведение людей. С другой стороны, телевидение давно превратилось в мощнейшее средство развлечения, в котором даже общественно заостренная информация в переживании зрителя сливается с духовной «подделкой», снижающей и потребности, и уровень мышления аудитории.

Следующая черта телевидения постперестроечной эпохи – персонификация.

Медиалица, ведущие и герои телевизионных передач кочуют из одного шоу в другое. Они узнаваемы и популярны. Их известность – залог успеха телеканалов. Все, что они не делают, становится эталоном поведения. Они транслируют раскованность, граничащую с вульгарностью: создавая образ «гламурного подонка» (Павел Воля), светской львицы (Ксения Собчак) и др., они формируют модели успешного поведения у населения (особенно у молодежи). Общей чертой всех этих героев становится крайний индивидуализм, стремление выйти за рамки обычного. Целые каналы посвящают себя великой цели – «раскрутке» новых медиазвезд. В этой индустрии лидирует СТС с его телешоу «Камеди-клаб» и его дочерних проектов: «Comedy Woman», «Убойная лига», «Камеди-батл» и др.

В условиях регионального телевидения эти тенденции просматриваются в меньшей степени, в первую очередь, из-за отсутствия на бурятском телевидении сформированного интереса к местному шоу-бизнесу (да и вообще к местному контенту). Что делает сейчас Инесса Петонова или Булат Цыденешеев вряд ли интересно людям. Аудитория будет смотреть лучше что-то про Ольгу Бузову или Тимати. Это не значит, что в Бурятии нет интересных лиц, характеров и личностей. Это значит, местное телевидение проигрывает борьбу за развлекательный контент. Зритель не привык видеть в местных медиалицах нечто исключительное, т.е. то, чему можно подражать и чем можно восхищаться.

Подводя итог, можно выявить следующие способы телевизионного воздействия на личность:

- конфликтность;

- мимикрия объективной реальности;

- персонификация.

Эти способы способны реализовываться лишь при реализации развлекательной концепции телевизионного вещания. Поскольку собственной концепции пока на местном телевидении нет, то и их воздействие на аудиторию ограничено.

Литература 1. Бодрийар Ж. Соблазн. – М.: Издательство Ad Marginem, 2000.

2. Брайант Дж., Томпсон С. Основы воздействия СМИ. – М.: Издательский дом «Вильямс», 2004.

3. Каминский А.С. «Вектор замысла. Пошаговый самоучитель тележурналиста. – М.:

Эксмо, 2007.

4. Прохоров А. Новости как мистификация // Телевидение: режиссура реальности. – М.: Искусство кино, 2007. С. 108 -113.

ОБ ОПЫТЕ СОЗДАНИЯ РУССКО-БУРЯТСКОГО КОМПЬЮТЕРНОГО ПЕРЕВОДЧИКА Степанов Б.М., Макарова О.Г.

Бурятский государственный университет Вместо предисловия приведем цитату Марии Новиковой, компания ПРОМТ:

«Отсутствие подобных переводчиков (работающих с языками народов России) объясняется просто. Разработка … системы для перевода текстов - сложный проект, требующий согласованного труда лингвистов, программистов, лексикографов. Среди них обязательно должны быть и носители языка - только так можно учесть все нюансы… Специалисты высокого класса во всех этих областях дорого стоят, и нужно четко представлять, насколько произведенный ими продукт будет востребован».

На сегодняшний день лидеры по созданию компьютерных переводчиков ограничиваются несколькими мировыми языками. И это не случайно, так как каждый язык требует собственного уникального подхода. Добавим также, что такие компании преследуют прежде всего свои коммерческие интересы, а потому можно с уверенностью сказать, что интерес с их стороны к языкам народов России появится нескоро, если вообще такое произойдет, по крайней мере в ближайшем обозримом будущем.

Настоящий русско-бурятский компьютерный переводчик является одной из первых попыток создания компьютерного переводчика с флексивного (русский) языка на агглютинативный, каковым является бурятский язык. Сразу отметим, что европейские языки являются флексивными, и. тот же ПРОМТ агглютинативными языками никогда не занимался.

Опять процитируем ПРОМТ: «Текст представляет собой набор слов, связанных между собой определенным порядком. Может показаться, что для перевода текста достаточно просто перевести все слова. Но тогда мы получим никак не связанный между собой набор слов.

Система перевода должна оценивать порядок слов в предложении. А в каждом языке есть еще и свои особенности: обороты, усилительные конструкции, слова с переносным значением и т.д. Поэтому, системы машинного перевода должны учитывать еще и все особенности языков, с которого и на который осуществляется перевод.

Это очень сложная задача, и на сегодняшний день систем машинного перевода, учитывающих все эти факторы, не существует. Поэтому, пока идеального результата от автоматического перевода добиться невозможно».

(Добавим, что, по нашему мнению, если компьютер научится осуществлять идеальный перевод, то это будет уже не компьютер с программой перевода, а настоящий искусственный интеллект.) Бурятский и русский языки относятся не только к разным типам языков по словообразованию (бурятский, татарский, турецкий, суахили – агглютинативные, а русский, английский, французский – флексивные), но и в корне отличаются синтаксически, т.е. построением предложения.

Перейдем к более подробному рассмотрению проблем создания русско-бурятского переводчика.

Первая проблема, которую пришлось решать при создании программы перевода – отсутствие словарной поддержки, т.к. было обнаружено, что, несмотря на наличие достаточного количества двуязычных словарей (русско-бурятских, бурятско-русских), отсутствовал грамматический словарь бурятского языка даже в бумажном варианте.

Решению этой проблемы было уделено (и уделяется) большое внимание и в настоящее время в электронном грамматическом словаре бурятского языка насчитывается около 12 000 словооснов и около 200 тысяч словоформ, которые являются производными от словооснов. Несмотря на довольно внушительное число, мы считаем, что этого крайне мало, и работа над пополнением словаря продолжается.

Назначение данного словаря может быть двоякое: с одной стороны, на его основе возможно проведение морфологического анализа словоформы (т.е. определение части речи и сопутствующих морфологических характеристик), с другой стороны, морфологический синтез, т.е. для леммы (слова в исходной форме) находится по морфологическим признакам нужная словоформа.

Приведем пример морфологического анализа для слова гарнуудаймни, что на русский переводится как «моих рук».

(сущ.) - гар-нуу-дай-мни Склонение: Родительный, аффикс – «АЙ»

Число: Множественное, аффикс – «НУУД»

Притяжание: Личное, аффикс – «МНИ»

Одушевленность: неодушевленное () В приведенном примере видно, что морфологические модели русского и бурятского языков различны. Это в значительной мере относится и к синтаксису.

Выше уже говорилось о том, что синтаксические модели русского и бурятского языков разные, что явилось второй проблемой.

При разработке перевода нами была за основу взята модель неразрывных синтаксических групп, используемая группой «Диалинг». Приведем некоторые такие группы.

Группа «Прилагательное-Существительное», например, красный каменный дом.

Соответствующий бурятский аналог будет таким же – «улан шулуун гэр».

Группа «Генитивная пара», например, дом отца. В данной группе главным словом является слово «дом», что переводится на бурятский как «гэр». Соответствующий аналог на бурятском языке выглядит так - «эсэгын гэр», где «эсэгын» соответствует слову «отца», т.е. происходит перемена мест в данной синтаксической группе.

Группа «Предложная группа», например, в руке. Поиск соответствующей синтаксической конструкции для данной синтаксической группы является сложным процессом, т.к. во-первых, предлогов в бурятском языке нет и им только приблизительно можно сопоставить послелоги, во-вторых, в зависимости от смысла перевод происходит с подстановкой послелога или же определенным падежом бурятского языка. Например, для синтаксической группы «в руке» бурятским аналогом будет «гар соо», т.е. «Послеложная группа», но для синтаксической группы «в Москве» бурятским аналогом будет «Москвада», т.е. в последнем случае послелога, соответствующего русскому предлогу «в»

нет, а само слово переводится дательно-местным падежом бурятского языка. Здесь мы сталкиваемся с необходимостью анализа семантики слов. В данном случае, Москва имеет смысл т.н. локатива и при поиске соответствующих бурятских аналогов предложных групп с локативом в некоторых случаях послелог не используется. И наконец, поскольку предлог управляет падежом в предложной группе русского языка, необходимо было выяснить точное соответствие русских и бурятских падежей, что является нетривиальной задачей, т.к. количество падежей в двух языках разное и интерпретация также разная.

