авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

АВТОНОМНАЯ НЕКОММЕРЧЕСКАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

ЦЕНТРОСОЮЗА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

«РОССИЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ КООПЕРАЦИИ» КАЛИНИНГРАДСКИЙ

ФИЛИАЛ

Педагогическое наследие Януша Корчака

МАТЕРИАЛЫ МЕЖВУЗОВСКОЙ СТУДЕНЧЕСКОЙ

НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

14 марта 2012 года

г. КАЛИНИНГРАД

1 ДЕТСКИЕ И ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ ЯНУША КОРЧАКА Плюшанский Дмитрий студент 2 курса БФУ им. И. Канта Научный руководитель к.п.н., доц. Кибыш А.И.

Имя Януша Корчака навечно вписано в человеческую историю. Такие люди рождаются и живут, чтобы сделать этот мир лучше, добрее, помочь осмыслить человечеству, что есть ценности непреходящие, вечные, которые и позволяют нам оставаться людьми в любых обстоятельствах. Об этом замечательном человеке, имя которого хорошо известно в самых отдаленных уголках планеты, и будет наш сегодняшний рассказ.

Януш Корчак – Генрик Гольдшмидт родился 22 июля 1878 г. в Варшаве в состоятельной семье видного варшавского адвоката Юзефа Гольшмидта, автора монографии «Лекции о бракоразводном праве по положениям Закона Моисея и Талмуда»

(1871). Из-за своей занятости он замешкался с регистрацией сына, отчего долгое время многие, как и сам Корчак, путали год его рождения – то ли 1878, то ли 1879. «Из-за этого у меня случались кое-какие трудности, — писал Корчак. — Мама называла это непростительной небрежностью».

Свое первое нравственное решение он принял в возрасте пяти лет. Глядя вниз во двор, окруженный, точно крепостью, фешенебельным варшавским домом, Генрик доверил своей бабушке с материнской стороны, единственной, кто его понимал, свой «дерзкий план переделать мир». Он уничтожит деньги! Но вот как это сделать и что делать дальше, он не имел представления. Задача была ошеломляюще трудной, зато цель сомнений не оставляла: устроить все так, чтобы больше не было голодных или грязных детей, вроде сына привратника или компании оборвышей там внизу, с которыми ему строго-настрого запрещалось играть.

— Мой маленький философ, — сказала бабушка и дала ему изюмину.

В то время места для игры ребенка в центре Варшавы было не так уж и много. Не положено было устраивать игры в серьезных местах. А потому привратники гнали метлой всякого, кто рисковал подбрасывать мяч рядом с воротами Саксонского сада или Национальным театром, а полицейские преследовали детей, которые развлечения ради запрыгивали в красные вагоны конки, дребезжавшие по рельсам на середине улицы, и тут же соскакивали с них.

Играть во дворе ребенку из хорошей семьи считалось неприличным, и впечатлительному, всячески опекаемому мальчику, вроде Генрика, оставалось только сидеть в четырех стенах и «хранить свои тайны» или, прижимаясь носом к стеклу окна в гостиной, завидовать сыну привратника и уличным мальчишкам, игравшим во дворе внизу. Мальчик постоянно слышал от матери, что бедные дети — грязные, употребляют нехорошие слова, и в волосах у них вши. Но он не замечал ничего плохого в сыне привратника и его приятелях. Они целый день весело гонялись друг за другом, пили воду из колодца и покупали восхитительные лакомства у лоточников, к которым его и близко не подпускали. Их нехорошие слова казались ужасно смешными, и было в тысячу раз заманчивее играть с ними во дворе, чем томиться в скучных комнатах с французской бонной и Анной, младшей сестренкой.

«У этого мальчика нет никакого честолюбия», — сказала его мать, когда увидела, как он играет в прятки с куклой своей сестры. Она не понимала, что, отыскивая куклу, он переносился далеко за пределы тесной тюрьмы их квартиры. «Кукла была не просто куклой, но жертвой преступления, спрятанным трупом, который требовалось отыскать».

«Детские игры не бессмысленны, — напишет он. — Раскрыть тайну, найти, спрятанное, доказать, что все обязательно можно найти — вот в чем суть».

