авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
-- [ Страница 1 ] --

Институт истории Сибирского отделения

Российской Академии Наук

Министерство образования Омской области

Омский государственный историко-краеведческий музей

Омский государственный педагогический университет

Омский государственный университет

им. Ф.М. Достоевского

Омское региональное отделение Всероссийской

общественной организации

«Русское географическое общество»

Сибирская государственная автомобильно-дорожная академия (СибАДИ) ЗАПАДНАЯ СИБИРЬ И СОПРЕДЕЛЬНЫЕ ТЕРРИТОРИИ:

демографические и социально исторические процессы (XVIII-XX вв.) Материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 90-летию доктора исторических наук, профессора А.Д. Колесникова (8-9 декабря 2009 г.) Омск СибАДИ ББК 63.3(2Р53)5/. М Западная Сибирь и сопредельные территории: демографические и социально-исторические процессы (XVIII–XX вв.): материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 90-летию доктора исторических наук, профессора А.Д. Колесникова (8 – 9 декабря 2009 г.). – Омск: СибАДИ, 2009. – 496 с.

ISBN 978-5-93204-508- Печать статей произведена с оригиналов, подготовленных авторами.

Редакционная коллегия:

В.А. Сальников, д-р пед. наук, проф. (главный редактор);

Н.В. Кабакова, канд. ист. наук, доц. (ответственный редактор);

А.А. Козлова, канд. ист. наук, доц. (ответственный редактор);

А.А. Крих, канд. ист. наук, доц. (ответственный редактор);

В.Д. Полканов, д-р ист. наук, проф.;

Е.И. Тимонин, д-р ист. наук, проф.;

О.С. Охтень, канд. ист. наук, доц.

© ГОУ «СибАДИ», ISBN 978-5-93204-508- А.Д. Колесников – патриарх омской исторической науки Александр Дмитриевич Колесников – доктор исторических наук, профессор, является одним из старейших ученых-историков Западной Сибири.

А.Д. Колесников – сибиряк в четырнадцатом поколении, родился ноября 1919 г. в селе Афонькино Ишимского уезда Тобольской губернии.

Появившись на свет в многодетной крестьянской семье, он, невзирая на все трудности, сумел получить образование: сначала им была закончена школа, затем – рабочий факультет в Ишиме, и, незадолго до начала Великой Отечественной, он поступил учиться в Уральский университет на исторический факультет. Однако учебу пришлось прервать, т.к. в 1939 г. А.Д. Колесников в составе лыжного батальона был отправлен на границу с Финляндией… Ветеран Великой Отечественной войны Александр Дмитриевич Колесников является участником ее крупнейших битв – Сталинградской, Курской, битвы на Днепре и др. В военные годы он получил три ранения, был награжден тремя орденами – Отечественной войны I и II степени, Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу», медалью «За боевые заслуги».

После окончания Великой Отечественной войны и демобилизации, А.Д. Колесников постоянно живет в г. Омске. Он заочно получил высшее образование, работая секретарем обкома ВЛКСМ, заведующим областным отделом культпросветработы. Затем, с 1959 г., преподавал в вузах города – машиностроительном, ныне Омском государственном техническом университете, Омском ветеринарном институте. А.Д.

Колесников находился у истоков формирования Омского государственного университета (ныне имени Ф.М. Достоевского), где трудился с 1974 г., и являлся заведующим кафедры истории СССР. С 1980 г. и по сей день доктор исторических наук, профессор А.Д. Колесников работает в Сибирской государственной автомобильно-дорожной академии (СибАДИ), где с 1982 по 1988 гг. он возглавлял кафедру истории.

С начала 1950-х гг. А.Д. Колесников занимается научно исследовательскими изысканиями в архивах. Он по праву считается великолепным знатоком многих архивных фондов Омска, Тобольска, Санкт-Петербурга, Москвы и пр., отражающих сибирскую историю.

Именно освоению Западной Сибири и формированию ее населения были посвящены диссертации А.Д. Колесникова: кандидатская («Заселение и освоение Среднего Прииртышья в XVIII – 1-й пол. XIX в.», защита состоялась в 1967 г.) и докторская («Изменения в размещении и численном составе русского населения Западной Сибири в XVIII – начале XIX вв.», которая была им защищена в октябре 1973 г. в Томском государственном университете). Значительное влияние на формирование научных интересов А.Д. Колесникова оказали крупнейшие историки С.В. Бахрушин, А.П. Окладников.

Исследуя размещение и численность населения Западной Сибири, прежде всего крестьянства, А.Д. Колесников занимался изучением колонизационных и демографических процессов, протекавших в данном регионе в XVIII – начале XIX вв. Ученый установил, когда и какими группами крестьян заселялись новые земли, выяснил, какую роль играли старозаселенные районы в освоении новых пространств, какие перемены происходили в составе населения старых селений первоначального освоения, определил причины, вынуждавшие земледельцев к переездам.

Поиск информации и необходимость её скрупулёзной проверки обратила А.Д. Колесникова к разнообразным источникам – метрическим книгам и клировым ведомостям, ревизским сказкам и окладным книгам, спискам переселенцев и водворённых ссыльных и др. При этом многие архивные документы А.Д. Колесников использовал в своих научных трудах впервые, по сути, открывая для будущих поколений историков широкие исследовательские перспективы. Всё это позволило ему установить, каковы были темпы роста западносибирского населения в целом по региону и по отдельным уездам, за счет каких групп данный прирост осуществлялся, в каком соотношении находился внешний приток населении из-за Урала и внутрисибирские перемещения и т.д.

Широкий круг исследовательских вопросов обусловил большое количество выступлений А.Д. Колесникова на различных конференциях и множество публикаций, подготовленных им для научных сборников (общее их количество составляет около 150 наименований статей и тезисов). Имя доктора исторических наук, профессора А.Д. Колесникова указано в перечне авторов 2-го тома академического пятитомного труда «История Сибири с древнейших времен до наших дней» (Л., 1968), монографии «Крестьянство Сибири в эпоху феодализма» (Новосибирск, 1982). Богатейшую информацию содержат его работы «Описание Тобольского наместничества (1784 г.)» (Новосибирск, 1982), «Описание Иркутского наместничества 1792 года», в числе соавторов которой О.Н.

Вилков и М.П. Малышева (Новосибирск, 1988), «Омский и Тарский уезды в топографическом, историческом и экономическом описании 1788 года»

(Омск, 2002), подготовленные на основе сохранившихся в архивах топографических описаний, произведенных уездными землемерами XVIII в.

По оценке академика А.П. Окладникова, данной им в предисловии к «Описанию Тобольского наместничества (1784 г.)», эти «уникальные, своеобразные, богатые фактическим материалом топографические описания Сибири … стали открытием доктора исторических наук А.Д.

Колесникова». О значимости сибирского ученого А.Д. Колесникова говорит тот факт, что его главный научный труд «Русское население Западной Сибири в XVIII – первой половине XIX века» (Омск, 1973) и по сей день активно цитируется не только отечественными, но и западными исследователями в области исторической демографии.

А.Д. Колесников является крупнейшим омским краеведом. Им написаны десятки работ, связанных с вопросами основания населенных пунктов Среднего Прииртышья, их историей («Мое Таврическое: очерки истории Таврического района Омской области» (Омск, 1999), «Омская пашня. Заселение и земледельческое освоение Прииртышья в XVI – начале XX веков» (Омск, 1999), «Край зело богатый: очерки истории Казанского района Тюменской области» (Омск, 2005), «Прими поклон, село Ложниково. Сказ о Сибири без прикрас: исторический очерк» (Омск, 2006) и др.). Во всех этих трудах ученого содержится богатейший материал не только об истории формирования, но и дальнейшего развития населенных пунктов нашего края и г. Омска, их жителях, которые своими трудовыми и военными подвигами прославили нашу землю, исторических памятниках и наименовании городских улиц, о природопользовании, экологических проблемах современности и пр.

Наряду с научной работой, А.Д. Колесников на протяжении долгого времени осуществлял обширную общественную деятельность: в течение 25 лет возглавлял Омское отделение Всесоюзного общества охраны памятников истории и культуры, являлся руководителем Омского отделения Всесоюзного географического общества, выступал перед учащейся молодежью, публиковал статьи в областных и районных газетах, популяризируя историю родного края и боевой путь сибирских воинских формирований в период 1941 – 1945 гг. (более 150 статей написано им для городских и районных газет). Помимо этого профессор А.Д. Колесников является редактором и бессменным научным консультантом ряда историко-краеведческих изданий, вышедших в последние десятилетия. К подобным его трудам относятся 11-томная «Книга Памяти» и 8-томное издание «Солдаты Победы», посвященные нашим землякам-участникам Великой Отечественной войны 1941 – гг.

Особенно плодотворными являются последние десятилетия научной деятельности А.Д. Колесникова. Собираемые на протяжении многих лет материалы о роли сибирских дивизий и сибиряков в Великой Отечественной войне и дополненные личными воспоминаниями и собственными научными оценками, нашли отражение в его книгах «308-я стрелковая дивизия в боях за Сталинград» (Омск, 2002), «Сибиряки в Курской битве» (Омск, 2003), «Сибиряки в битве за Днепр» (Омск, 2004), «Честь и слава: Сибиряки в решающих битвах Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг.» (Омск, 2005), «Тверже гранита» (Омск, 2008).

Работа Александра Дмитриевича «Тверже гранита», посвященная 65 летию победоносного завершения Сталинградской битвы, весной 2009 г.

была отмечена грамотой в номинации «Лучшее издание по истории и культуре Сибири» Первого Сибирского регионального конкурса на лучшую вузовскую книгу «Университетская книга – 2009».

В настоящее время полный библиографический список работ А.Д.

Колесникова содержит более 450 наименований. По словам самого доктора исторических наук, профессора А.Д. Колесникова, сказанным им в одном из интервью, все его исследования «объединены двумя темами – историей Сибири и историей сибиряков в Великой Отечественной войне».