Таким образом, при разработке бурятских аналогов русских синтаксических групп необходимо учитывать порядок слов в таких группах, выявить соответствие русских и бурятских падежей, соответствие глагольных форм, и все это с учетом семантики русских и бурятских слов. В рамках данной статьи мы не будем рассматривать другие синтаксические группы из-за ограниченности объема.

Таким образом, третьей проблемой является семантическая интерпретация слов русского и бурятского языков. В качестве иллюстрации для данного вопроса приведем несколько примеров:

отец идет – эсэгэ ябана, дождь идет – бороо ороно, отец входит – эсэгэ ороно, в руке – гар соо, в Москве - Москвада).

В данных примерах видно, что глагол «идет» может выглядеть в переводимом предложении как «ябана» или «ороно» в зависимости от смысла подлежащего, с другой стороны, бурятский глагол «ороно» может интерпретироваться как «идет» или «входит».

О двух последних примерах (в руке, в Москве) было уже сказано выше.

В заключение надо сказать, что эти проблемы решены и разработан экспериментальный образец русско-бурятского компьютерного переводчика «Сарюун Туяа».

ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ЗВУКОВОГО СТРОЯ ЭВЕНКИЙСКОГО ЯЗЫКА В РЕСПУБЛИКЕ БУРЯТИЯ Афанасьева Е.Ф.

Бурятский государственный университет Исследование поддерживается проектом РГНФ «Звуковой корпус современного эвенкийского языка:

формирование и интерпретация» № 10-04-12178в Эвенки – один из многочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, проживающие в 11 субъектах Российской Федерации, где за ними закреплён статус коренного малочисленного народа [Письменные языки мира…, с. 666]. Живут эвенки и за рубежом: на северо-востоке Китая, Эвенкийском хошуне Автономной Республики Внутренняя Монголия Китайской Народной Республики, в Монгольской Народной Республике. По данным переписи 1982 года в Китае проживает 19398 эвенков, в Монголии – более 2000 [Там же, с.641].

Этническая история эвенков насыщена многочисленными свидетельствами хозяйственных и культурных связей с другими народами. Так, китайцы называют эвенков килин, цилин, о-лунь-чунь (от слова «орочон»), маньчжуры – орончун, орочон, уорончо, монголы – хамнеган (хамныган), западные буряты – калджакшин, татары и якуты – тонгус. В районе озера Байкал эвенки на протяжении тысячелетий жили с монгольскими и тюркскими племенами, продолжительные контакты которых определили, считает В.М.

Наделяев, более поздний период «циркумбайкальского языкового союза» [Наделяев 1989, С.3-4]. Языковые контакты эвенков зафиксированы, согласно данным социолингвистической энциклопедии, со следующими языками: русский, бурятский, кетский, ненецкий, нганасанский, нанайский, негидальский, нивхский, орокский, хантыйский, эвенский, энецкий, якутский [Там же, с. 645].

На территории современной Бурятии, по данным переписи 2002 года, проживают 2334 эвенка. Местами компактного проживания считаются Баунтовский, Курумканский, Баргузинский, Северобайкальский, Муйский районы.

Для сохранения и развития языков народов, в том числе и эвенкийского, в Республике Бурятия создана нормативно–правовая база:

1. Разработан и утвержден Народным Хуралом «Закон о языках народов Республики Бурятия».

2. Действует закон РБ «Об образовании» (1993 г.).

3. Разрабатываются планы республиканских мероприятий по реализации Закона РБ «О языках народов Республики Бурятии».

В 1990-е годы были созданы районные ассоциации эвенков, затем республиканская.

В 2000 году в нее вошла районная ассоциация сойотов, которых признали коренным малочисленным народом России. В начале апреля 2005 г. в г. Улан-Удэ состоялась V отчетно-выборная конференция ассоциации коренных малочисленных народов севера Бурятии. На ней с заявлением о принятии в члены АКМНС выступили хамниганы с.

Мыла Закаменского района, заявившие о себе во Всероссийской переписи населения г. как эвенки–хамниганы, всего 419 человек.

Для приобщения молодежи к традиционным народным промыслам в 90-е годы были созданы центры эвенкийской культуры в селах Алла, Улюнхан, Багдарин, г.

Нижнеангарске, республиканский центр эвенкийской культуры «Арун» в г. Улан-Удэ.

Они проводят ставшие традиционными национальные праздники «Больдёр», «Бакалдын», республиканские конкурсы девушек «Сиилгэн», юношей «Гарпалин», «Искры семейного очага», на которых с каждым годом увеличивается число конкурсантов, что свидетельствует о возросшем интересе населения, особенно молодежи, к национальной культуре своего народа. В марте 2007 года проведен республиканский фестиваль имени первого эвенкийского композитора В.С. Гончикова, который уже второй раз собрал самодеятельных артистов из разных районов республики.

Сегодня в Республике 4 школы, где преподается эвенкийский язык как предмет в начальных классах, в старших классах как факультатив. Родной язык изучается в культурных центрах, в т.ч. в воскресной школе при республиканском центре эвенкийской культуры «Арун» в г. Улан-Удэ.

С 2000 года ежегодно стали проводиться республиканские школьные олимпиады по эвенкийскому языку, победители - школьники 11-х классов имеют возможность вне конкурса поступать на эвенкийское отделение Национально-гуманитарного института БГУ.

В республике еженедельно ведутся радиопередачи студии «Биракан» и телепередачи студии «Улгур» на эвенкийском языке.

С 1991 года в Бурятском государственном университете ведется подготовка специалистов эвенкийского языка и литературы. За 19 лет сделано 15 выпусков, дипломы учителей эвенкийского и русского языков получили более 50 человек. Выпускники работают в школах РБ, Иркутской и Сахалинской областей, Забайкальского края, Эвенкии. В настоящее время на эвенкийском отделении Национально-гуманитарного института БГУ обучаются студенты из четырех районов республики, также Каларского и Тунгокоченского районов Забайкальского края, Катангского района Иркутской области, Нерюнгринского и Алданского районов Республики Саха (Якутия), Тындинского района Амурской области.

С 2005 года по инициативе БГУ проводятся студенческие олимпиады по эвенкийскому языку и культуре эвенков, в которой принимают участие студенты эвенкийского отделения Национально-гуманитарного института БГУ, Института народов Севера РГПУ им. А.И. Герцена и Якутского государственного университета.

Для дальнейшего развития эвенкийского языка большое значение имеет обеспеченность учащихся школ, студентов вузов, учителей всех типов учебных заведений учебниками, учебными пособиями и методическими материалами. Санкт-Петербургское отделение издательства «Просвещение», в последнее время Санкт-Петербургское отделение издательства «Дрофа» выпускают учебники для 1-9-х классов эвенкийских школ. В Республиках Бурятия и Саха (Якутия) издается литература на эвенкийском языке.

Это словари, сборники сказок, пословиц и поговорок, программы, учебные и учебно методические пособия для учащихся школ и студентов вузов.

Вместе с тем, остаются неисследованными особенности говоров эвенков Бурятии.

На сегодня нет научного описания ни одного из этих говоров, ни по одному говору нет диалектологического словаря. После М.Г. Воскобойникова, известного учёного фольклориста, никто больше не проводил фольклорных исследований. Но в последние годы на фольклорные и диалектологические практики в Курумканский и Баргузинский районы стали выезжать студенты эвенкийского отделения Национально-гуманитарного института Бурятского государственного университета. Устные рассказы носителей говоров эвенков Бурятии, записанные студентами во время этих практик, нами используются в исследовательской работы по изучению звуковой строя эвенкийского языка. Звуковые материалы, накопленные в ходе работы, вносятся в корпус звуковых единиц для сохранения и последующего изучения, поскольку отражают современное состояние различных говоров эвенкийского языка, постепенно исчезающих под влиянием исторических, политических и лингвистических факторов. Использование самых современных компьютерных технологий и методик позволят сохранить будущим поколениям наследие предков.

В изучение фонетики любого языка немаловажное значение придаётся экспериментальным исследованиям. Попытка экспериментального анализа эвенкийских гласных и согласных предпринималась эпизодически с начала XX века. Так, первые фонетические исследования звукового строя эвенкийского языка на базе ербогачёнского говора были проведены в начале 30-х гг. ХХ в. М.И. Матусевич со студентами-эвенками [Матусевич 1960]. В этой же лаборатории в начале 60-х годов О.А. Константинова провела экспериментальное исследование долгих гласных при описании полигусовского говора как литературной базы эвенкийского языка [Константинова 1964].