Замечая, что ребенок часами возится со своими кубиками, отец приходил в ярость, называл его недотепой, дураком или идиотом. А Генрик строил Одинокие башни, которые возникнут затем в «Короле Матиуше Первом» и других его книгах как символ убежища для осиротевших и заблудившихся. «Чувства, для которых нет выхода, превращаются в сны наяву, — писал он. — А сны наяву становятся внутренним сценарием жизни. Умей мы их истолковывать, мы обнаружили бы, что они сбываются. Но далеко не всегда так, как мы ожидали».

Иногда Генрика звали поздороваться с гостями и продекламировать романтическую балладу Адама Мицкевича «Возвращение папы»— все приличные польские дети заучивали их наизусть для подобных случаев.. Бледный, в неуклюжей позе, он начинал:

«Папа не вернется! Папа не вернется», превращаясь в ребенка, который боится, что его отец будет убит разбойниками по пути домой из деловой поездки.

Его отец уже стал непредсказуемым. Он больно крутил Генрику уши, вопреки самым решительным протестам матери и бабушки мальчика. «Если ребенок оглохнет, виноват будешь ты», — повторяла его мать. Как-то раз, узнав какую-то новость, которая его взволновала, Генрик вбежал в кабинет отца и дернул его за рукав. Юзеф набросился на него, потому что на важную бумагу упала клякса. Однако в других случаях отец держался с ним как друг, особенно в дни Рождества, когда он брал Генрика и его сестру на спектакль о рождении младенца Иисуса. Мать всегда нервничала, когда Юзеф отправлялся куда-нибудь с детьми. И Генрику казалось, что его обаятельный переменчивый отец столь же опасен, как сын привратника. Он источал беззаботное мужское ощущение свободы, которое и прельщало, и наводило ужас.

Что-то в Генрике шептало, что у тревоги матери должна быть веская причина. «Мама была права, опасаясь доверять своих детей заботам мужа, — говорил он впоследствии, — но и мы с сестрой были не менее правы, отправляясь в эти экскурсии с воплями восторга, а потом радостно вспоминали даже о самых утомительных и опасных развлечениях, которые с поразительной интуицией выбирал не слишком надежный педагог — мой отец».

В это же время Генрик споткнулся с другой проблемой — проблемой еврейства, — которая рано или поздно вставала перед всеми польскими евреями. Ему предстояло узнать, что его дед по отцу Герш Гольдшмидт, в честь которого он был назван, потратил жизнь, пытаясь разрешить ее. Герш умер за несколько лет до рождения внука в 1874 году в шестидесятидевятилетнем возрасте в провинциальном городке Грубешуве к юго востоку от Люблина.

Герш был мечтателем, но и человеком действия, примерно таким же, каким вырос его внук. В юности он присоединился к хаскале, еврейскому просветительскому движению, которое призывало евреев приобщаться к общественной и культурной жизни страны. В Средневековье польские короли поощряли переселение евреев в королевство, но те жили в изоляции. Герш и его соратники пытались убедить своих единоплеменников, что они могут подстричь бороды и пейсы, сменить длинные лапсердаки на европейские костюмы, вместо идиша сделать своим главным языком польский и тем не менее сохранить в неприкосновенности свои духовные ценности. Задача была непомерно трудной. Века дискриминации в диаспоре внушили им недоверие к гоям, неевреям, так что легко они себя чувствовали только в своей среде. «Построй ограду вокруг Торы и не смешивайся ни с чем за оградой», — гласила популярная поговорка.

Пока Генрику не исполнилось семь лет, его обучали дома бонны, как было заведено в образованных семьях, а затем отдали в «скучную, гнетущую» русскую начальную школу, где царила «суровая дисциплина», а польский язык и история находились под запретом.

Уже в первом классе (детям 10—11 лет) преподавалась латынь, во втором — французский и немецкий, в третьем — греческий. Свирепые учителя драли детей за уши, били линейками, а то и плетками.

При одной только мысли о школе он так нервничал, что несколько месяцев спустя родители забрали его оттуда. Но один урок он заучил на всю жизнь: взрослые детей не уважают. Он замечал, как детей толкают в конках, как кричат на них без всякого повода, как шлепают, если они нечаянно задевали кого-то. Им непрерывно угрожали: «Вот отдам тебя злому старику!», «Тебя засунут в мешок!», «Тебя украдет нищий!». Он напишет о детях как о беззащитном угнетенном классе, как о маленьких людях под пятой больших людей: «Мир взрослых вращается вокруг впечатлительного ребенка с головокружительной быстротой. Ничему и никому нельзя доверять. Взрослые и дети не способны понимать друг друга. Словно бы они — два разных биологических вида».