В настоящее время ученый продолжает плодотворно трудиться, и к публикации готовится его новая книга о сибирских гвардейцах, участвовавших в Сталинградской битве. Пожелаем юбиляру Александру Дмитриевичу Колесникову дальнейших научных свершений!

СОЦИАЛЬНАЯ СТРАТИФИКАЦИЯ ОБЩЕСТВА И КУЛЬТУРНОЕ РАЗВИТИЕ ЗАПАДНОЙ СИБИРИ В XVIII – XX вв.

УДК 94(571.16) : 911.374 = 30 1941– РЕГИОНАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ АДАПТАЦИИ НЕМЦЕВ В УСЛОВИЯХ СПЕЦПОСЕЛЕНИЯ НА ТЕРРИТОРИИ ТОМСКОЙ ОБЛАСТИ В 1941–1956 гг.

А.Н. Баловнева Томский политехнический университет Основная масса российских депортированных немцев прибыла в Западную Сибирь в период с сентября 1941 по январь 1942 г. Это были жители бывшей АССР немцев Поволжья, Саратовской, Сталинградской, Ростовской областей, Краснодарского края и других мест. Всего на конец 1941 г. почти все районы Западно-Сибирского края, за исключением Нарымского округа, приняли 120 тысяч депортированных немцев.

Они были выселены на основании Постановления Правительства за якобы предательское поведение во время Великой Отечественной войны.

После окончания войны в Западную Сибирь, кроме того, была также депортирована значительная часть немцев – советских граждан, репатриированных из Германии [1].

В силу удаленности и труднодоступности Томская область стала заселяться немцами лишь в ходе повторной депортации, вызванной постановлением СНК СССР и ЦК ВКП (б) «О развитии рыбных промыслов в бассейнах рек Сибири и Дальнего Востока» от 6 января г. К 20 ноября 1941 г. в районах будущей Томской области (Шегарском и Кожевниковском) было расселено лишь 4200 человек. Но уже к 1 января 1945 г. в Томской области насчитывалось 17807 немцев (18%), а на января 1950 г. – 22839 (27,45%), т.е. почти одна треть всех переселенцев Западной Сибири.

Механизм депортации был четко отработан органами НКВД. Людей погружали в эшелоны и везли в переполненных и неприспособленных для этого вагонах. Отсюда – ужасающая антисанитария в пути следования, а значит – педикулез, кишечные и другие инфекции. Продовольствие и медикаменты зачастую не попадали по назначению.

Денежная и натуральная компенсация имущества, оставленного или конфискованного, например, у немцев во время депортации, в местах нового расселения в большинстве случаев так и не была выплачена. Более того, распоряжением СНК СССР № 8332-р от 9 мая 1942 г. процедура выплат компенсации за имущество была прекращена. Год спустя вопрос о выдаче зерна немцам был также закрыт. Согласно директиве наркома заготовок СССР К.Субботина от 19 мая 1943 г. «за давностью сроков переселения» утратило силу распоряжение № 1173 от 11 ноября 1941 г. о приеме и возврате зерна немцам Поволжья.

Расселение и трудоустройство немцев по районам было возложено на районные тройки в составе: председателя райисполкома, секретаря РК ВКП(б), начальника НКВД. Они были обязаны разработать план мероприятий по трудоустройству и обеспечению жилой площадью в местах вселения немцев. Для временного размещения переселенцев можно было использовать имеющиеся помещения в колхозах, поселках, рыбных промыслах – избы-читальни, клубы, конторы и т.п. Окрздравотделу поручалось обеспечение медицинского обслуживания переселяемых немцев в пути следования и в местах вселения [2].

Кроме того, переселенцев ожидали непривычные природно климатические условия, к которым предстояло адаптироваться.

Большинство прибывших в Томскую область были высланы из регионов с гораздо более мягким климатом, иными способами хозяйствования. Для территории характерен континентальный климат с продолжительной и сравнительно суровой зимой и с максимумом осадков в летнее время.

Устойчивые отрицательные температуры устанавливаются в октябре ноябре. Зимой случаются сильные морозы, доходящие до –48С. Средние январские температуры изменяются в пределах от –20 до –23С. За холодный период выпадает большое количество осадков в виде снега – мм. Снежный покров держится 172–229 дней.

Люди, лишившиеся своих домов, годами нажитого имущества, оказывались в незнакомой для них местности с тем багажом, который успевали собрать перед выселением. Часть привезенных вещей приходилось обменивать на продукты, на теплую одежду у местного населения. Жилищный вопрос на долгие годы становился основной проблемой для тысяч невольных сибиряков. «Надо было как-то выживать… Люди корчевали лес, таскали на себе брёвна и строили избушки-полуземлянки. Чтобы как-то украсить свои неказистые сооружения, их изнутри мазали белой глиной. Мебели никакой не было, вместо кроватей – топчаны или полати, прикрытые кое-какой тряпичной рухлядью» (полевые материалы автора, экспедиция 2008 г.).

Широко использовались для расселения дома, уже занимаемые немцами-переселенцами за счет их уплотнения [3]. Как вспоминают жертвы депортаций – в течение первых двух лет шло психологическое привыкание к новому образу жизни. Именно этот период стал самым тяжелым для переселенцев с физической и моральной точек зрения.

Материально-бытовое положение попавших в суровые климатические условия, более половины которых составляли нетрудоспособные (старики, дети, инвалиды), было ужасающим. К тому же принимающие организации не были готовы к приему спецпереселенцев: не хватало жилья, медико санитарное обслуживание было поставлено из рук вон плохо. Отсюда – высокий, свыше 16% уровень смертности.

Таблица Обеспечение товарами Александровского РПС в 1941 г.

Должно быть завезено по Завезено по факту, Товар утверждённому плану по состоянию райпотребсоюза на 1941 г. на 25 августа 1941 г.

Мука 800 т, 231,1 т, на сумму 888 тыс. руб. на сумму 251 985 руб.

Крупа и макароны на сумму 140 тыс. руб. на сумму 58 430 руб.

Соль на сумму 50 тыс. руб. нет Керосин на сумму 135 тыс. руб. нет Стекло оконное на сумму 12 тыс. руб. нет Составлено по данным ЦДНИ ТО. Ф. 91 Оп.1. Д. 268. Л. 54.

В Молчановском районе все прибывшие переселенцы использовались на рыбных промыслах гослова, некоторые из них не имели квартир, имели место случаи нарушения существующего порядка снабжения продуктами питания. Окрздрав не выполнил постановления окружкома ВКП (б) и окрисполкома от 14.07.42 г. и не обеспечил надлежащего медобслуживания вновь прибывшего контингента. Рыболовпотребсоюз не приблизил торговую сеть к местам расселения переселенцев и крайне плохо организовал завоз в районы округа продовольственных и промышленных товаров. По состоянию на 05.08.1942 г. муки завезено было только 20% годовой потребности. «Помню, что копали мороженую картошку, лепешки стряпали. С сосновых почек кашу варили. Вкусно было» (полевые материалы автора, экспедиция 2008 г.).

В районе не приняли своевременно санитарно-профилактических мер по обработке прибывшего контингента. Расселение по поселкам больных создало очаги массового заболевания дизентерией и корью, особенно приобрели большое заболевание корью дети. В ряде сел болело по 70– детей. Распространившаяся болезнь широко охватила детей старого контингента. В районе медикаментов не было. Заболевание корью и ее исход был смертью для многих больных [4].

Тяжёлыми были также условия и организация труда. Районная тройка не руководила расселением и хозяйственным устройством переселенцев, передоверив эту работу другим лицам. В результате чего значительная часть прибывших переселенцев не использовалась на прямых работах гослова, а подготовка жилых помещений для этого контингента была сорвана. Когда самый трудный период адаптации на новом месте проходил, большинство спецпоселенцев, хоть и считали свое выселение ошибочным и временным, пытались как-то обустроить свою жизнь в Сибири. Сделать это было очень нелегко. Многие бывшие городские жители, рабочие и служащие совхозов и МТС были размещены в сельской местности и вынуждены были приспосабливаться к малознакомому труду в колхозах, зачастую работать не по профессии. Немало немцев спецпоселенцев трудилось также на рыбных промыслах, в лесной промышленности. Работали они и в Томске, где составляли, по данным на 1951 г., почти три четверти всего «спецконтингента».

Спецпереселенцы-немцы, работающие на Усть-Тымском рыбзаводе Каргасокского района, находились в тяжелых жилищно-бытовых условиях и материальном положении, проживали в землянках и скученно, большинство из них были без обуви и одежды. Директор рыбзавода Деев, вместо того, чтобы создать нормальные жилищно-бытовые условия и улучшить их материальное положение, заставлял разутых и раздетых немцев работать, а лиц, отказывающихся трудиться по этой причине, лишал пайков и хлеба [5].

13 мая 1945 г. на строительство понтонного моста в рабочий поселок Моряковка УНКВД было направлено 70 человек спецпереселенцев-немцев (одиночек). 9-го декабря 1945 г. было установлено, что спецпереселенцы немцы в числе 70 человек были размещены в общежитии, которое совершенно не приспособлено к зимним условиям, печей недостаточно, к тому же дрова не доставляются, в помещении холодно, грязно.

Руководство строительства понтонного моста на протяжении 4-х месяцев не выплачивало зарплату, в силу чего спецконтингент не имел возможности обеспечить себя питанием. Общественное питание было организовано плохо, пища в столовой готовилась из мерзлой свеклы, вследствие чего обеды были низкого качества. Кроме того, спецконтингенту не выдавалась спецодежда, отсутствовала теплая одежда, и не было обуви [6]. В августе 1946 г. была произведена проверка состояния бытовых условий репатриированных немцев, трудоиспользуемых на Самусьском судоремонтном затоне. В результате было установлено следующее: для трудового использования на судоремонтный завод Самусьского затона передано 164 спецпереселенца, из них только 50% было занято работой. Общественное питание организовано плохо, отпускаемые обеды низкого качества, снабжение хлебом организовано плохо, имели место случаи перебоя в снабжении хлебом, например 5, 6 и 7 августа хлеб не был выдан. Предоставленное помещение для квартир было грязное и к зимним условиям не подготовлено, к тому же по размеру жилплощадь далеко недостаточна, в комнате в 35 кв. м. проживало 78 человек, что приводило к большой скученности [7]. При заселении Васюганского района отдельные поселки были размещены без учета возможности освоения земель и сенокосных угодий. Расположение в заболоченных местах сводило к нулю развитие хозяйств, что привело к безрезультатным трудам поселенцев: «Голод.