Экспериментальные исследования звукового строя языков народов Сибири и Севера позднее стали проводиться в Лаборатории экспериментально-фонетических исследований Института истории, филологии и философии (ЛЭФИ ИИФФ) СО АН СССР (г.

Новосибирск). Так, экспериментальные методы были использованы М.Д. Симоновым [Симонов 1976a,1976б], Г.В. Гулимовой [Гулимова 1982], Т.Е. Андреевой [Андреева 1988, 2001] в ЛЭФИ ИИФФ АН СССР.

В последние два десятилетия экспериментальные исследования звукового строя эвенкийского языка с использованием новейших методов не проводились. Современные технические возможности комплексного экспериментально-фонетического анализа языкового материала, развитие информационных технологий, широкое внедрение средств компьютерного анализа речи существенно позволяют исследовать звуковую форму. Такие исследования проводятся по языкам народов Сибири, Севера и Дальнего Востока в Лаборатории экспериментальной фонетики Санкт-Петербургского государственного университета. Назрела необходимость и в современном исследовании эвенкийского языка, как его литературной основы, так и его отдельных говоров. В настоящее время проводится комплексный экспериментально-фонетический анализ звукового материала баргузинского говора [Афанасьева 2008, 2010].

Для исследования была использована программа, в состав которой входят слогов, 413 слов, разработанных по принципу: все согласные со всеми гласными.

Материал записан в прочтении четырех дикторов – трёх женщин и одного мужчины – носителей баргузинского говора эвенкийского языка. Дикторами были прочитаны сначала 11 гласных, затем 181 слогов, затем 413 слов в изолированном произношении. Также имеются записи их спонтанной речи.

При подборе дикторов мы учитывали несколько факторов: они наиболее полно используют его в своей повседневной жизни (преподаватель эвенкийского языка в вузе, руководитель республиканского центра эвенкийской культуры «Арун», пенсионер, корреспондент эвенкийской студии «Биракан» ГТРК «Бурятия»);

имеют высшее образование;

ведут активную общественную работу среди эвенкийского населения;

родились в одной местности и проживают в настоящее время в г. Улан-Удэ.

Записи дикторов 1-3 производились на диктофон в изолированном помещении, с диктором 4 – в студии ГТРК «Бурятия». Каждый диктор предварительно ознакомился с материалом. Чтение производилось с листа два раза через интервал 2 секунды. Затем эти записи переписаны на компьютер и оцифрованы. Звуковой материал конвертировали в WAV сигналы. Для анализа использована программа обработки сигналов EDS (Editing Digital Signals). Сначала все записи были прослушаны и протестированы фонетистами и носителями языка. Из всего массива выбраны лучшие варианты.

Одновременно нами ведутся звуковые записи носителей различных говоров эвенкийского языка. В настоящее время под руководством доктора филологических наук, с.н.с. Лаборатории экспериментальной фонетики Института филологических исследований Санкт-Петербургского государственного университета Л.Д. Раднаевой студенты эвенкийского отделения Национально-гуманитарного института занимаются их расшифровкой. И одновременно эти звуковые материалы анализируются при помощи новейших компьютерных программ.

Литература 1. Андреева Т.Е. Звуковой строй томмотского говора эвенкийского языка:

Экспериментально-фонетическое исследование. – Новосибирск: Наука, 1988.

2. Андреева Т.В. Словесное ударение в эвенкийском языке (на материалах эвенков Якутии): Экспериментально-фонетическое исследование. – Новосибирск, Наука, 2001.

3. Афанасьева Е.Ф. Баргузинский говор современного эвенкийского языка // Вестник Читинского гос.ун-та. – №6(51). – Чита: ЧитГУ, 2008.

4. Афанасьева Е.Ф. К вопросу о принципах классификации согласных фонем эвенкийского языка // Вестник Читинского гос.ун-та. – №4. – Чита: ЧитГУ, 2010.

5. Гулимова Г.В. Настройки гласных полигусовского говора эвенкийского языка (по данным рентгенографирования) // Экспериментальная фонетика сибирских языков.

Новосибирск, 1982. Константинова О.А. Эвенкийский язык. Фонетика.

Морфология. Л., 1964.

6. Матусевич М.И. Очерк системы фонем ербогачёнского говора эвенкийского языка на основе экспериментальных данных // Учёные записки ЛГУ. Т.237. Л., 1960.

7. Наделяев В.М. Циркумбайкальский языковой союз // Исследования по фонетике языков и диалектов Сибири. – Новосибирск, 1989.

8. Письменные языки мира: Языки Российской Федерации. Социолингвистическая энциклопедия. Кн.2. М., 2003.

9. Симонов М.Д. Опыт спектографического анализа эвенкийских гласных (На материале баунтовского говора) // Исследование по фонетике сибирских языков.

Новосибирск, 1976а. Симонов М.Д. Относительная длительность гласных в двусложных словоформах эвенкийского языка (На материале баунтовского говора) // Сибирский фонетический сборник. Улан-Удэ, 1976б.

ЛЕКСИЧЕСКИЕ И СИНТАКСИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ВЫРАЖЕНИЯ САСПЕНС В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ Бохиева М.В., Хлызова О.В.

Бурятский государственный университет Саспенс – явление новое в современной лингвистике текста. В переводе с английского ((suspense - неопределённость, беспокойство, тревога ожидания, приостановка;

от лат. suspendere - подвешивать) данный термин означает состояние тревожного ожидания, беспокойства. В русском языке это слово используется применительно к кинематографу, видеоиграм, и изредка к литературе: словом «саспенс»

обозначают художественный эффект, особое продолжительное тревожное состояние зрителя при просмотре кинофильма;

а также набор художественных приёмов, используемых для погружения зрителя в это состояние.

Саспенс в основном применяется в триллерах и в фильмах ужасов. Между тем, саспенс по своему смысловому значению и функциональности (эмоциональное вовлечение) соотносится с такой содержательной категорией текста как напряженность.

Эту сторону художественного текста глубоко и основательно исследовал В.Г. Адмони, он же выявил факторы и средства создания напряженности в тексте. Само это явление он понимал следующим образом: «Художественный текст должен заинтересовать, как бы «взять за душу» читателя уже с самых первых строк и усиливать интерес – то в большей, то в меньшей мере, порой с «ретардацией» в дальнейшем движении текста вплоть до его завершения. Типичной для художественных текстов от любовной лирики до романа, от басни до драмы является установка на «направленное движение к концу», к такому завершению, ожидание которого (…больше или меньше) придает напряжение всему восприятию текста. Свою кульминацию такая ориентация на напряжение получает в детективе» [Адмони 1994: 130]. Отсюда мы видим что напряженность связывается с общим захватом интереса читателя к развертыванию сюжета. Саспенс же призван создавать такую напряженность, которая основана на эмоции страха.

Данное эмоциональное состояние присуще людям и существует огромное количество причин и ситуаций, вводящих человека в состояние страха. Данное состояние может оказывать как отрицательное, так и положительное влияние на поведение человека.

Одной из возможностей испытать страх, пережить маргинальные эмоции, может быть прочтение литературных произведений в жанре «ужасы». Авторы данного жанра создают условия для переживания и сопереживания с помощью различных языковых средств. Для создания определенного психологического фона и атмосферы страха авторы используют прием саспенса. Вместе с тем прием саспенс используется не только в произведениях жанров триллер и ужасы, но и в других жанрах.

В связи с тем, что проблема саспенса в отношении к художественной литературе практически не изучена, особую актуальность приобретает исследование лингвистической природы саспенса.

В данной статье мы рассмотрим лексические и синтаксические средства создания саспенса в художественном тексте.

Значение лексического уровня в создании предметно-логической основы текста (сюжетного напряжения, тревожного ожидания) обусловлено способностью лексических единиц называть денотаты разной степени обобщения. Способность же полнозначных лексических единиц вызывать конкретно-чувственные, эмоционально-оценочные и другие представления о том или ином объекте реальной действительности определяет его участие в формировании образного строя произведения и эмоциональной тональности.

Нагнетание таинственности и тревоги очень характерно для романтической прозы Н.В. Гоголя и вообще для русской романтики.

Повесть «Вий» продолжает фантасмагорическую демонологию народных сказок и легенд, романтическое направление, идущее из повести «Вечера на хуторе близ Диканьки».