Когда ему было одиннадцать лет (1889 г.), семью постигло несчастье, наложившее трагический отпечаток на душу мальчика: у его отца развилась душевная болезнь, он был помещен в клинику для душевнобольных в Твурках в двадцати милях к югу от Варшавы.

Добираться в Твурки надо было поездом Варшава — Вена до городка Прушкув, а там нанимать экипаж и трястись две мили по грязным ухабистым дорогам. Сиделками были добрые польские монахини, однако Генрика, видимо, оскорбляла «снисходительная»

улыбка психиатра, лечившего его отца. Мальчик не понимал, почему отец просто не может взять себя в руки и вернуться домой к семье.

Спасаясь от стрессов родного дома, где воцарилась беда, мальчик еще глубже погрузился в мир своих фантазий. В тринадцать он начал писать стихи и расширять кругозор — он выучит иностранные языки, будет путешествовать, станет натуралистом, писателем.

Когда ему исполнилось четырнадцать, умерла его бабушка, и уже не осталось никого, с кем он мог бы делиться этими мечтами. Некоторое время он искал утешения, приходя к ее могиле, расположенной рядом с могилой его деда на еврейском кладбище. Евреи, как и поляки, считали кладбище почти продолжением дома, где любимые и близкие всегда были рядом, готовые выслушать любые жалобы, и им часто приписывалась мудрость, какой при жизни они не обладали.

Он изнывал от скуки в казенной атмосфере русской гимназии в Праге, пригороде Варшавы на правом берегу Вислы. Единственным его спасением стало чтение. «Мир исчез, существовали только книги». Он начал писать дневник, который со временем переложит в роман под заглавием «Признания мотылька» — тоненький томик, переполненный романтичной мировой скорбью «Страданий молодого Вертера», романа, который Генрик, подобно множеству польских подростков, проглотил с жадностью.

И страдания эти, и любовь, видимо, были как раз теми, которые испытывал юный Генрик Гольдшмидт с тринадцати до шестнадцати лет, однако рассказчик в романе описывает себя как холодного славянина из северных краев, который озадачен своим влечением к темноглазой еврейской красавице, встреченной на улице. Она пробуждает в нем интерес к таинственному еврейскому народу — «Сфинксу среди наций». Однако жаждет он не романтичной любви, а примирения между поляками и евреями. Даже в эти ранние годы Генрик как будто уже начинал испытывать то внутреннее раздвоение, которое было неотъемлемо от процесса ассимиляции в польском католическом обществе.

Сделав своего рассказчика поляком и глядя на еврейство его глазами, Генрик экспериментировал с двумя своими ипостасями — поляка и еврея.

Как и сам Генрик, рассказчик не только тяжело переживает безумие отца. По мере того как отцу становится хуже, рассказчику приходится проводить больше времени дома, с ним. Он превращается в отца, а больной отец принимает роль его сына. Ночью его будит стук собственного сердца, ему кажется, будто он «плачет над могилой своего детства».

Как-то раз он позволяет отцу выиграть у него в карты, поскольку такая победа, видимо, того радует. «Господи Боже, — молится он ночью, — пошли ему дожить до старости и пошли мне сил помогать ему». Он знает, что некогда его отец мечтал о том же, о чем сейчас мечтает он. Но «теперь не осталось ничего».

В течение семи лет, которые его отец Юзеф проводил в приюте, больничные счета семьи росли быстрее, чем его жене удавалось изыскивать средства для их оплаты. Мало помалу картины и фарфор начали исчезать в лавке закладчика. Все, что прочно стояло в гостиной — и говорило о вечности, — теперь продавалось. Как-то раз Генрик и его сестра увидели в окне лавки закладчика плащ отца. Он выглядел таким знакомым! Будто висел в прихожей их дома в ожидании, когда владелец наденет его и отправится в суд или прогуляться до кафе. Они решили ничего не говорить матери, а скопить денег и выкупить его, чтобы сделать ей сюрприз. Но к тому времени, когда они накопили нужную сумму, плащ уже был продан. «Лавка закладчика — это жизнь, — напишет Корчак. — То, что ты заложишь — идеалы или честь — ради комфорта или безопасности, тебе уже никогда не выкупить». Он возвел в принцип иметь только самое необходимое и устроить свою жизнь так, чтобы не лишаться того немногого, в чем нуждался.