Холод. Тяжелая работа. Когда выслали из дома, ничего не разрешили взять с собой. В Нарыме дом дали холодный, насквозь весь. Так и жили.

Пережили всё – смерть детей, голод, войну, тяжелую работу» (полевые материалы автора, экспедиция 2008 г.).

Следует отметить, что накануне расселения депортированных немцев горкомам и райкомам ВКП (б) было предложено провести массово политическую разъяснительную работу как среди местного населения, так и среди расселяемого немецкого населения, с целью не допустить антагонизма между ними, националистических тенденций, решительно пресекая вылазки «вражеских элементов» [8]. По использовании имеющихся свободных жилых помещений и жилплощади, занимавшейся ранее немцами, производилось подселение спецпереселенцев к местному населению за счет его уплотнения. При согласии отдельных семей объединиться на жительство с соседями или родственниками разрешалось их переселение для представления освободившихся домов спецпереселенцам [9]. Заселение происходило во все села, в том числе и в поселки с местным населением. В результате происходили демографические изменения: в некоторых сёлах новый контингент превосходил своей численностью коренное население. «Местные жители относились к нам хорошо и всегда во всем помогали. Охотно обменивали продукты на немудреный житейский скарб. Вот тут и пригодились припасённые матерью вещи: на самовар выменяли «буржуйку», на платки и серьги – картофель и муку. В таких тяжёлых условиях люди думали о будущем: картофель не съели, а посадили, и уже осенью собрали маленький урожай» (полевые материалы автора, экспедиция 2008 г.).

В связи с тем, что дети новых переселенцев не знали русского языка, перед учителями возник вопрос о том, в какую группу определять конкретных учащихся. Некоторые родители-немцы говорили о том, что они не будут учить своих детей в школе на русском языке.

Таким образом, имелись факторы, которые препятствовали адаптации переселенцев и отрицательно повлияли на её продолжительность. Это суровый климат, отсутствие нормальных жилищно-бытовых условий, профессиональная невостребованность, недостаточное внимание со стороны местных властей.

Важной особенностью в современных рассказах бывших спецпоселенцев является то, что они не фиксировали внимание на проблеме межличностных контактов с местным населением в быту и на производстве. Расселенные в иноэтническом окружении немцы и местное население были сориентированы на выживание, и это их объединило в суровые 1940–е гг.

Примечания 1. ЦДНИ ТО. Ф.607. Оп.1. Д.1151. Л.213.

2. ЦДНИ ТО. Ф.206. Оп.1. Д.582. Л.30-31.

3. ГАНО. Ф.Р-1020. Оп.5а. Д.76. Л.19-22.

4. ЦДНИ ТО. Ф.206. О.1. Д.493. Л.11-16.

5. ГАТО. Ф.Р-829. Оп.4. Д.10. Л.86.

6. ГАТО. Ф.Р-829. Оп.4. Д.10. Л.168.

7. ГАТО. Ф.Р-829. Оп.4. Д.15. Л.236.

8. ГАНО. Ф.П-4. Оп.33. Д.503б. Л.145.

9. ГАНО. Ф.Р-1020. Оп.5а. Д.76. Л.19-22.

УДК 94(571.1) : 323.1/. ЭТНОСОЦИАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ В ЮЖНОЙ СИБИРИ (1980-е – 1990-е гг.) М.В. Белозёрова Кемеровский университет культуры и искусств В конце 1980-х – начале 1990-х гг. на процессы становления и развития российского федерализма оказал существенное влияние национальный фактор. Идеи национальной независимости, национальной государственности создали опасность распада Российской Федерации.

Главными инициаторами суверенизации и дезинтеграции стали национально-государственные образования, находившиеся в составе Российской Федерации. Эти процессы были тесно связаны с нерешенностью социальных проблем в среде коренных народов в советское время и с изменением государственного курса в национальной политике. В своих документах ЦК КПСС уделял значительное внимание положению малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, необходимости расширения прав автономных республик, повышению правового статуса автономных областей и округов, сохранению духовной культуры и развитии языков малочисленных народов и т.д. [1]. Эти положения нашли отклик в деятельности региональных органах власти.

Активизация национально-общественного движения в регионах началась в среде национальной интеллигенции с создания ассоциаций и национально-культурных центров, которые стали в течение первых лет средоточием культурного и национального возрождения народов [2, л. 29;

3, с. 265-270]. Ситуация, сложившаяся в этот период времени в национальных районах Южной Сибири в полной мере подтверждает этот тезис.

В начале 1990-х гг. национальные ассоциации шорцев, телеутов, хакасов и других коренных народов, проживающих на территории Южной Сибири, стали уже в открытой форме представлять интересы своих народов и явились своеобразным посредником между региональными органами власти и этносами (организация конференций, семинаров, созывы съездов коренных народов, выработка программ и т.п.) [3, с. 265].

Не стала исключением и Южная Сибирь – Хакасия, Горный Алтай, Кемеровская область, на территории которой проживают шорцы и телеуты. Общественно-национальное движение в Южной Сибири имело свою как региональную специфику, так и общие черты. Региональная специфика проявилась, главным образом, в уровне активности (в наибольшей степени в Хакасии и Кемеровской области) и результатах их деятельности. Общность ситуации заключалась в том, что программы ассоциаций включали практически идентичные требования: сохранение национальной культуры и языков, создание местного национального самоуправления, возможность самостоятельно решать экономические вопросы, экологическая безопасность, ведение традиционных форм хозяйствования.

К концу 1980-х гг. представители национальной общественности уже поднимали проблемы, связанные не только с сохранением культуры, но и с социально-экономическим положением автохтонных народов, зачастую бедственным. Одновременно с этим заявлялось о праве на самоопределение, о необходимости национально-территориальной автономии, как гаранте прав по отношению к этим народам. То есть стали закладываться основы политических программ, формироваться общественные национальные движения и организации. Особое место занимали проблемы, связанные с получением особого правового статуса «народов Севера» и «автономизацией».

Добиваясь получения особого правового статуса «народов Севера», основным доводом, согласно программным установкам, было «экономическое, социально-политическое и культурное неравенство» этих этносов по отношению к остальному населению регионов. Наибольшие сложности существовали у телеутов, т.к. еще в конце 1920-х гг. они были выведены из «Списка народностей СССР». В официальном признании телеутов как народа определенную роль сыграл директор ЛЧ ИЭ АН СССР профессор Р.Ф. Итс, который отметил основные критерии выделения телеутов как самостоятельной народности: ярко выраженное самосознание, закрепленное в самоназвании «телеуты», сохранение телеутского языка, сохранение и воспроизведение в области традиционной культуры таких элементов, как одежда, украшения, национальная пища и др. [4, с. 96]. Хотя существовало и другое мнение, согласно которому телеуты Кемеровской области представляли территориально разобщенную часть алтайского народа, не имеющую существенных различий от основной части [5]. Тем не менее, телеуты в конце 1980-х гг. были официально признаны как народ, получили возможность записывать в паспортах в графе «национальность» телеут. В 1993 г. шорцы и телеуты были отнесены к малочисленным народам Севера [6, с. 226]. К коренным малочисленным народам были отнесены и другие этнические группы – кумандинцы, теленгиты, челканцы, туболары [7, с. 7-8;

8, с. 462], проживающие в Республике Алтай. Теперь коренные этносы могли рассчитывать на включение в различные федеральные и региональные целевые программы, на дополнительное финансирование, на льготы и возможность добиваться решения своих проблем уже и на федеральном уровне.

Другой проблемой, заботившей национальных лидеров, была проблема предоставления национально-территориальной автономии для своих этносов. К середине 1980-х гг. в южно-сибирском регионе существовали национально-территориальные автономии – Горно Алтайская автономная область, Хакасская автономная область. Что касается шорцев и телеутов, то эти два этноса ее не имели: Горно-Шорский национальный район был ликвидирован в 1939 г. Для шорцев и телеутов Кемеровской области проблема могла быть решена предоставлением им национально-территориальной автономии в форме национального района или округа. Для алтайцев и хакасов речь шла о расширении уже имевшейся автономии – о республиках в составе РСФСР. Пути достижения поставленных задач в каждом из регионов были различны [9, с. 34-35]. В Горном Алтае ее оформление проходило в определенной степени «спокойно». Согласно архивным данным, основным аргументом в решении вопроса стала возможность «проходить» отдельной строкой в союзном бюджете [10, л. 39, 40]. В 1989 г. Горно-Алтайский облисполком внес в Президиум Верховного Совета СССР предложение о переводе статуса автономной области в статус республики. Результатом стало преобразование Горно-Алтайской автономной области в автономную советскую социалистическую республику (25.10.1990 г. – в Горно Алтайскую АССР, 03.07.1991 г. – в Горно-Алтайскую ССР, в мае 1992 г. – в Республику Горный Алтай, 12.12.1993 г. – в Республику Алтай) [11]. Она являлась субъектом Российской Федерации, ее составной и неотъемлемой частью, что и было зафиксировано в Конституции Республики Алтай [12].