По своей тональности «Вий» перекликается с повестью «Страшная месть», где оформляется инфернальная, нагнетающая ужас и страх интонация. Здесь четко показана зыбкость, различность и неясность границ между двумя мирами: бытовым и фантастическим. В жизнь Хомы Брута, беззаботного и храброго пьяницы-бурсака врывается нечистая сила в лице панночки-ведьмы. Реальный, бытовой мир сталкивается и борется с чертом, и его проделками, но в отличие от «Вечеров» эта борьба заканчивается смертью человека.

Мы можем заметить, что чувство страха в повести Н.В. Гоголя «Вий» вызывается постоянным превращением героини. На наших глазах панночка превращается из старухи в красавицу, а позднее – в живого мертвеца.

Изображение превращения происходит в основном за счет лексических языковых средств. Панночка-ведьма именуется автором определенными словами. Выписанные в порядке появления, они образуют следующий ряд: старуха – ведьма – красавица – дочь сотника – панночка – умершая – покойница – мертвая – усопшая – труп – мертвец. В этом ряду, наглядно отражающем идею превращения, особый интерес представляют слова, связанные с понятием смерти – одним из главных понятий страха, близким к выражению саспенса в художественном тексте.

Собственно нагнетание страха начинается в эпизоде первой ночи в церкви.

«Пробуждение» умершей подготавливает резкий контраст жизни и смерти в облике мертвой панночки:

«В самом деле, резкая красота усопшей казалось страшною. Может быть, даже она не поразила бы таким паническим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах ничего не было тусклого, мутного, умершего».

И вот смерть действительно обращается в некое подобие жизни:

«Она приподняла голову… Она встала… идет по церкви с закрытыми глазами… Она идет прямо к нему…»

Нарочитое повторение местоимения создает впечатление, что автор, как будто не находя адекватного наименования этому странному существу, использует указание.

Можно заметить, как расчлененность каждого шага и жеста, неестественность движений умершей, создается за счет параллелизма синтаксических конструкций. Продолжающееся превращение показывает, что перед нами уже не просто мертвая девушка, а бездушное тело, направляемое злой силой. Напряжение усиливается еще больше. Эта метаморфоза подчеркивается употреблением слова труп:

«Гроб грянулся на середине церкви и остался неподвижным. Труп опять поднялся из него…»

Следует также обратить внимание на то, что в тексте гоголевской повести местоимение женского рода (она) сменяется существительным мужского рода (труп), и эта замена также усиливает эффект страха. Если местоимение она в пределах текста соотносится со словами панночка, покойница, у которых грамматический род указывает на женский пол, то у слова труп категория рода формальна и полностью исключает идею пола. Таким образом, употребление данного существительного знаменует собой очередную ступень превращения панночки, постепенно утрачивающей не только «женственность», но и вообще человеческий облик.

То же смысловое напряжение между женским и мужским родом сохраняется и в эпизоде второй ночи, характеризующимся еще большим эмоциональным накалом:

«Труп уже стоял перед ним на самой черте и вперил на него мертвые, позеленевшие глаза… Но, покосивши слегка одним глазом, увидел он [Хома], что труп не ловил его, где стоял он, и, как видно, не мог не видеть его. Глухо стала ворчать она и начала выговаривать мертвыми устами страшные слова…»

В кульминационной сцене третьей ночи, где эмоциональное напряжение достигает апогея, превращение панночки завершается. Не случайно в этом эпизоде употребляется слово мертвец, а также местоимение мужского рода он:

«Вдруг… среди тишины… с треском лопнула железная крышка гроба, и поднялся мертвец. Еще страшнее был он, чем в первый раз… «Приведите Вия! Ступайте за Вием!» раздались слова мертвеца»

У слова мертвец наряду с идеей безжизненности, бесчувственности наблюдаются коннотации враждебной активности, зловредности, мистической силы.

Итак, саспенс в повести «Вий» разворачивается с опорой на мотив превращения, на дополнительные смысловые оттенки слов – названий умерших. Динамика страха опирается на лексический ряд, для которого характерно расширение коннотативной сферы.

Создать определенный психологический фон и атмосферу страха в других произведениях, выбранных нами для анализа, автору помогают эмоционально окрашенные лексические единицы. Условия для переживания и сопереживания создаются с помощью формирования семантического поля страха.

Несколько слов о лексике в рассказе Эдгара По «Преждевременные похороны».

Ключевыми словами в тексте являются: угроза, изнеможение, мгла, видение, ужас, погребение, вопль, мука. Состояние героя названо не одним каким-то отвлеченным словом, оно дается развернуто, конкретизировано, отчего становится образным.

И здесь большую роль играют, во-первых, глагольная лексика (захлестывает сознание, замер недвижно, боялся убедиться, взметнул вверх). Во-вторых, тонкий и чрезвычайно образно точный отбор слов, наиболее экспрессивно представляющих соответствующие понятия (это лексика «предельного» значения, обладающая наибольшей выразительностью, так называемые интенсивы) (оно свершилось, сердце заходилось). В третьих, обращение к словесным образам – метафорам, олицетворениям, сравнениям (словно яростный, океанский прилив, мой содрогнувшийся разум настигает и захлестывает сознание;

вопль смертельной муки отдался по всему царству подземной ночи). В-четвертых, развернутый вид речевой конкретизации: существительные, глаголы с отвлеченным значением сопровождаются уточняющими определениями, дополнениями (светлым ангелом снизошла надежда, сознание захлестывает). Благодаря этому даже абстрактные слова чрезвычайно конкретизируются, превращаются в ощутимый образ, подчас олицетворение.

Лексическое выражение саспенса отличается эмоциональностью и особой экспрессивностью, что проявляется в широком употреблении наиболее выразительных и эмоционально-окрашенных языковых единиц. При этом, естественно, используются и средства передачи многообразных оттенков интонации живой речи.

Особенно богатые возможности выражения саспенса заключаются в привлечении различных свойств синтаксиса.

Например, через параллелизм синтаксических конструкций выражается «пошаговое» нагнетание страха:

«Она приподняла голову… Она встала… идет по церкви с закрытыми глазами… Она идет прямо к нему…» (Н. Гоголь).

В рассказе «Преждевременные похороны» Э. По применяет этот же прием для того, чтобы показать нежелание героя осознавать, что с ним случилось:

«Я чувствовал, что приступ прошел. Я знал, что перелом в ходе болезни давно наступил. Я понимал, что зрение восстановлено, но не видел ни зги – одна только тьма, непроглядность и беспросветность вечной ночи…».

Состояние смятения героя усиливается втройне (чувствовал, знал, понимал), и значение усиливающее эффект тревоги, волнения за героя создается за счет противительного союза но и отрицательной частицы не с глаголом (не видел).

Обращение к инверсиям усиливает прием саспенса:

«Мне словно послышался отрывистый глухой смех старика, а ребенок начал, кажется, вставать. В вампиров я не верил, но после кошмара, только что посетившего меня, нервы у меня были напряжены, и я, чтобы ни в чем не упрекать себя позднее, поднялся и ударил кулаком в стену» (А. Толстой) Создается добавочный смысловой оттенок, усиливается нагрузка на дополнение (в вампиров). В следующем примере при перестановке слов в предложении усиливается смысловая роль дополнения, указывающего на причину того, от чего герой утрачивает способность пошевелиться:

«Что касается меня, то я от страха не мог пошевелить ни рукой ни ногой и потерял голос. Лишь очутившись лицом к лицу с подобным ужасом, может человек постичь его подлинную сущность». ( Б. Стокер) Эффект саспенса может усиливаться при помощи парцелляции:

«Я озяб и страшно промок. Нужно было идти, но… куда? Воротиться к себе – значило бы подвергнуть себя риску увидеть гроб еще раз, а это зрелище было выше моих сил. Я, не видевший вокруг себя ни одной живой души, не слышавший ни одного человеческого звука, оставшись один, наедине с гробом, в котором, быть может, лежало мертвое тело, мог бы лишиться рассудка. Оставаться же на улице под проливным дождем и в холоде было невозможно» (Н. Попова ) Одна мысль плавно перетекает в другую, безысходность положения героя образует сложный мыслительный процесс, который в свою очередь динамичен.

«Как жаль, что порыв ветра не достиг моей спички! Тогда, быть может, я ничего не увидел бы и волосы мои не стали бы дыбом» (Н. Попова.) Графически это предложение разбито на два. Восклицание выражает отчаяние, следствие которого выражает второе придаточное предложение.