Стремясь помочь семье, Генрик начал давать уроки детям их богатых друзей и знакомых. И никогда не мог забыть унижения, которое испытывал, когда некоторые мамаши говорили с ним, как со слугой, а также изумления, с каким узнавал себя во многих из этих ревниво оберегаемых мальчиков, таких бледных от постоянного пребывания в четырех стенах, с дряблыми мышцами от недостатка в физических упражнениях. Он скоро нашел к ним подход. Приносил в комнату портфель и медленно вынимал его содержимое, позволяя им осматривать каждый предмет и задавать о нем вопросы. Потом зачаровывал их сказкой, а то и двумя, прежде чем вернуть их в не столь увлекательный мир грамматики, истории и географии. В процессе этого обучения он обнаружил, что ему нравится работать с детьми и что, сосредоточиваясь на их тревогах, он забывает свои.

Старания стать хорошим учителем вдохновили Генрика на его первую педагогическую статью, озаглавленную «Гордиев узел». Она была напечатана в популярном иллюстрированном еженедельнике «Шипы», когда ему едва исполнилось восемнадцать.

Увидев свою статью напечатанной, юный автор, ободрившись, принес в журнал еще несколько. Редактор «Шипов» вспоминал Генрика как застенчивого юношу в школьном мундире, который робко входил в кабинет, оставлял на столе незаказанную статью, подписанную «Ген», и уходил, не произнеся ни слова. Пораженный талантливостью этих статей, редактор поручил ему вести отдельную колонку.

Юзеф Гольдшмидт умер 25 августа 1896 года в возрасте пятидесяти двух лет при загадочных обстоятельствах — возможно, покончив с собой. Катафалк, который вез гроб на еврейское кладбище, кроме членов семьи, сопровождала большая процессия коллег и друзей покойного, как католиков, так и евреев, представлявших издательства и филантропические общества, в деятельности которых он когда-то принимал активное участие. Его похоронили на главной аллее, где покоились наиболее видные члены еврейской общины. Надпись на его надгробном памятнике — высокой узкой стеле — выгравирована на польском языке, а не на иврите, как было принято для многих ассимилированных евреев. Украшал стелу только каменный венок.

Вскоре после смерти мужа мать Генрика получила лицензию от Управления народным просвещением предоставлять комнаты студентам — пристойный выход для вдовы в ее положении. Она поместила в «Израэлите» объявления, предлагая также репетиторство для тех, кто в нем нуждается, но не указав, что репетитором будет ее восемнадцатилетний сын, ставший теперь главой семьи. Школа и репетиторство почти не оставляли Генрику свободного времени, но наедине с собой, в своей комнате, единственном его убежище в доме, теперь полном жильцов, юноша терзался мыслью, что и он может кончить в приюте для умалишенных. Он был «сын сумасшедшего, а это наследственная болезнь». Свои муки Генрик излил в романе «Самоубийство», герой которого «ненавидел жизнь из страха перед безумием». Он писал стихи, исполненные таких же мрачных сантиментов, пока некий известный редактор не откликнулся на опус, начинавшийся: «О, дайте мне умереть,/ О, не позволяйте мне жить,/ О, дайте мне сойти в мою мрачную могилу!», бесчувственным: «Валяй, сходи!»

«Ранить сердце поэта равно тому, что наступить на бабочку, — поведал он своему дневнику. — Я буду не писателем, а врачом. Литература — всего лишь одни слова, а медицина — это дела».

Решение было принято и вскоре Генрик станет студентом медицинского факультета.

Но это уже другая история.

ДЕТСКИЕИ И ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ ЯНУША КОРЧАКА Григор Ирина студентка 2 курса педагогического отделения Государственного бюджетного образовательного учреждения среднего профессионального образования Калининградской области «Индустриально-педагогический колледж»

Научный руководитель преподаватель Рогатюк Г. Ф.

Настоящее имя Януша Корчака - Хенрик Гольдшмидт. Он родился в 1878 году в ассимилированной еврейской семье, в доме, где царил дух космополитизма и утонченной польской культуры. Казалось, Хенрик был поляком, так он любил польский язык, людей и природу Польши. Но со временем к этой любви стало примешиваться чувство грусти и одиночества. Усилилась его связь с народом, к которому он принадлежал по крови. И в дни испытаний он приходит к сознательному и добровольному, основанному на велении совести выбору еврейской судьбы.