У шорцев и телеутов, проживающих в Кемеровской области, в конце 1980-х – начале 1990-х гг. также прослеживалось стремление к национально-территориальной автономии. При этом у лидеров общественно-национального движения не было четкого представления о границах района и его административно-территориальной структуре (национальный район или округ). Следует отметить и определенную роль региональных органов власти, которые вплоть до 1993 г. поддерживали подобные устремления [13, л. 92-93]. В целом в Кемеровской области требования национально-территориальной автономии не выходили за правовые рамки, хотя иногда принимали форму политического шантажа [14, с. 37]. Так, в Постановлении II съезда шорского народа (1992 г.) констатировалась необходимость восстановления автономии шорского народа, давалось поручение народным депутатам России от Кемеровской области о внесении данного вопроса в повестку дня Верховного Совета РФ и при невыполнении им в определенные резолюцией съезда сроки предусматривалась возможность обратиться за помощью к международному сообществу, вплоть до ООН [15, с. 153]. Проблема автономизации стояла и перед телеутами. Лидерами Ассоциации телеутского народа «Эне-Байат» разрабатывался Проект Устава телеутского национального округа, который определял правовой статус, структуру и функции органов управления, предусматривал экономическую и финансовую базы округа [16].

После принятия Конституции РФ (1993 г.), в которой были зафиксированы субъекты РФ, и право решения вопросов социально экономического и культурного развития малочисленных национальных групп в рамках развития местного самоуправления, поддержка идеи сохранения и возрождения шорского народа со стороны администрации Кемеровской области осуществлялась не через предоставление автономии, а через отработку механизмов национальных администраций с предоставлением широких прав в области самоуправления.

В Хакасии определение статуса вновь образованного субъекта РФ проходило в острой политической обстановке, и процесс мог вылиться в открытый межнациональный конфликт. В конце 1980-х – начале 1990-х гг.

усилилось противостояние между Ассоциацией хакасского народа «Тун» и русскоязычным населением, между Ассоциацией и органами власти. Со стороны «Тун» оказывалось прямое давление на органы власти на выборах Председателя Верховного Совета Республики Хакасия в 1992 г., ее лидеры высказывалось против избрания на этот пост русского по национальности, а не хакаса [17, с. 182], в среде хакасского населения организовывались демонстрации и пикеты, в г. Абакан подвозили хакасов из районов республики, «Тун» призывала к созданию вооруженных формирований из хакасского населения. В СМИ участились выступления против русских [18, л. 30, 51]. Ситуацию с трудом удалось стабилизировать при значительных усилиях как органов власти, так и принципиальной позиции Славяно-казачьего союза Хакасии, которые не поддавались на провокации.

Принципиальным вопросом стала выработка и принятие «Декларации Республики Хакасия». Было предложено два варианта документа:

«Декларация о государственном суверенитете Хакасии» и «Декларация о государственно-правовом статусе Хакасии». Часть депутатов Верховного Совета РХ, отражая взгляды Ассоциации «Тун», выступала за принятие первого документа, другая – второго документа. Принятие «Декларации о государственном суверенитете Хакасии» означало бы углубление сепаратистских тенденций в республике и ослабление связей с Россией в целом. Большинство населения не поддерживало данную линию.

Результатом дискуссий по данному вопросу стало принятие решения на I сессии ВС РХ в пользу второго варианта – о государственно-правовом статусе Хакасии в составе РФ, а на обсуждение II сессии ВС РХ (март г.) была вынесена «Декларация об основных правах, полномочиях и обязательствах Республики Хакасия в составе Российской Федерации» [19, л. 256, 259, 273]. Этот вариант удовлетворил большинство депутатов. В декларации были закреплены принципы территориальной целостности и единство Российской Федерации, зафиксировано стремление Республики Хакасия создавать правовую республику в составе РФ. То есть сепаратистские тенденции в Хакасии не возобладали.

Таким образом, основными мотивами стремления к автомизации автохтонных народов Южной Сибири были декларируемые государством права на самоопределение, нерешенность социально-экономических проблем в среде коренных народов. В той или иной степени они все участвовали в общественно-национальном движении. Однако, сосредоточив свое внимание на попытках получения национально территориальной автономии, из поля зрения и шорцев, и телеутов, и хакасов, и народов Алтая на протяжении 1990-х гг. выпала такая возможность, как реализация права сохранения и выражения их самобытности через национально-культурную автономию. С подписанием Федеративного договора и принятием Конституции РФ 1993 г. края, области, автономная область и автономные округа из административно территориальных и национально-территориальных единиц перешли в новое качество – равноправных субъектов Российской Федерации. Это обусловило создание в субъектах Федерации собственной системы государственной власти, введения права принятия собственной конституции, устава и законодательной деятельности органов государственной власти субъектов Федерации.

Примечания 1. Национальная политика партии в современных условиях (платформа КПСС) / Правда. – 17 авг. 1989 г. – № 229.

2. Центральный Государственный архив Республики Хакасия (ЦГАРХ). Ф.

Р-782. – Оп. 1. – Д. 75. – Л. 29.

3. Белозёрова М.В. Опыт взаимодействия органов региональной власти и национальных ассоциаций в 90-е гг. ХХ в. // Сибирское общество в период социальных трансформаций ХХ в. – Томск, 2007. – С. 265–270.

4. Письмо директора Ленинградской части Института этнографии АН СССР Р.Ф. Итса начальнику Управления статистики населения Госкомстата СССР А.А.

Исупову «О выделении самостоятельной народности «телеуты». 25.09.1989 г. // Аборигены Кузбасса. Современные этнополитические процессы / Сост. В.М.

Кимеев, В.В. Ерошов. – Кемерово,1997. – С.96.

5. Самаев Г.П. Справка об этническом составе алтайского народа / Архив лаборатории этносоциальной и этнологической геоинформатики Кемеровского госуниверситета (ЛЭЭГ КемГУ).

6. Статус малочисленных коренных народов России. Правовые акты. М., 1999. – С. 226.

7. Традиционные знания, культура и природопользование народов Севера / Сост. О. А. Мурашко. – М., 2005. – С. 7–8;

8. Тюркские народы Сибири / Отв. ред. Д.А. Функ, Н.А. Томилов. – М., 2006. – С. 462.

9. Белозёрова М.В. Проблемы интеграции и национального самоопределения коренных народов Южной Сибири (1920-е гг. – начало ХХI в.) / Автореферат… доктора исторических наук. – Томск, 2008. – С. 34–35.

10. Архив документов новейшей истории Республики Алтай (АДНИ РА). Ф.

1. – Оп. 72. – Д. 1. – Л. 39, 40.

11. Закон РСФСР «О преобразовании Горно-Алтайской автономной области в Горно-Алтайскую Советскую Социалистическую Республику в составе РСФСР». Принят 03.07.1991 г. // Ведомости съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР. – М., 1991. – № 27.

12. Конституция Республики Алтай. – Разд. 1. – Ст. 1;

Гл. VI – Ст. 77-81.

13. Государственный архив Кемеровской области (ГАКО). Ф. П-75.– Оп.

63.– Д. 58. – Л. 92–93.

14. Белозёрова М.В. Проблемы интеграции и национального самоопределения… – С. 37.

15. Постановление II съезда шорского народа «О восстановлении автономии шорского народа» (28–29.03.1992 г., г. Таштагол) // Аборигены Кузбасса… – С. 153.

16. Проект Устава телеутского национального округа / Архив ЛЭЭГ КемГУ.

17. Постсоветская Хакасия: трансформационные процессы и этнорегиональные модели адаптации / Отв. редакторы М.Н. Глубого, Л.В.

Остапенко. – М., 2005. – С. 182.

18. ЦГАРХ. Ф. Р-782. – Оп. 1. – Д. 75. – Л. 30, 51.

19. ЦГАРХ. Ф. Р-782. – Оп. 1. – Д. 2. – Т. 2. – Л. 256, 259, 273.

УДК 94(571.13) : 378.96 : 001.89 1941– РАЗВИТИЕ НАУЧНО–ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ РАБОТЫ В ТЕХНИЧЕСКИХ ВУЗАХ г. ОМСКА В 1941 – 1956 гг.

Ю.В. Белянина Омский государственный технический университет Особенностью российского высшего образования всегда было сочетание научной и учебной деятельности. Обладая почти половиной научно-педагогических кадров высшей квалификации страны, большим количеством студентов и аспирантов, вузы в состоянии решать сложные научные задачи. Именно это определяет тот мощный научный потенциал, которым обладает высшая школа.

Война потребовала широкого и всестороннего использования научно технического потенциала страны, мобилизации кадровых ресурсов науки.

Поэтому для правильной организации и реализации научной деятельности высшей школы необходимо изучение прошлого опыта.

Обращаясь к историографии вопроса, следует отметить, что его разработка отличается высокой степенью изученности на всероссийском уровне при недостаточном внимании к региональным проблемам.

К исследованиям, посвященным развитию вузов и конкретно вузовской науке, можно отнести монографии Е.В. Чуткерашвили, Л.Г. Квиткиной, М.Р. Круглянского и других [3, 4, 7, 11]. Состояние вузов и научных исследований в Западно-Сибирском регионе изучается в работах Л.Л. Корнилова, Т.Н. Петровой и других авторов [5, 6, 9].

Особый интерес представляют монографии, статьи в областной и вузовской периодической печати по истории омских институтов. Это работы М.И. Машкарина, В.Д. Полканова, А.Г. Заподовниковой, сборники под редакцией Н.Г. Якушиной [1, 2, 8, 10]. Но указанные публикации касаются лишь одного отдельного вуза.

Цель данной работы – выяснить и показать особенности состояния, развития вузовской науки в военные и послевоенные годы.

В рассматриваемый период в Омске находилось два технических вуза – Сибирский автомобильно-дорожный институт (далее – СибАДИ;

образован в 1930 г.) и Омский машиностроительный институт (далее – ОМСИ;

эвакуирован из Ворошиловграда в декабре 1941 г.).

Качество научно-исследовательской работы вузов тесно связано с их материально-техническим оснащением, с количественным и качественным ростом профессорско-преподавательского состава, поэтому изучение этих характеристик является важным.