Таким образом, мы рассмотрели некоторые особенности языкового выражения саспенса на нескольких уровнях языковой системы.

Выразить недосказанность, которая предоставляет читателю возможность додумывать, предсказывать появление опасности или ее степень, выстраивать ассоциации о возможном развитии событий и собственной реакции, показывать появление неожиданного и непредсказуемого авторам «помогает» прием саспенса.

В заключение можно сказать, что рассмотрение теоретических подходов к изучению саспенс, анализ его лингвистического статуса и выявление особенностей языкового выражения в художественном тексте является важным и интересным аспектом, обогащающим теорию текста.

Литература 1. Адмони В.Г. Система форм речевого высказывания. СПб., 1994.

2. Апресян Ю.Д. Лексическая семантика / Ю.Д. Апресян – М., 3. Бабенко Л. Г. Лингвистический анализ художественного текста / Л. Г. Бабенко, Ю.

В. Казарин. – 4-е изд., испр. – М.: Флинта: Наука, 2006. – 496 с.

4. Виноградов В.В. Избранные труды о языке художественной прозы / В.В.

Виноградов. – М., 1980.

5. Григорьева Е.В. Готический роман и своеобразие фантастического в прозе английского романтизма. Ростов-на-Дону, 1988.

6. Лавкрафт Г.Ф.Помни о Смерти: Готические ужасти // "Мир фантастики", 2004, № - август.

7. Леонтьев А.Н. Потребности, мотивы и эмоции. – М.: МГУ, 1971.

8. Лотман Ю.М. Избранные статьи: в 3 т. Таллинн, 1992-1993.

9. Лурье Я.С. Повесть XV в. и фильмы XX века // Русская литература. – 1962. № 2. – С. 226 – 228.

ФУНКЦИОНАЛЬНО-СЕМАНТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ЧИСЕЛ В МОНГОЛЬСКИХ ЯЗЫКАХ Гармаева А.Э.

Бурятский государственный университет Общая характеристика культурно-типологических особенностей понятия числа предполагает анализ семантики чисел. Безусловно, специфика семантики чисел в монгольских языках выявляется на основе их языковой репрезентации. Отметим, что число в монгольских языках – сложнейшая структура, разные аспекты которой могут проявиться только через его языковую репрезентацию. Возможно, для выявления семантических особенностей исследуемых слов, прежде всего, необходимо обратиться к структуре их лексического значения и определить его специфику. Выявление специфики структуры значения числительных предполагает, во-первых, уточнение самого сигнификата и, во-вторых, определение его особенностей, которые влияли как на историю слов, обозначающих число, на их грамматическое оформление в языке, так и на их семантику. С другой стороны, в методическом отношении осмысление специфики понятия числа может осуществляться на основе лингвосемиотического анализа, поскольку число тесно связано с историей человеческой культуры и способно отражать национальную специфику той или иной культуры, в частности монгольской.

Понятие числа при учете особенностей его логической, психологической, философской, мифологической природы является сигнификатом числительных в структуре их значения. Значение же числительных представляет собой изменчивую структуру ввиду эволюции самого понятия числа. Структура числительных может рассматриваться как динамическая в связи с модификацией понятия числа, так как в системе речевого функционирования происходит видоизменение сигнификата числительных – число переходит в количество (логическое имя переходит в логический предикат). Данные понятия имеют ряд специфических особенностей, которые важны при рассмотрении семантики и выявлении особенностей функционирования числительных, несмотря на их общую логическую природу.

Число как понятие является не только одной из основных единиц математики, но и неоднородной системой, некой субстанцией на определенных этапах развития человеческого мышления, метафизической моделью [Выгодский, 1929, С. 3]. Это также миф – на ранних стадиях человеческой культуры;

определенный знак в философских воззрениях. С другой стороны, это этапы, где логические составляющие данного понятия, так или иначе, проявлялись в отношении числа, как в истории его формирования, так и в его языковой (лексической, грамматической, семантической) репрезентации. Каждое числительное, таким образом, соотносимо с индивидуальными, логическими, психологическими, культурно-типологическими особенностями каждого отдельного числа, и в то же время – со всем комплексом элементов, входящих в общее его понятие.

Важнейшим в системе понятия числа является индуктивно-эмпирический компонент, одно из проявлений которого выражено культурно-типологическим. В культурно типологическом аспекте число отражает специфику (ментальную, ассоциативную и др.) монгольской культуры, а каждое число обретает только ему свойственные сакральные смыслы.

По мнению В.М. Наделяева, установление семантических границ слова, также как и названий чисел при лексико-семантическом способе словообразования является проблемой лексикологической и лексикографической и к морфологии имеет сравнительно небольшое отношение, так как при сохранении звуковой оболочки и категориально грамматического значения грамматическая природа нового слова остается прежней, изменяется только вещественное значение корневой морфемы. Морфология при структурно-семантическом анализе слова констатирует только наличие новой корневой морфемы, опираясь на выводы лексикологии [1988, С. 34]. Семантический анализ, как отмечают исследователи Л.В. Шулунова и Р.Г. Жамсаранова, демонстрирует прямую зависимость принципа номинации от содержательной стороны названия и относительную – от функциональной значимости лексем. Мотивационные признаки выражают специфику этнического мировоззрения, придают «национальный» колорит процессу номинации [2003, С. 106-109]. О.А. Баинова отмечает, что семантика цвето- и числообозначений в диалектной речи представляет несомненный интерес в плане сохранения в ней «культурной памяти», отражения наиболее характерных черт «традиционной» семантики цвета, как и числа в живой народной речи, также заимствования как закономерного явления в процессе межкультурного взаимодействия монголоязычных народов [2005, С.

155].

Следовательно, важнейшими этапами формирования понятия числа, главными его ипостасями у монголоязычных народов являются языковая репрезентация и концептуальные трактовки числа в мифоэпической культуре, философском понимании и знаковой системе. Мифоэпический этап культуры свойственен каждому этносу типологически и относится к наиболее важному периоду формирования мышления. На ранних стадиях развития человеческого общества число выступает как миф. Осмысление числовой символики, как верно заметил М.М. Маковский, при переходе к различным формам государственности становится необходимым и закономерным, что вызвало попытки определения данного понятия, его философской сущности. Наиболее ярко этот период представлен в истории эстетической и философской мысли античности [Маковский, 1997 С. 73-95]. Мифологическая традиция функционирования числа в различных культурах, в частности монгольской, бытует и в наши дни. Наряду с другими формами мифа (сказки, легенды, эпос, былины и пр.) бытование в современной культуре мифологических значений определенных чисел общеизвестно, хотя истинный смысл их сакрализации не всегда возможно установить и часто приходится ограничиваться гипотетическими объяснениями. Числовой ряд в мифологии интересен в том плане, что счет конкретных предметов явно был лишь частью более важного, количественного принципа организации космоса первобытного человека. К примеру, мифологические бинарные оппозиции (монг. тэнгри «небо» - газар «земля», эр «мужчина» - эм «женщина», цагаан «белый» - хар «черный» и т.д.) соотносимы С двойственностью единой сущности, отсюда – диалектика числа монг. хоёр «два».

Монголы (и протомонголы) придавали большое значение числу, особенно десятичной системе (каждое число имеет свое магическое содержание, и племенные объединения имели в своих названиях определенное число: три курыкана, девять байирку, долоонгууд, наймангууд и т.д.). Войско, значит и общество, было устроено по этой системе: arban «десять», zuu «сотня», myaan «тысяча», tmen «десять тысяч», а что предоставляло собой войсковое устройство для кочевнического мира – мобильного, агрессивного, готового к любым потрясениям – нам хорошо известно [Ангархаев, 2003, С.

54-56]. Числовые понятия в качестве определенных символов также содержатся в разных формах духовной культуры: мифологии, эпосе, сказках, пословицах, поговорках и т.д.: тенгриев (небесных богов), 6000 и 12 богатырей Джангара. В бурятском героическом эпосе «Гэсэр» выявляется слой числовой символики, связанный с дихотомией: женское – мужское, положительное – отрицательное, добро – зло, небо – земля, запад – восток, верх – низ и т.д. Представлены эпические сакральные единицы, пары, триады, семерки, девятки. Например, цифра «пять» ассоциируется с пятью элементами витальности – пятью первоэлементами: сознание – небо, дыхание – ветер, тепло – огонь, кровь – вода, плоть – земля.

Философское понимание числа сохранилось со времен античности практически во всех культурах. Об определенной сложности развития понятия числа в культуре монголоязычных народов свидетельствует его культурно-типологическая особенность.