Отец его был известным в Варшаве адвокатом. Интеллигентная, обеспеченная семья, красивая квартира, прислуга... Ребенка тщательно оберегали от забот. Но когда Хенрику исполнилось одиннадцать лет, семью постигло несчастье: отец, добрый и талантливый человек, безнадежно заболел - у него развилась душевная болезнь, - был помещен в больницу и оттуда уже не вернулся. Семь лет болезни отца привели к тому, что семья быстро обеднела, исчезли и богатая квартира и прислуга, пришлось переселиться в бедный район. Молодой Хенрик занялся репетиторством: ему надо было содержать мать и сестру, он продолжал учиться и, окончив школу, поступил на медицинский факультет Варшавского университета. Борьба с болезнями и страданиями стала его идеей и целью.

В это же время, юношей, он начинает пробовать силы в поэзии, публицистике и художественной прозе и берёт себе псевдоним: "Януш Корчак".

Работая врачом в детской больнице им. Берсонов и Бауманов на ул. Слиской 51/Сенной 60, Корчак получает жильё на территории больницы и жалование 200 р. в год.

В 1907 году на год едет в Берлин, где за свои деньги слушает лекции и проходит практику в детских клиниках, знакомится с различными воспитательными учреждениями.

В 1912 году Корчак оставляет профессию врача, чтобы стать директором «Дома сирот» в доме 92 на улице Крохмальной (во время войны он был переведён в гетто на ул.

Хлодну 33, а позже на ул. Сенная 16/Слиска 9). В 1919—1936 он также руководит «Нашим Домом» (на Белянах) — детским домом для польских детей, — где применяет новаторские педагогические методики.

С 1914 года Корчак работает четыре года в полевом госпитале русской армии, там же пишет книгу «Как любить ребенка» (ниже текст книги дан в редакции 1935 года).

Корчак возвращается в Варшаву в 1918 году, где руководит детскими приютами, преподает, сотрудничает с журналами, работает редактором детской газеты, под псевдонимом «Старый Доктор» выступает с воспитательными беседами по радио.

Корчак написал более 20 томов больших и малых трудов, почти все - о ребенке, о его физическом и психическом здоровье, о его горестях и радостях, о том, что взрослые должны соблюдать его права и уважать его как личность. Корчак писал и детские сказки (в т.ч. "Король Матиуш Первый", "Король Матиуш на необитаемом острове"). В «неклассической» педагогике Корчака нет строгой системы, нет последовательного описания воспитательных методов и приемов. Его педагогика – это наука (или искусство?) отношения. Отношения, которое связывает ребенка и взрослого, воспитанника и воспитателя, точнее, людей друг с другом. (Напомним знаменитый корчаковский афоризм: «Нет детей – есть люди»). Главные принципы воспитания Корчак формулировал не черствым или трескучим языком педагогической науки, а просто и гуманно: право ребенка на уважение, право ребенка быть самим собой, право ребенка на сегодняшний день (ребенок живет уже сейчас, а не только собирается жить в будущем).

Оригинальны и социальные взгляды Корчака: счастьем ребенка он поверял целесообразность общественного устройства.

Во время войны продолжал работу в «Доме сирот». В 1940 году вместе с воспитанниками детского дома, которых Корчак отказался бросить, был перемещён в концлагерь. Смерть Корчака стала легендарной. Доподлинно известно, что Корчак мог спастись: ему не раз предлагали выйти из заключения, для него было приготовлено убежище «на арийской стороне». Корчак остался с детьми до конца...

Отказавшись от предложения оставить подопечных детей, врач и педагог Януш Корчак погиб 5 августа 1942 года вместе с воспитанниками в газовой камере концлагеря Треблинка.

УЧЁБА В БЕРЛИНЕ, СТАЖИРОВКА ВО ФРАНЦИИ, ПОСЕЩЕНИЕ АНГЛИИ Позднякова Ирина студентка 2 курса БФУ им. И. Канта Научный руководитель к.п.н., доц. Кибыш А.И.

Януш Корчак1 (22 июля 1878, Варшава – 6 августа 1942, Треблинка) является одним из самых любимых и почитаемых мыслителей педагогики и детских писателей, но вместе с тем он ещё и доктор. В 1903 году он заканчивает медицинский факультет Варшавского университета и получает диплом врача. Чтобы наработать медицинскую практику, Корчак начинает выезжать за границу из родной Польши. Первая такая поездка состоялась летом 1899 года в Швейцарию. Страна была выбрана неслучайно, ведь это была родина выдающегося педагога Песталоцци. Корчак хотел поближе познакомиться с результатами его педагогической деятельности. В своей поездке Корчак особенно интересуется школами и детскими больницами.