В военные годы материально-техническая база втузов г. Омска была развита слабо, что сказывалось на организации научно-исследовательской работы. В послевоенный период она продолжала развиваться: открывались новые лаборатории, уже существовавшие – пополнялись современным оборудованием. Но главной проблемой было отсутствие необходимых помещений, вследствие чего даже имеющееся оборудование не могли свободно размещать [19, л. 5, 10;

20, л. 14;

14, л. 18-19].

Кадровый потенциал институтов в военные и послевоенные годы был различен как по количественным, так и по качественным характеристикам.

Эвакуация ученых в военные годы не только помогла сохранить научные школы, уже сложившиеся в СибАДИ, но и заложить новые в ОМСИ.

Большое значение для повышения качества профессорско преподавательского состава имело открытие в СибАДИ в 1946 г.

аспирантуры [15, л. 20].

Научно-исследовательская работа в вузах в годы войны получила большой размах. Ученые СибАДИ и ОМСИ проводили работу по решению задач, связанных с потребностями военного времени. Они участвовали в налаживании деятельности эвакуированных предприятий, изыскивали новые источники сырья, разрабатывали технологические процессы для производства военной продукции и вели другие работы.

Научная деятельность преподавателей и студентов СибАДИ имела большое практическое значение для городского хозяйства. Коллектив СибАДИ разрабатывал планы постройки дорог и производил работы по их осуществлению. Сотрудниками вуза были спланированы и построены подъезды к заводам № 20 и № 174, танкоиспытательная дорога, восстановлены трассы подъезда к Сажевому заводу [12, л. 52].

Наиболее активно в СибАДИ разрабатывались темы, связанные с применением жидких топлив и проблемами дорожного строительства в Западной Сибири [13, л. 39 об.].

ОМСИ в эти годы не мог развернуть серьезных исследований. Он переживал процесс формирования научных кадров, создания лабораторной базы и становления основной исследовательской тематики. Выполняемый в этот период работы носили в основном отвлеченный характер и не имели практического применения.

Условия военного времени породили значительные трудности в работе вузов, в организации и ведении исследований. Они были обусловлены вынужденной перестройкой тематики научных исследований, сужением материальной базы, сокращением количества работников. Но, несмотря на это, ученые сумели выполнить значительное количество научных работ, которые оказали существенную помощь военной экономике. За вклад в науку в годы Великой Отечественной войны 3 преподавателя СибАДИ награждены Орденом «Знак почета», 3 – медалями «За трудовое отличие» [9, с. 346].

Развитие вузовской науки в послевоенный период проходило в рамках «Положения о научно-исследовательской работе высших учебных заведений» 1944 г. В нем ставилась задача наиболее полного привлечения профессорско-преподавательского состава к выполнению научных исследований, усиливалось плановое начало в их организации, упорядочивалось финансирование науки.

Послевоенный период характеризуется тем, что исследовательская работа развивалась на кафедрах в рамках организации, присущей учебному процессу. Это так называемая «кафедральная» форма вузовской науки.

Управление научными исследованиями сливалось с управлением учебным процессом, так как выполнялось одними людьми в рамках единых структур. Поэтому актуальной стала практика выделения общей проблемы, в рамках которой разрабатывались более узкие темы, причем выполняли их зачастую межкафедральные коллективы. Такая форма сложилась в обоих институтах уже во второй половине 1940-х гг.

Основной формой финансирования научно-исследовательских тем этого периода был госбюджет, гораздо меньшее количество тем выполнялись по договорам с организациями.

В СибАДИ основными проблемами, которые разрабатывались в послевоенные годы, были вопросы строительства автомобильных дорог и мостов, автомобилестроения, работы генераторных двигателей на газе и другие. Проводились работы в области исследования ремонта чугунных частей автомобилей с помощью электросварки, разрабатывались вопросы съемочных работ при дорожных изысканиях [15, л. 21;

16, л. 3].

В машиностроительном институте занимались исследованиями в области автоматизации контроля и управления технологическими процессами, облегчения веса конструкций и вопросами прочности, проблемой колебания механических систем и регулирования машин, скоростного резания металлов и точности его обработки [18, л. 28].

Основным направлением научно-исследовательской работы в послевоенные годы в обоих институтах была помощь производству.

Кафедры институтов проводили научно-исследовательскую работу в тесной связи с производством, оказывая предприятиям постоянную помощь. Все разрабатываемые темы имели практическое значение.

Ученые омских втузов курировали проектирование новых цехов, дорог и мостов, подготовку строительных площадок, монтирование агрегатов и другие ответственные работы, давали консультации, проводили лабораторные работы.

Кафедры СибАДИ в своей деятельности были постоянно связаны с предприятиями Омска – Сибзаводом, авторемонтным заводом, автотрестом, строительным трестом № 49, ОСМУ-3, Облдоротделом, Дормосттрестом, Омскпроекттрестом и др. [15, л. 22]. Кроме того, институт сотрудничал с Министерством строительного и дорожного машиностроения и научно-исследовательскими учреждениями его подчинения. Непрерывным был контакт с Главным управлением шоссейных дорог МВД СССР и Дорожным научно-исследовательским институтом, с Западно-Сибирским филиалом АН СССР [14, л. 16].

Помимо помощи организациям Омска, преподаватели СибАДИ выполняли работы для предприятий и организаций других городов СССР, иногда выезжая на места. К кафедрам института обращались строительные предприятия, заводы и научно-исследовательские институты Москвы, Осипенко, Уфы, Сталинска, Новосибирска, Красноярска, Южного Сахалина, Петропавловска (Казахстан) [14, л. 15;

15, л. 22].

В ОМСИ работа по помощи организациям велась на основе социалистических договоров и двусторонних планов, которые заключались между институтом и отдельными заводами. Одновременно с заключением соцдоговоров разрабатывались совместные планы выполнения работ на полугодие.

Творческое содружество ОМСИ осуществлялось с заводами им.

Ворошилова, им. Сталина, им. Куйбышева, им. Баранова, машиностроительный, Сибзавод, завод «Поршень» и ОмЗЭТА [18, л. 53 58;

19, л. 36-44;

20, л. 56-60]. Ученые института внедряли свои открытия и изобретения в производство, помогали совершенствовать технологии.

Авторы наиболее интересных исследований участвовали в ежегодных отчетных институтских, городских, региональных и общесоюзных конференциях. В рамках этих конференций устанавливались новые научные контакты, обсуждались важнейшие разработки в области основных исследований, проводимых работниками вузов.

Большое значение в эти годы имели научные исследования студентов.

Студенты помогали преподавательскому коллективу в выполнении хоздоговорных тем, сами производили расчеты, проводили эксперименты [17, л. 104].

Основными формами контроля над исследованиями были беседы исполнителей тем с заведующими кафедрами и деканами, доклады на заседаниях кафедр и ежегодные отчетные научные конференции.

Особой формой контроля над научными исследованиями в СибАДИ были так называемые «пятницы» – еженедельные научно-методические совещания при директоре или заместителе директора, на которых обсуждались отчетные доклады научных работников о выполненной исследовательской или методической работе [13, л. 41 об.]. В начале 1950 х годов «пятницы» сменились на научные семинары. Проводились они еженедельно. На каждом из них заслушивалось по 2 доклада. При этом 2- научным работникам института поручалось предварительно ознакомиться с итогами работы и дать свое заключение. Такое обсуждение позволяло критически оценивать выполняемые работы [16, л. 28].

Изменение организации научно-исследовательской работы в вузах изменяется в 1956 г., когда вышло постановление Совета министров СССР «О мерах улучшения научно-исследовательской работы в высших учебных заведениях». Согласно ему предусматривалось создание в вузах отраслевых (хозрасчетных) и проблемных (финансируемых из бюджета) лабораторий. Появились специальные органы, осуществляющие планирование, координацию, контроль научно-исследовательских работ.

Научно-исследовательская работа институтов отличалась разнообразием форм, направлений, тематики, у каждого из них была специфика. В целом можно отметить, что научно-исследовательская работа в технических вузах Омска была развита достаточно сильно.

Ученые обеспечивали выполнение оперативных заданий, связанных с восстановлением хозяйства, оказывали постоянную научно-техническую помощь промышленности и сельскому хозяйству.

Примечания 1. Заподовникова А.Г., Колесников А.Д., Полканов В.Д., Якушина Н.Г.

Очерки истории СибАДИ. Омск, 2000.

2. Заподовникова А.Г. Очерк истории СибАДИ: в 3 ч. Омск, 1994.

3. Запольская В.В., Кочурова Т.В. Научно-педагогические кадры вуза:

развитие и управление подготовкой. Воронеж, 1981.


4. Квиткина Л.Г. Научное творчество студентов (роль научно исследовательские работы в повышении качества подготовки специалистов). М.:

Издательство московского университета, 1982. 108 с.

5. Корнилов Л.Л. О некоторых сторонах научного строительства в Западной Сибири (по материалам развития научных учреждений и вузов Омской области) // Вопросы истории и методологии науки / под ред. Л.Л. Корнилова.

Т. 91. Омск, 1968. С. 5-35.

6. Корнилов Л.Л. Развитие сети вузов Западной Сибири в послевоенные годы (1945-1958 гг.) // Вопросы истории и методологии науки / под ред.

Л. Л. Корнилова. Т. 129. Омск, 1971. С. 65-119.

7. Круглянский М.Р. Высшая школа СССР в годы Великой Отечественной войны. М.: Высш. школа, 1970. 315 с.

8. Машкарин М.И. Очерки истории Омского государственного технического университета. 1942 – 1997. Омск, 1997.

9. Петрова Т.Н. Деятельность партийных организаций Западной Сибири по усилению творческого содружества науки с производством в годы Великой Отечественной войны (1941 – 1945 гг.). Томск: Изд-во Томск. ун-та, 1968.

10. Полканов В.Д. Начало пути (становление и развитие СибАДИ). Омск, 1992. 106 с.

11. Чуткерашвили Е.В. Развитие высшего образования в СССР. М., 12. ИсА ОО. Ф. 1092. Оп. 1. Д. 42.

13. ИсА ОО. Ф. 1092. Оп. 1. Д. 14. ИсА ОО. Ф. 1092. Оп. 1. Д. 107.