Философское понимание чисел в монгольской культуре тесно сопряжено с астрологическими понятиями. Философское понимание чисел в монгольской культуре тесно сопряжено с астрологическими понятиями. Семантика числа, суть числовых понятий находят объяснение при знакомстве с данными астрологии, но соответственно и числовая символика имеет важное значение для астрологической практики. Известно, что монгольская астрология берёт начало от тибетской астрологии – зурхай, а та, в свою очередь, от китайских и индийских источников. Из Индии пришла система знаков Зодиака и 28 лунных стоянок – накшатр. Из Китая монгольские астрологи заимствовали систему 12-ти циклических знаков и соотнесение 5-ти планет с пятью стихиями китайской натурфилософии (Марс – «Огонь», Меркурий – «Вода», Юпитер – «Дерево», Венера – «Золото (Металл)», Сатурн – «Земля (Почва)») [Цыбиктаров, 1999, С. 120-126].

По мнению буддистов, человеческий организм состоит из пяти веществ: сосуды, кости, мясо (мышцы), кожа, кровь. Скелет тоже состоит из пяти основных частей: череп, позвоночник, лопатки, ребра, трубчатые кости в конечностях (тазовые кости воспринимаются как видоизмененные лопатки). Заметим далее, что на руках и ногах – по пять пальцев. Позвоночник также делится на пять отделов – шейный, грудной, спинной, поясничный, тазобедренный. Главных органов чувств – пять: зрение, слух, обоняние, вкус, осязание. Человек потребляет пять веществ окружающей среды: воздух, воду, минералы, мясо, растения. Плод в утробе на пятый месяц начинает шевелиться, на десятый - родится. Если человек заболевает, ему сопутствуют пять звуков: кашель, чихание, зевота, отрыжка, икота. Кашель – признак деятельности легких, чихание – носа, икота – горла, зевота – нервов, отрыжка – желудка [Дулам, 1999, С. 30-34]. Интересно, что монголы называли возраст каждого животного, умножая характерный для него возраст зрелости на пять: лошадь: 6 х 5 = 30, собака 2 х 5 = 10, и т.д. В голосе человека имелось, по их мнению, пять тонов или звуковых оттенков, и не удивительно, что в монгольской музыке (как и в китайской, корейской, японской, бирманской) пять тонов, а не семь, как в Европе [Ширнэн, 2004, с. 78-79].

Некоторые особенности мифологического, философского понимания числа нашли отражение и в понимании числа в знаковой системе. Следовательно, общим для различных культур фактом является становление числа в знаковой системе. Очевидно, что при учете монгольских этнических особенностей данный момент имеет свою специфику.

Современная система счисления во всех цивилизованных языках мира, как известно, использует десять различных знаков: «1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0». Такие знаки называют цифрами. Определение цифр представлено в лексикографических изданиях. Сведения о цифрах находим в энциклопедиях: «Цифры (позднелат. сifra, от араб. – нуль, буквально «пустой»;

арабы этим словом называли знак отсутствия разряда в числе) – условные знаки для обозначения чисел» [БСЭ, 1978, С. 601, МЭС, 1960, С. 287-288].

Цифры как знаки обладают лингвистическими признаками. Все знаки значимы в коммуникативном понимании. Цифры, как и языковые знаки с точки зрения произвольности / непроизвольности делятся на две группы: Непроизводные языковые знаки произвольны, если у языковых знаков наблюдается случайная связь с обозначаемым содержанием. В данную группу входят безаффиксальные слова. Например, монг. гэр «дом», нар «солнце», цэцэрлэг «сад». Производные слова мотивированы и непроизвольны.

Связь арабских цифр как знаков с обозначаемым содержанием исторически непроизвольна. Однако эта связь с течением времени становится произвольной и немотивированной. Начертание цифры не отражает количественного значения.

Исключение составляет цифра «1», которая воспроизводит собой один палец.

Мотивированы также цифровые сочетания. Связь римских цифр с обозначаемым содержанием мотивирована в случае с цифрами «I», «II», «III», «V».

Значение лингвистических знаков формируется с помощью определенных смыслов в связи с их не автономностью. Цифры подобно лингвистическим знакам не могут функционировать независимо от значения. Также существуют специальные средства, выражающие эмоциональность у единиц языка. Например, во фразеологическом сочетании монг. зуун хувьтай «на все сто процентов», имеющем значение «целиком, в полной мере» и «очень хорошо, в полной мере» содержится качественная сема оценки и эмоциональность монгольского числительного зуун «сто», которое можно изобразить как цифровое сочетание «100» [Истрин, 1961, C. 320]. Что касается цифр, то здесь наблюдается отсутствие эмоционально-экспрессивных элементов, за исключением тех случаев, когда цифры выражают значение качественной оценки семы. В этом случае цифры могут быть связаны с эмоциональностью: цифры – баллы, оценки успеваемости.

Лингвистический знак имеет акустический и графический образ, цифры же имеют лишь графический образ. При произношении и в письменной расшифровке цифр им соответствуют, как отмечалось, слова-числительные. Знаки также национальны, а цифры интернациональны, лингвистический знак имеет номинативную функцию, а цифры эту функцию не имеют. Приведем следующий пример, где наблюдается существенное различие между лингвистическим знаком и цифрой:

· понятие числа монг. арав «десять» как знака. Здесь арав «десять» называет любое слово в виде звуковой единицы: арван эд «десять предметов» и выражает понятие числа «десять». В объективной действительности слову арав «десять» соответствует арван хэдий эд «десять каких-то единиц (предметов)». Это понятие также отражает количественные признаки десяти любых предметов, существующих в объективной действительности.

Слово «десять» не называет число, количество признаков, оно обладает номинативной функцией.

· понятие числа монг. арав «десять» как цифры. Здесь арав «десять» не называет, а обозначает какую-либо цифру в виде звуковой единицы: монг. 10 эд «10 предметов». В монгольских языках цифра «10» и слово «десять» возможно эквивалентны. Цифра «10»

выражает понятие числа «десять». Понятие числа «десять», в свою очередь, отражает количественные признаки десяти любых предметов. Цифра «10» не дает названия числу данных предметов.

Цифры являются коммуникативно-значимыми знаками. Следует отметить, что экстралингвистические признаки цифр связаны с обозначаемым содержанием случайно и немотивированны. С другой стороны, связь арабских цифр как знаков с обозначаемым содержанием исторически произвольна и немотивированна [Звегинцев, 1962, 384 с.].

Графический образ цифр в монгольских языках не отражает количественное значение.

Исключение составляет цифра «1», которая представляет собой один палец (одну палочку), мотивированы цифровые сочетания. Например, цифровое сочетание «21»

мотивировано цифрами «2» и «1», а сочетание «35» - цифрами «3» и «5». Связь цифр с обозначаемым содержанием произвольна, но мотивирована в случае с цифрами «I», «II», «III», «V». Дальше появляется условность: «IV» читается как число дрв «четыре», если «I» находится впереди, а «VI» читается как зургаа «шесть», если «I» находится в конце.

Аналогичное образование имеют цифры «IX» (ёс «девять») и «XI» (арван нэг «одиннадцать»).

Между значениями отсутствуют смысловые отношения, сочетающиеся с экстралингвистическими знаками. Хотя наблюдаются случаи установления смысловых отношений между значениями, сочетающимися с цифрами в монгольских языках: а) перестановка цифр является способом выражения иного числового значения (смысла).

Например, «5» и «1» - «51»;

«1» и «5» - «15»;

б) в цифровых сочетаниях присутствуют смысловые отношения между значениями с арабскими цифрами: «542» - крайняя цифра справа обозначает единицы, следующая – десятки, последующая – сотни и т.д. То есть смысловые отношения закрепляются за порядком следования цифр;

в) смысловые отношения, между значениями, сочетающимися с римскими цифрами, зависят от их расположения в цифровом сочетании. Если в начале римской цифры стоит элемент «I», то получаем «IV» и «IX» как дрв «четыре» и ёс «девять», в случае расположения элемента «I» в конце сочетания, то это цифры «VI» и «XI», которые обозначают соответственно зургаа «шесть» и арван нэг «одиннадцать».

Экстралингвистические знаки и значения в рассматриваемых языках автономны, т.е.

независимы друг от друга. Однако цифры не могут функционировать независимо от значения [Степанов, 1971, 168 с.]. Каждая цифра обозначает число, например, «8»

является числом найм «восемь». Знаки, как и цифры, однозначны, хотя в зависимости от ситуаций могут быть многозначны (в пределах первого цикла). К примеру, приведем ситуацию со школьной учебной оценкой. Если мы говорим, что ученик получил «5» (онц «пять», онц сайн «отлично»), то это не значит, что он получил пять каких-то единиц. В данную оценку включается качественная сема – «балл». Следовательно, цифры многозначны лишь в том, случае, если кроме количественной семы наделяются качественной. Качественная сема появляется там, где речь идет о школьной оценке, о номере маршрута и определении сорта какого-либо продукта (тэргн зэргийн цай «чай 1 го сорта», гуравдугаар зэргийн кофе «кофе 3-го сорта»). Итак, можно говорить о ситуативной многозначности цифр.

Анализ специфики семантики чисел в монгольских языках раскрывает особый тип отношений между внешним, явным и скрытым, внутренним, при котором материальная сущность оказывается свидетельством некоторой идеальной сущности. Подобный тип отношений именуется знаковым отношением, а в понятии знака, по определению Фердинанда де Соссюра, сосредоточены главные свойства естественного языка – понимание человеческого языка как системы знаков [Соссюр, 1977, С. 144]. Таким образом, обзорное рассмотрение общих культурно-типологических особенностей понятия числа (число в мифоэпическом понимании, число в философском понимании, число в знаковой системе) позволяет констатировать наличие общего культурного потенциала понятия числа, что позволяет соотнести его с языковой репрезентацией числа.

Литература 1. Ангархаев А.Л. Десятичная система счисления и родовые и племенные объединения с числовым названием / А.Л. Ангархаев // Этимологическое исследование древнемонгольских онимов». – Новосибирск, 2003. – С.54-68.

2. Баинова О.А. Семантика цвета в традиционной культуре народов Забайкалья (лингвокультурологический аспект): дис. …канд. культурологии / О.А.

Баинова. – Улан-Удэ, 2005, 184 с.

3. Большая советская энциклопедия: в 30 т. – М.: Советская энциклопедия, 1978. – Т. 28. – 616 с.

4. Выгодский М.Я. Понятие числа в его развитии // Естествознание и марксизм. – М., 1929. – № 2. – С. 3-33.

5. Дулам С. Монгол бэлгэдэл зй. Тоны бэлгэдэл зй / Ариутган шсэн Д. Бум Очир. – Улаанбаатр: МУИС-ын хэвлэл, 1999. – 1 боть. – 210 х.

6. Жамсаранова Р.Г., Шулунова Л.В. Топонимия Восточного Забайкалья / Р.Г.

Жамсаранова, Л.В. Шулунова. – Чита: Изд-во ЗабГПУ, 2003. – 128 с.

7. Звегинцев В.А. Очерки по общему языкознанию / В.А. Звегинцев. – М.: Изд-во МГУ, 1962. – 384 с.

8. Истрин В.И. Развитие письма / В.И. Истрин. – М.: Изд-во АН СССР, 1961. – с.

9. Маковский М.М. Язык – миф – культура. Символы жизни и жизнь символов / М.М. Маковский // Вопросы языкознания. – 1997. - №1. – С. 73-95.

10. Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. – СПб, 1960. – С. 287 288.

11. Наделяев В.М. Современный монгольский язык. Морфология / В.М. Наделяев.

– Новосибирск: Наука Сиб. отделение, 1988. – 113 с.

12. Соссюр Ф. Курс общей лингвистики / Ф. Соссюр, 1977. – С. 144.

13. Степанов Ю.С. Семиотика / Ю.С. Степанов. – М.: Изд-во «Наука», 1971. – с.

14. Цыбиктаров А.Д. Бурятия в древности. История (с древн. времен до XVII в.) / А.Д. Цыбиктаров. – Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 1999. – 264 с.

15. Ширнэн Б. Тэнгэр уншихуй (Ардын ёс заншлын - календарь) / Б. Ширнэн – Улаанбаатар, 2004. – 109 х.

ОНОМАСТИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В БАЙКАЛЬСКОМ РЕГИОНЕ Шулунова Л.В.

Бурятский государственный университет Как известно, ономастическая наука признана одной из перспективных отраслей знания. Во многом это объясняется значимостью ономастического материала, вовлечение которого в научный оборот позволяет охватить исследованием широкий круг исторических, историко-географических и лингвистических проблем от глубокой древности до современности. Интерес к событиям истории ближней и дальней всегда актуален. Осмысление закономерностей в области истории и культуры, безусловно, следует считать одной из важнейших мировоззренческих задач индивидуума.

Ономастические исследования вносят вклад в разработку сложнейших вопросов этногенеза и истории культуры, поскольку в силу своей консервативности имена собственные способны сохранить информацию об истории языков, этнографии, социальной организации общества.

Ономастикон каждого региона или этноса представляет собой не случайный набор названий, а закономерный комплекс, развивающийся в зависимости от исторической эпохи, миграции народов, культурных традиций, социально-политических событий и иных факторов. Данные ономастики являются одним из важных источников познания прошлого, поскольку онимическая лексика содержит неоценимые свидетельства культурно-исторического прошлого. Актуальность ономастических исследований продиктована и современными потребностями общества. В частности, продолжающийся процесс наименования различных объектов, появление новых имен людей ставят проблему правописания ономастических названий, установления новых форм функционирования имен, сохранения традиций имянаречения и т.д. Безусловно, решение этих проблем может быть осуществлено усилиями специалистов, прежде всего, в области ономастики.

В последние десятилетия в Байкальском регионе наблюдается тенденция количественного и качественного роста ономастических исследований. Специалисты отмечают, что « за последние два десятилетия вокруг озера Байкал (Иркутск, Улан-Удэ) сложился интересный ономастический коллектив … работа ведется на высоком теоретическом уровне с учетом отечественных и зарубежных публикаций [Суперанская А.В. Ономастика в Бурятии.// Вестник БГУ. Филология. Вып.7, Улан-Удэ, 2007, с.312].

Действительно, следует отметить наличие достаточно широкого круга специалистов, занимающихся ономастическими проблемами региона, а также их активность в решении теоретических и практических задач ономастики. При этом большая часть исследователей имен собственных имеют научный актив в виде защищенных диссертаций по ономастике, серии статей по ономастическим проблемам, монографий по ономастике.

Иными словами, в настоящее время Байкальский регион располагает специалистами, уровень квалификации которых позволяет решать не только региональные проблемы ономастики, но и общетеоретические, методологические проблемы ономастической науки [Шулунова Л.В. Ономастические исследования в Байкальском регионе: кадровый потенциал // Восток-Запад: аксиолингвистическое представление о мире: материалы международной российско-польской научной конференции. Улан-Удэ, 2009, с. 182-185].

Примечательно, что кадровый потенциал байкальских ономастов характеризуется не только соответствующей должной квалификацией, но и отличается при этом относительной молодостью: средний возраст исследователей 30-35 лет.

История ономастических исследований в Байкальском регионе изложена в ряде публикаций последних лет. Авторы отмечают более чем вековую историю ономастических исследований в Байкальском регионе. История ономастических исследований в регионе представляет периоды разной интенсивности, целенаправленности интересов, результативности поисков. К примеру, установлено, что первая публикация датируется концом XIX в. [Потанин Г.Н. О происхождении географического имени «Сибирь». Сибирский сборник. Вып.1. Иркутск, 1890., с.75-78], а следующая увидела свет в 1905г. [Кокоулин К.К. К происхождению названия Байкал. Изв.

ВСОРГО. Иркутск, 1905. Т.36, с.92]. За период с 1890 по 1950 гг., т.е. за 60 лет, известны публикаций по ономастике, а за последние 3-4 года количество публикаций исследователей-ономастов Байкальского региона составило более 200 наименований [Шулунова Л.В. Ономастические исследования в Байкальском регионе: история и состояние // Ономастическое пространство и национальная культура: материалы международной научно-практической конференции Улан-Удэ, 2006, с.38-41].

Безусловно, история региональных ономастических исследований характеризуется не только различной степенью интенсивности ономастических разработок в тот или иной период, но и различным диапазоном тематики. К примеру, обзор ономастических работ по бурятской ономастике, предпринятый в 1981г., показал, что анализ имеющихся на тот период публикаций свидетельствует об устойчивом соотношении интересов исследователей в описании топонимического и антропонимического материала, при этом публикации по антропонимике в количественном плане уступали топонимическим публикациям, как и в отечественной ономастике [Шулунова Л.В. О работах последних лет по бурятской ономастике // сб.: Бурятские антропонимы и топонимы, Улан-Удэ, 1981, с.92-99].