15. ИсА ОО. Ф. 1092. Оп. 1. Д. 112.

16. ИсА ОО. Ф. 1092. Оп. 1. Д. 151.

17. ИсА ОО. Ф. 1979. Оп. 1. Д. 25.

18. ИсА ОО. Ф. 1979. Оп. 1. Д. 37.

19. ИсА ОО. Ф. 1979. Оп. 1. Д. 20. ИсА ОО. Ф. 1979. Оп. 1. Д. 56.

О СТАБИЛЬНОСТИ РУССКОГО СТАРОЖИЛЬЧЕСКОГО НАСЕЛЕНИЯ ОМСКОГО ПРИИРТЫШЬЯ (XVIII–XIX ВВ.) М.Л. Бережнова Омский государственный университет им. Ф.М. Достоевского, Сибирский филиал Российского института культурологии Изучение историко-демографических процессов для многих историков являются только частью исследовательской процедуры, поскольку не все нужные сведения имеются в уже опубликованных трудах.

Однако те выводы, что были сделаны специалистами по демографии ранее, часто являются основой для оценки полученных материалов. В историко этнографических исследованиях зачастую важно определить состав населения изучаемого локуса в определенный период, чтобы сделать вывод об общем типе культуры, доминирующих традициях и т.д. Поэтому обычно собранные материалы историко-демографического характера анализируются по схеме: число старожильческих семей (иногда: фамилий) + переселенцы одного периода + переселенцы следующего периода. Если число старожильческих (по фамилиям) семей доминирует, то делается вывод о доминирующей старожильческой культуре и говоре.

Целью этой работы является рассмотрение вопроса о том, насколько стабильно русское старожильческое население Омского Прииртышья в исторической динамике. Под старожильческими семьями здесь будут пониматься такие, чьи предки поселились в Сибири до середины XIX в., то есть до начала массовых переселений[1, с. 161–163].

Очевидно, что рассмотреть каждый населенный пункт невозможно.

Поэтому данный доклад основан на материалах ревизий и переписи населения 1897 г. по двум населенным пунктам: с. Бергамак Омской области – одной из первых слобод Омского Прииртышья и с. Резино Новосибирской области – селе, построенном в конце XVIII в. для обслуживания Московско-Сибирского тракта.

Слобода Бергамацкая / село Бергамак. Известно, что в 1667 г.

крестьяне, жившие под г. Тарой, обратились к властям с просьбой перевести их на р. Тару, где «земля добрая» и «пахана не была». Закончено строительство слободы было к 1670 г. [3, с. 276]. Сохранилась «Дозорная книга 1701 г.» по Тарскому уезду, которая содержит материалы по Бергамацкой слободе [4, л. 230 об.–244 об.].

Население слободы в 1701 г. составляли 77 семей, 196 душ мужского пола. Преобладали среди жителей крестьяне – 49 семей. Известны и места, где родились бергамакцы-главы семей: 33 – в самой слободе, 25 сказали, что они родом «с Тары». Из других относительно недалеких мест Сибири (Томский, Тобольский, Ялуторовский уезды) были 8 человек, с Мезени, Соликамска и Яремска пришли еще по одному человеку. Из Москвы в Бергамаке было 4 человека, один житель сказал, что он «русских городов крестьянский сын». Местный дьячок сказал, что он «с Кольюгора попов сын» [4, л. 231]. Судя по сведениям «Дозорной книги», в селе проживало много людей, которые местом рождения называли крупные города:

Москву, Тобольск, Томск, немалую по тем временам Тару. Многие из жителей Бергамака при дозоре называли время, когда пришли в слободу.

Среди них было много тех, кто появился в этих местах в 1670–1690-х гг. и стал здешним старожилом, что, по современным представлениям, превращает этих людей в хранителей местных традиций.

Документы, сохранившиеся от XVIII в. (ревизии населения 1744, 1763, 1782 гг.) [5, л. 247 об.–250 об.;

6, л. 494–497 об.;

7, л. 1–15 об.;

9, л. 1– 6;

11, л. 1–39 об.;

12, л. 1–78;

13;

14], показывают, что население Бергамака было более чем нестабильным. Из «Дозорной книги» известно, что в селе в 1701 г. было распространено 60 фамилий, что соответствует этапу формирования населения, когда посельщики еще не связаны родственными отношениями. По II ревизии населения (1747 г.) представители 36 семей Бергамака носили 29 фамилий. При этом только фамилии встречаются в материалах и 1701, и 1747 гг. Однако старожильческих семей было больше, так как в первой половине XVIII в.

фамилии еще не закрепились за семьями и иногда менялись от ревизии к ревизии. Однако к 1763 г. даже с учетом смены фамилий старожильческие линии стали прерываться, уменьшилось в целом число семей в слободе – до 28-ми, представители которых носили всего 25 фамилий. В последней трети XVIII в. начались значительные подвижки населения в Тарском уезде и к 1782 г. население слободы значительно изменилось. Всего было переписано 62 семьи, многие из которых состояли из мужчин-одиночек. В слободе было учтено 43 фамилии. По сведениям ревизии, действительно проживала в Бергамаке 31 семья. Остальные указанные в ревизии люди или умерли, или уехали на жительство в другие места, или были отданы в рекруты. При этом только 11 живших в Бергамаке семей однозначно были старожильческими. Эти люди носили 8 фамилий, известных по предыдущим ревизиям.

Ревизия 1811 г. была проведена после эпидемии 1800–1801 гг. В ходе этой ревизии были переписаны только мужчины. В слободе было учтено всего 45 семей, причем только в 26-ти были живые мужчины. Оставались ли в таких выморочных семьях женщины, установить по имеющимся данным невозможно. Как и в 1782 г., в слободе было 19 семей, мужчины в которых были приписаны к Бергамаку, но жили в других поселениях.

Лишь у 12 семей (всего 5 фамилий) были местные корни, уходящие в первую половину XVIII в. К середине XIX в. старожильческими, потомственными фамилиями в Бергамаке были такие: Грязнов, Демидов, Дурнов, Каюков, Лисин, Мельников, Новоселов, Резин, Яковлев, часть из которых появилась в слободе в первой половине XIX в.

Перепись 1850 г. показала значительный рост слободы. В ней к этому времени проживало 92 семьи, было зафиксировано 44 фамилии, 25 из них – новые. 18 фамилий из этих 25 появились, чтобы исчезнуть: в переписи населения 1897 г. они уже не фиксируются. В 1844–1847 гг. в слободу приехали 14 семей из Михайловского уезда Рязанской губернии. Из материалов ревизии 1858 г. следует, что в Бергамак в массовом порядке переселялись выходцы из Пензенской и Рязанской губерний. За период 1850–1858 гг. из Рязанской губернии приехали 42 семьи, из Пензенской – семей. Многие из них в Бергамаке не прижились и выехали: 24 семьи из Рязани и одна из Пензы уехали еще до переписи 1897 г. Затрагивали Бергамак и внутрирегиональные миграции: в рядом расположенные деревни уехали 5 местных семей, а приехали из других сибирских округов 3 семьи.

Еще более пестрым состав населения стал к концу XIX в. По данным Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. в с.

Бергамак проживало 258 семей. Среди них были выходцы из самых разных губерний: Симбирской, Минской, Черниговской, Тамбовской, Нижегородской, Екатеринославской, Смоленской, Владимирской, Херсонской.

Миграции советского времени и просто изменения в составе населения известны значительно хуже, так как единственным репрезентативным источником по этому времени являются похозяйственные книги сельских советов. Сохранившиеся по Бергамаку книги относятся только к последней трети XX в., они находятся на особом учете и труднодоступны, поэтому мы располагаем только материалами за 1976 г. В последней трети XX в. в селе были распространены 33 фамилии;

19 из них были принесены в село во второй половине XIX в.

переселенцами из Рязанской (15 фамилий) и Пензенской (4 фамилии) губерний. Местный фамильный фонд представлен 14 фамилиями, 9 из которых имеют давние бергамакские корни. Конечно, переселенцы и старожилы не жили, отгородившись стеной друг от друга. Уже материалы переписи 1897 г. свидетельствуют, что эти группы населения находились в тесном взаимодействии и их представители вступали друг с другом в браки. Приведенные факты показывают, что движение населения в Бергамаке всегда было значительным, а старожильческое население – мобильным.

Деревня Резино / село Резино. Удаленное во все периоды своего существования от плотно заселенных территорий Западной Сибири, расположенное в неудобной в хозяйственном отношении местности, оно является своеобразной моделью того, как формировалось население сибирских деревень и какие отношения связывали переселенцев и старожилов.

Деревня Резино была основана в 1770 г., впервые переписана в 1782 г.

[7, л. 85–110 об.;

8, л. 466–489]. К этому времени в Резино насчитывалось 211 д.м.п. и 218 д.ж.п. Всего было 113 семей, еще 11 мужчин в возрасте от 26 до 53 лет были холостыми, 5 вдовцов не имели детей, одна женщина осталась бездетной вдовой. В деревне была только одна незамужняя женщина, которая в 1783 г. родила незаконнорожденную дочь.


Большинство мужчин, показанных в ревизии 1782 г. холостяками и вдовцами, так и не женились. При этом еще в 1782 г., а тем более в 1795 г.

многие резинские девушки выходили замуж в рядом расположенные деревни. Многие резинцы уже в эти годы женились на уроженках старинных сибирских деревень, особенно много таких браков зафиксировано в ревизии 1782 г.

Анализ 113 семей показывает, что приехали в Резино уже женатыми как минимум 18 пар, поскольку в этих семьях были дети, рожденные до 1770 г. Вполне вероятно, что были и другие семьи, сложившиеся еще в местах выхода, но присланные в Сибирь без детей. На это указывает срок рождения старших детей, учтенных в переписи, – 1770 г. Материалы ревизии показывают, что семьи складывались быстро. К 1782 г. в семьях, которые могут быть вновь сложившимися, насчитывалось 15 детей в возрасте 10–12 лет (1770–1772 годы рождения), а также 11 детей в возрасте 8–9 лет (1773–1774 годы рождения). В условиях острой нехватки брачных партнеров составлялись довольно странные пары. Во многих семьях жены были значительно старше мужей – на 10–20 лет. Встречаются случаи, когда переселенцы брали в жены девушек-перестарков из старожильческих семей [10, л. 153].