В настоящее же время нельзя не отметить расширение тематики ономастических исследований. В частности, обращение к вопросам общей теории имени собственного наблюдается уже в 80-ые гг. В связи с этим следует сказать о публикациях по общетеоретическим вопросам ономастики (Митрошкина А.Г.), а также по вопросам относительно периферийных проблем ономастической науки (Шагдаров Л.Д.).

Продолжаются исследования, посвященные анализу лексико-семантической, грамматической и словообразовательной структуры имен собственных. По-прежнему исследователей привлекает, прежде всего, разгадка значений имен собственных, поэтому большая часть исследований посвящена этимологии, лексико-семантическому аспекту онимов. Встречаются работы, в которых анализируются грамматическая структура ономастических названий, их функции. Тематика исследований десятилетия 90-ых значительно обогащается, углубляется анализ. Наряду с синхронным и диахронным аспектом исследования регионального ономастикона, представлены работы, в которых рассматриваются общетеоретические и методологические вопросы ономастики.

Характерно появление исследований сравнительно-типологического плана [Шулунова Л.В. Региональная ономастика: аспекты исследований // Языковая картина мира Байкальского региона: материалы региональной научно-практической конференции.

Улан-Удэ, 2009, с.203-208].

Свидетельством определенных достижений в разработке региональных ономастических проблем следует считать подготовку диссертационных исследований, публикацию монографий, ономастических сборников статей. Неслучайно стало возможным издание библиографических указателей «Труды по ономастике исследователей Байкальского региона» (2006, 2008).

Первый библиографический указатель издан в рамках международной научно практической конференции «Ономастическое пространство и национальная культура»

(2006). Данный библиографический сборник отражает степень научной и учебно методической разработанности ономастических проблем в Байкальском регионе.

Указатель содержит 600 наименований трудов 149 исследователей. В нем представлены монографии, учебные и учебно-методические пособия, статьи из периодических и продолжающихся изданий, тезисы докладов, а также авторефераты диссертаций по ономастике [Труды по ономастике исследователей Байкальского региона:

библиографический указатель / сост. Е.В. Сундуева;

науч. ред. Л.В. Шулунова. Улан-Удэ, 2006.- 44 с.].

О возрастающей интенсивности ономастических исследований в последние годы можно судить по материалам библиографического указателя по региональной ономастике, изданного в 2008г. к очередной международной ономастической конференции, в котором отражено уже 800 наименований. Издание состоит из двух частей: I. Алфавитного списка авторов и на именований работ и II. Вспомогательных указателей. В первой части выделены разделы: 1. Теория и практика ономастических исследований. 2.

Лингводидактика. 3. Лексикография.4. Критика, обзор и библиография.

Во второй части представлены четыре указателя, позволяющие получить информацию о состоянии ономастической науки в Байкальском регионе, новых объектах ономастических исследований, определении понятий и уточнении ономастической терминологии. Указатель основных терминов и понятий содержит: типовые комплексы, отражающие собственно ономастическую терминологию;

общелингвистические понятия, соотнесенные с тем или иным разделом ономастики (аллитерация, фразеология);

инвертированные рубрики, отражающие связь ономастики с другими отраслями (диалектология и антропонимика). Помимо рассмотренного указателя, в данной части издания представлены: указатель языков, языковых семей и групп;

указатель объектов, включающий собирательные наименования объектов исследования и конкретные наименования изучаемых объектов;

именной указатель, содержащий имена исследователей [Труды по ономастике исследователей Байкальского региона-2:

библиографический указатель / сост. Е.В. Сундуева;

науч. ред. Л.В. Шулунова. Улан-Удэ, 2008.- 138 с.].

К числу наиболее значительных результатов ономастических исследований, безусловно, следует отнести лексикографические издания. В 2005г. предпринята реализация научного проекта по созданию словаря географических названий Бурятии.

Проект инициирован Правительством Республики Бурятия, а подготовка словаря осуществлена группой топонимистов: И.А. Дамбуев, Ю.Ф. Манжуева, А.В. Ринчинова [Географические названия Республики Бурятии: топонимический словарь / сост. И.А.

Дамбуев, Ю.Ф. Манжуева, А.В. Ринчинова;

науч. ред. Л.В. Шулунова. – Улан-Удэ: Изд.

ВСГАКИ, 2006. – 241с]. Знаменательным событием в истории региональной ономастики стало издание топонимического словаря этнической Бурятии, в котором дано описание около 5000 географических названий [Топонимический словарь этнической Бурятии / сост. И.А. Дамбуев, Ю.Ф. Манжуева, А.В. Ринчинова;

науч. ред. Л.В. Шулунова. – Улан Удэ: Изд. ВСГАКИ, 2007. – 190с.]. О важности данного издания можно судить и потому, что работа над созданием словаря была поддержана грантом Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ проект № 06-04-624-03а).

Особо следует выделить издание первого антропонимического словаря, подготовленного профессором Иркутского госуниверситета А.Г. Митрошкиной [Митрошкина А.Г. «Словарь бурятских личных имен. Опыт лингво-социально-локально хронологическогол словаря». Иркутск, 2008. – 384с.] Уникальность словаря состоит в том, что впервые в антропонимической лексикографии презентация материала осуществлена в предельно полном объеме с учетом социальной, локальной, хронологической характеристик имени. Описание свыше 5 тысяч бурятских личных имен, представленных в словаре, дано с указанием на родовую группу, место бытования и номер поколения, в котором они функционировали. Подобный труд следует отнести, вне сомнений, не только к достижениям региональной ономастики, но и отечественной ономастики в целом.

О благоприятных перспективах ономастической науки в Байкальском регионе можно судить по ряду проектов научно-организационного характера. Вне сомнений, признанием успешного развития ономастических исследований в Байкальском регионе следует считать организацию международных конференций по ономастике:

«Ономастическое пространство и национальная культура» (2006), «Имя. Социум.

Культура» (2008). В резолюции I-ой Байкальской ономастической конференции Бурятия признана одним из ономастических центров России. По итогам работы конференций была создана Региональная ассоциация байкальских ономастов (2009), призванная консолидировать деятельность региональных исследователей, координировать тематику ономастических исследований, содействовать информационно-аналитическим аспектам работы ономастического сообщества региона.

Однако интерес к изучению имен собственных проявляется не только в профессионально ориентированной среде. Большое место в деятельности Региональной ассоциации байкальских ономастов занимает организация научно-исследовательских проектов в системе общеобразовательных школ Республики Бурятия. Известно, что в последние годы организация научно-исследовательской работы в средних общеобразовательных школах Российской Федерации обретает целенаправленный характер. Неслучайно в административной практике ряда школ предусмотрена должность заместителя директора по научной работе. Большое место в школьных исследовательских проектах занимает тематика, связанная с лингвокраеведением, лингвокультурологией.

Наиболее благодатным источником подобных исследований становится, на наш взгляд, система имен собственных. В связи с этим представляется целесообразным обращение к основам ономастической теории, методам ономастических исследований или, иными словами, к ономастике.

Известно, что знакомство с ономастикой как наукой о духовной культуре народа как нельзя лучше способствует познанию взаимосвязи языка и общества, при этом обращение к именам собственным как к языковым артефактам позволяет успешно решать задачи совершенствования лингвистической компетенции школьников, формирования у них исследовательских навыков. Анализ имен собственных как специфической слоя языка развивает творческие способности и креативное мышление. Важно, что выявление истории происхождения имен, знание значения названий воспитывает чувство патриотизма и любви к родному краю. Этими факторами была обусловлена организация научной конференции по ономастике для школьников Республики Бурятия в 2009г. I-ая Республиканская ономастическая конференция школьников «Мир имен и названий»

состоялась в г. Улан-Удэ в дни весенних школьных каникул на базе Муниципального образовательного учреждения средняя общеобразовательная школа №19. Организаторами конференции выступили Министерство образования и науки Республики Бурятия, Центр стратегических востоковедных исследований Бурятского госуниверситета, Региональная ассоциация «Байкальские ономасты». Необходимо заметить, что своеобразной предпосылкой такого форума школьников Бурятии стал Республиканский топонимический конкурс «Названия моего села/города», состоявшийся в октябре 2008г. в рамках республиканского праздника «День бурятского языка».



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.