Ревизия 1782 г. показывает пестрый состав прибывших в Резино.

Установить его можно, опираясь исключительно на сведения, сообщенные о женщинах. Из документов следует, что в деревне проживали выходцы из 30 уездов европейской части России, Поволжья и Урала. Ряд указанных уездов известны как места проживания нерусских групп Европейской России. В Алатырском уезде жила мордва и ясашные чуваши, в Бежецком уезде – так называемы «русские карелы», в Челябинском – татары и башкиры и т.д. Представители всех крещеных народов по именам не отличались от русских, так что узнать, к какому этносу принадлежали первые резинцы сейчас уже невозможно. Достоверно известно, что в Резино прибыли семь чувашек из Шуратанского, Чебоксарского и Козьмодемьянского уездов. Судя по фамилиям мужчин, с которыми эти женщины состояли в браке, они также могли быть чувашами. Встречаются в ревизии имена, которые позволяют считать, что их владельцы были относительно недавно крещены (например, Семен Семенов сын Семенов).

Очевидно, что первые обыватели д. Резино представляли собой разнородный конгломерат переселенцев из европейских губерний России.

Состав населения Резино был неустойчивым. Прослеживается по ревизиям несколько периодов с повышенной смертностью: 1772, 1776, 1780 гг. В 1796–1797 гг. в деревне умерло 23 человека, среди них высока была доля пожилых мужчин. В 1800 году в деревне бушевала эпидемия, умерло 19 мужчин разного возраста, в 1801 – еще 6 (сведений по женщинам в ревизии 1812 г. нет). В другие же годы между 1795 и 1812 гг.

в год умирало 2–3 человека (без детской смертности). Случалось, что в эти годы полностью прерывалась мужская линия семьи. Перерывались семейные линии первых посельщиков и в том случае, если в семье рождались одни дочери.

Приток переселенцев в деревню на рубеже XVIII–XIX вв. был относительно невелик. В 1795–1811 гг. в деревне появилось 8 новых семей, но потомки только одной из них жили в Резино до конца XIX в. В середине XIX в. ситуация стала меняться. По ревизии 1834 г. известно, что в село были переведены 16 государственных крестьян. По переписи 1850 г. в деревне появилось еще 16 семей, но представители только 10 из них прожили в Резино до 1897 г. В 1850–1897 гг. в Резино прибыло семейств, которые уже отстроили дома и завели собственное хозяйство.

Еще 29 приезжих из европейских губерний были уже приписаны к Резино, но хозяйства еще не имели. География мест выхода поселенцев очень широка: Волынская, Каменец-Подольская, Херсонская, Черниговская, Таврическая и Полтавская губернии Украины, Могилевская и Минская Белоруссии, прибалтийские Латгальская и Истляндская губернии, Смоленская, Калужская, Тверская, Саратовская, Тульская, Нижегородская губернии России, а также области Кубанская и войска Донского. Отметим, что в Резино, которое в конце XIX в. все еще оставалось притрактовым селом, селиться было выгодно. В самом конце XIX в., когда через южную Барабу была проложена Транссибирская железнодорожная магистраль, часть новых жителей Резино село покинула.

Молодые пробивные люди, чтобы обеспечить себе «тылы», как и в XVIII в. женились на местных женщинах. Но эти браки уже не могли быстро консолидировать общество. Четко выделялась наиболее уважаемая группа жителей Резино: родчие, то есть местные жители, из поколения в поколение жившие на этой земле. Промежуточное положение между поселенцами (посельга или, более нейтральное, российские, хохлы) и старожилами занимала группа сибиряков, то есть жителей Резино, родившихся уже в этих местах, но от родителей-поселенцев. По материалам, собранным в ходе этнографической экспедиции 2000 г., в селе сохранилось 16 старожильческих фамилий [2].

Сравнение приведенных сведений позволяет выделить общие черты формирования населения в сибирских поселениях:

– старожильческое население в момент его формирования очень разнородно и является конгломератом людей, происходящих из разных мест (разных историко-этнографических зон) и даже принадлежащих к разным этносам;

– процесс миграций в Сибири не прекращался никогда, но различался интенсивностью. Спад миграционных потоков в Омском Прииртышье приходится на первую половину XIX в.;

– обычной стратегией укоренения в Сибири для мигрантов разного времени были браки с местными жителями, что препятствовало созданию непреодолимого барьера между старожилами и переселенцами;

– в ряде случаев старожильческие фамилии стали принадлежать семьям, в которых было значительное число переселенцев. Напротив, у переселенческих по фамилиям семей могут быть старожильческие корни.

Таким образом, антропонимические материалы не могут быть строгим критерием выделения старожильческих семей;

– старожилы никогда не были стабильной группой: они меняли места жительства, семейные линии пресекались в связи с болезнями и смертями, после рождения в семье одних только дочерей.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что «старожилы»

довольно условная группа русского сибирского населения, выделяемая в результате научного анализа. Сами люди ценили только факт рождения на той земле, где живут и, соответственно, совершенно иначе, чем ученые, конструировали границу между своими и чужими.

Примечания 1. Бережнова М.Л. Загадка челдонов: история формирования и особенности культуры старожильческого населения Сибири. – Омск, 2007.

2. МАЭ ОмГУ. Ф. 1. П. 153-8 (Выписки из похозяйственных и алфавитных книг сельской администрации по с. Резино).

3. Народная культура Муромцевского района. – М., 2000.

4. РГАДА. Ф. 214. Кн. 1182.

5. РГАДА. Ф. 350. Оп. 2. Д. 6. РГАДА. Ф. 350. Оп. 2. Д. 3521.

7. ГУТО ГАТ. Ф. 154. Оп. 8. Д. 31.

8. ГУТО ГАТ. Ф. 154. Оп. 8. Д. 144.

9. ГУТО ГАТ. Ф. 154. Оп. 8. Д. 295.

10. ГУТО ГАТ. Ф. 154. Оп. 8. Д. 298.

11. ГУТО ГАТ. Ф. 154. Оп. 8. Д. 652.

12. ГУТО ГАТ. Ф. 154. Оп. 8. Д. 879.

13. ГУТО ГАТ. Ф. 417. Д. 2182.

14. ГУТО ГАТ. Ф. 417. Д. 2183.

УДК 94(571.1) : 355. БЕЛОМЕСТНЫЕ КАЗАКИ ВЕРХОТУРСКОГО УЕЗДА К 1710 г.:

ИТОГИ РАЗВИТИЯ СОСЛОВНОЙ ГРУППЫ В.Е. Борисов Москва, Российский государственный гуманитарный университет Беломестные казаки, пожалуй, самая малоизученная категория Зауральского казачества. В силу подчиненности беломестных казаков слободским администрациям документы, связанные с ними, хранятся преимущественно в фондах местных учреждений, причем в разрозненном виде. Поэтому эта разновидность служилых людей остается весьма малоисследованной. В частности, она лишь мимоходом упоминается в монографии Н.И. Никитина [11] и «Истории сибирского казачества» [6].

Едва ли не единственной, специально посвященной беломестным казакам Зауралья работой является статья Е.В. Вершинина [2], в которой выясняются лишь самые общие сведения об этой группе казачества: время появления, время исчезновения и численность. Данные об изменении состава беломестных казаков в отдельных слободах, в первую очередь, в Ирбитской и Белослудской приведены в работах Ю.В. Коновалова [7, 8].

В настоящей работе приводятся некоторые новые сведения о раннем этапе существования этой группы служилых людей, и исследуется, характер воспроизводства её состава за период между переписями 1680 и 1710 гг. в Ирбитской, Белослудской и Аятской слободах. На основе данных об условиях жизни данной социальной общности в Ирбитской слободе выдвинута гипотеза о причинах выявленных различий в характере воспроизводства состава беломестных и городовых казаков.

Фактическая замена стрельцов-годовальщиков, составлявших на раннем этапе гарнизон слобод Верхотурского уезда, началась несколько позже, чем предполагает Е.В. Вершинин [2]: не в конце 1630-х, а с ноября 1641 г., когда по слободам были разосланы памяти о вербовке желающих из вольных и гулящих людей [13]. Однако, судя по всему, гулящие люди без энтузиазма восприняли это предложение. Лишь в 1645г., спустя 3 года после выхода памяти по данному вопросу, удалось призвать 16 гулящих людей [10, с. 597;

20, с. 50]. Одной из причин этой задержки, видимо, было стойкое нежелание воеводской администрации допускать в эту категорию крестьян. На первых порах кое-кого из пашенного сословия всё же пришлось принять на службу. Однако уже в 1654 г. белослудские и ирбитские крестьян были возвращены в своё прежнее состояние [4, л. 163].

От городовых казаков беломестные отличались, во-первых, отсутствием жалованья. Во-вторых, менее подвижным характером службы. Хотя им порою приходилось участвовать в дальних экспедициях, однако в основном обязанности были связаны с несением караулов и участием в разъездах и разнообразных «посылках»: конвое преступников, доставке отписок и памятей и т. п. [см., например: 12, л. 5, 14, 54, 57].

Однако с учетом того, что обязанности городовых казаков также были весьма разнообразны и не всегда связаны с походами, а жалованье беломестным казакам все же пришлось ввести (4,25 р., 2 пуда соли) [14, л.

216–220], положение обоих групп, на первый взгляд, было весьма близким.

Исходя из этих соображений, можно было бы предполагать, что тенденции в комплектации беломестных казаков в слободах будут теми же, что и у казаков в городах. В отношении же последних установлено, что к концу XVII в. (во многом благодаря правительственной политике) замещение вакантных мест стало происходить практически исключительно за счет казачьих отпрысков, причем часто непосредственно родственниками выбывших [11, 72–73]. Беломестные казаки вошли в новый век гораздо менее замкнутой группой. В 1680 г. в Ирбитской слободе было 11 беломестных казаков и 1 затинщик. С ними жило семеро родственников, старше 14 лет, то есть достаточном для замещения «выбылых окладов» уже в ближайшие год – два, пятерым родственникам было от 5 до 12 лет, т. е. они могли бы вступить в службу через 10 лет [15, л. 571–573об.]. Однако, несмотря на достаточное количество потенциальных преемников, через 15 лет половина казаков была поверстана из представителей других социальных групп. Один из новых казаков был из местных крестьян;

другой, судя по фамилии – из крестьян расположенного рядом монастырского села Покровского, ещё один был сыном местного священника [21, 15, л. 577об. 1, Ольковы]. К 1710 г.

численность казаков в Ирбитской слободе сократилась до 8-ми человек. Из них 3-рое продолжали служить с 1695 г. и 1 – с 1680 г. Оставшаяся половина вновь не идентифицируется с родственниками служивших ранее, казаков. Правда, один из них носил фамилию Пушкарев, что говорит о его происхождении из служилой среды [16, л. 330 об.–331]. Схожие наблюдения можно сделать относительно ещё менее многочисленных казаков Белослудской и Аятской слобод. В первой из них в 1682 г.

известно 6 казаков и 2 затинщика, а в 1710 г. из 4-х казаков один, по видимому, служил ещё в 1682 г., другой, судя по фамилии, был потомком выбывшего казака;

двое других были прибраны со стороны. При этом отдельно записано 2 двора, «казачьих детей», которые, судя по отчествам, были детьми не служивших на тот момент людей, а казаков из списка г., уже выбывших со службы. [9, л. 42;

18, л. 88;

15, л. 356об.–357]. В Аятской слободе между казаками, известными в 1676 г., и «беломесцами», зафиксированными в отдаточных книгах 1704 г., в принципе не просматривается связей. А вот отмеченный в 1704 г. «казачий сын» вновь имеет отчество, совпадающее с именем одного из казаков, служивших в 1676 г. [18, л. 8;

3, л. 58об.]. Данные о том, что в начале XVIII в. большая часть беломестных казаков происходила из тяглых слоев северных уездов (но без сопоставления со списками казаков предшествующего периода и оценки возможностей замещения выбылых окладов по наследству), приводит Н.И. Никитин [10, с. 78–79] Представленные сведения позволяют говорить о том, что служба в этой категории служилых, дававшая возможность выйти из тягла (или не попасть в него), привлекала крестьян, детей священников, некоторых (судя по истории набора первых беломестных казаков, немногих) гулящих, но уже гораздо в меньшей степени казачьих детей.

Рассмотрим данные об условиях жизни «беломесцев». Как уже указывалось, им приходилось постоянно находиться в разнообразных «посылках». Негативным фактором была прямая подчиненность приказчикам. Последние нередко били подчиненных, а то и вовсе использовали в качестве бесплатных работников. Кроме того, выполнение обязанностей зачастую встречало сопротивление со стороны крестьян [21].

В рассматриваемый период более многочисленным беломестным казакам Камышевской, Красноярской и Новопышминской слобод даже удалось добиться выведения из подчинения приказчикам и избрания собственного сотника [17, с. 352]. Однако одновременно с этими подвижками, судя по исчезновению соответвующих статей из окладных книг 1690-х гг., была прекращена практика выдачи жалования беломестным казакам [8, с. 18].

В 1680 г. четверо из 11 Ирбитских казаков не имели своей запашки, а один держал лишь очень небольшую (0,5 дес. в поле). Вряд ли случайно, что только с одним из них жили взрослые дети, в то время как с казаками, имевшими пашню (в основном 2–3 дес. в поле), жило 1 – 2 родственника 14 – 15 лет [15, л. 571–573об.]. В целом, это соответствует наблюдениям Н.И. Никитина о положении служилых людей в городах: ни в одном из гарнизонов численность служилых, имевших запашку не превышало 50%;

с большинством тех, кто имел в Таре (1701 г.) пашню, проживали взрослые родственники. Выплата жалования городским служилым людям к концу XVII в. не прекратилась, но стала гораздо менее регулярной [11, с. 163, 165, 167]. На беломестных казаков, по-видимому, можно распространить общий вывод исследователя о разнородности экономического положения служилых, скорректировав его собственный частный вывод о близости экономического беломестных казаков к крестьянам. Точнее было бы сказать, что часть из них была близка к крестьянам, другая – к вольным и гулящим людям, кормившимся черной работой и иногда живших по чужим дворам [11, 196–198].

Так почему же при общем сходстве так заметно различается уровень преемственности состава? И это при том, что количество окладов уменьшалось, а количество тех, кто мог назвать себя казачьим сыном, росло. Гипотеза о том, что это связано с прекращением выплаты жалования, сталкивается с тем, что в предшествующий период (1654 – 1680) наблюдалась близкая картина: через каждые 10 – 15 лет среди казаков, заступавших на место выбывших едва ли половина была из казачьих родственников при том, что общее количество окладов уменьшалось [7, с. 27–28;

8, с. 16–18]. Поэтому на данный момент основными факторами представляются прямая подчиненность приказчикам и сравнительная немногочисленность контингентов беломестных казаков.

В городах служилые люди концентрировались в значительном количестве, нередко составляя большинство населения. Действовало войсковое самоуправление с выборными командирами. Эти условия способствовали ограничению произвола «начальных людей» и формированию привычки к тяготам «государевой службы» и представлений о её престиже. Беломестные казаки в большинстве слобод были немногочисленны и составляли, по сравнению с крестьянами, меньшинство. В Ирбитской слободе они избирали десятника [19, л. 24], но фактически подчинялись напрямую приказчикам, от которых терпели многочисленные обиды. По-видимому, в «штатском» окружении служба отцов выглядела менее привлекательной и то, что в XVIII в. беломестные казаки вступили со сравнительно низким количеством потомственных кадров, объясняется тем, что у них не сформировалось устойчивого корпоративного самосознания.

Примечания 1. Брылин А.И., Елькин М.Е. Словарь фамилий крестьян Покровской волости XVII –XX вв. // Уральский родовед. Вып. 2. Екатеринбург, 1997. С. 3– 36. URL: http://godro.genealogia.ru/text/slovar.htm.

2. Вершинин Е.В. Беломестные казаки Зауралья в XVII в. // Казаки Урала и Сибири в XVII-XX вв. Екатеринбург, 1993. C. 52–58.

3. Елькин М.Е., Трофимов С.В. Переписные и отдаточные книги Аятской и Краснопольской слободам, Покровскому и Богоявленскому селам и Пышминской монастырской заимке 1704г. (текст) // Уральская родословная книга. Уральские фамилии. Екатеринбург, С. 331–351.

4. Именная книга Ирбитской слободы за 1654/55 гг. // Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 1111. Верхотурская приказная изба. Оп. 4. Д. 30.

5. *Именной список беломестных казаков Аятской слободы // РГАДА. Ф.

1111. Оп. 1. Д. 201. (здесь и далее отмечены архивные документы, электронная копия которых любезно предоставлена Ю.В. Коноваловым) 6. История сибирского казачества / Ануфреев А.В. и др. Иркутск, 1995.

7. Коновалов Ю.В. Население Ирбитской слободы в первые годы её существования (1632–1682) // Ирбит и Ирбитский край: Очерки истории и культуры. Екатеринбург, 2006. С.11–35.

8. Коновалов Ю.В. Очерки истории села Белослудского // Соль земли.

Летопись килачевского крестьянства Ирбитского района Свердловской области.

Екатеринбург, 2008. С. 7–30.

9. *Крестоприводная книга Верхотурского уезда 1682 г. // РГАДА. Ф. 214.

Оп. 1. Кн. 746.

10. Миллер Г.Ф. История Сибири: В 4 тт. Изд. 2-е, доп. Т. II. М., 2000.

11. Никитин Н.И. Служилые люди в Западной Сибири XVII в.

Новосибирск, 1988. 255 с.

12. Отписки Ирбитского приказчика И. Будакова (1698г.) // РГАДА. Ф.

1111. Оп. 2. Д. 852.

13. Памяти в Невьянскую, Ницынскую и Ирбитскую слободы о поверстании беломестных казаков (ноябрь – декабрь 1641 г.) // Архив Санкт Петербургского Института Истории. Ф. 28. Верхотурская воеводская изба. Д.

298. Сст. 1–2;

Д. 314. Сст. 4–5;

Российский государственный архив древних актов. Ф. 1111. Верхотурская приказная изба. Оп. 2. Д. 734. Л. 20–21.

14. *Переписная книга Верхотурского уезда 1666 г. // Тобольский государственный историко-архитекурный музей заповедник. КП. 12692.

15. Переписная книга Верхотурского уезда 1680 г. // РГАДА. Ф. 214. Оп. 1.

Кн. 697.

16. Переписная книга Верхотурского уезда 1710 г. // http://census1710.narod.ru/perepis/214_1_1539_1.htm 17. Преображенский А. А. Урал и Западная Сибирь в конце XVI – начале XVIII вв. М., 1972. 392 с.

18. *Список именной аятских беломестных казаков1676 г. // РГАДА. Ф.

1111. Оп. 1. Д. 19. Сыск о злоупотреблениях Ирбитских приказчиков 1698 г. // РГАДА. Ф.

1111. Оп. 1. Д. 68/1.

20. Шунков В.И. Очерки по истории земледелия Сибири (XVII в.). М., 1956. 432 с.

21. Челобитная ирбитских беломестных казаков в составе сыска о злоупотреблениях приказчика И. Томилова // РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 312. Л.

24–25.

УДК 94(571.17) : 371940– РАЗВИТИЕ ОБРАЗОВАНИЯ В КУЗБАССЕ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ 1940-х – 1950-е гг.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 11 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.