Наступает время Русско-Японской войны (1904-1905). Януш Корчак принимает в ней участие в качестве военного врача. Вернувшись с войны, он углубляет свое образование за рубежом: практикуется в клиниках Берлина, Парижа, Лондона. В эти годы Януш Корчак — врач, писатель, педагог — окончательно определяет свой жизненный выбор:

самоотверженное служение «малорослому народу» — детям.

В 1907 году Корчак на год едет в Берлин, где проходит медицинское обучение за свой счет — слушает лекции и проходит практику в детских клиниках, знакомится с различными воспитательными учреждениями.

Отправившись осенью в Берлин, чтобы ознакомиться с последними достижениями педиатрии, Корчак следовал традиции Яна Давида и других польских интеллектуалов, которые искали в Германии «света и знания». Берлин, столица процветающей империи, мог в те годы похвастать одной из лучших систем здравоохранения в Европе: он славился высокоразвитой программой общественной гигиены, а также патронажем младенцев и сирот. В некотором колебании Корчак обсуждал со многими своими коллегами все «за» и Псевдоним, настоящее имя Генрик Гольдшмит «против» этой поездки, означавшей, что ему придется покинуть и детскую больницу, и мать. Одни считали, что полученные там знания будут ему полезны, другие — что его ждет разочарование. Он получил массу советов, как держаться с немцами, но серьезно отнесся только к двум: преодолеть свою склонность пожимать руки всем подряд, невзирая на чины и звания, а воротнички менять дважды в день.

Корчак приехал в столицу Германии не как знаменитый писатель, но как бедный студент. Он подыскал комнату в скромном пансионе, где соблюдалась чистота, полотенца менялись регулярно и жильцам предлагался завтрак. Но выпадали вечера, когда денег у него хватало только на два стакана молока и хлеб.

Его восхищали в Берлине прекрасное автобусное сообщение (в отличие от Варшавы) и бесплатные библиотеки, открытые двенадцать часов в день, но столица казалась «равнодушной» к его присутствию. В августе и сентябре он был слушателем курсов повышения квалификации врачей, организованных Берлинской медицинской ассоциацией. На него большое впечатление произвело то обстоятельство, что преподаватели, подобно автобусам, никогда не опаздывали, но необходимость платить за лекции Корчака возмутила. Продажа знаний превращала университет в «торжище». Тем не менее он, как и другие иностранцы, выбрал спецкурсы по неврологии и электрокардиографии, а также изучал последние открытия в области туберкулеза и других детских заболеваний. Наблюдая, как немцы анализируют мочу и берут для анализа кровь, он невольно сравнивал их передовые методики с отсталыми польскими. Однако через два месяца он почувствовал себя словно «на фабрике». Перечитывая свои записи, он приходил к выводу, что не так уж много узнал полезного для собственной практики.

Записи только подтверждали то, что он уже и так знал: ему следует полагаться на собственные наблюдения и принимать новые теории только после собственной предварительной проверки.

Затем он провел два месяца, занимаясь по очереди у всемирно известных педиатров немецко-еврейского происхождения: Генриха Финкельштейна и Адольфа Багинского.

Затем — месяц в приюте для умственно отсталых и еще один — в психиатрической клинике Теодора Цигена. Кроме того, он посетил приюты для умалишенных и центры содержания так называемых малолетних преступников. Уехав из Германии поздней весной 1908 года, он сделал остановку в Швейцарии и один месяц провел интерном неврологической клиники в Цюрихе. Когда в начале лета 1908 года он возвратился в Варшаву, то поразился: таким убогим и провинциальным выглядел город.

Пока шло строительство приюта, Корчак около полугода провел в Париже, занимаясь у специалистов по детским болезням и посещая сиротские приюты и центры содержания малолетних преступников, так же, как три года назад в Берлине. Париж издавна служил убежищем эмигрировавшим польским писателям и художникам, и напрашивается предположение, что Корчак встречался там с некоторыми из них. Позднее он рассказывал друзьям о своих прогулках по берегам Сены, о посещениях художественных галерей и музеев. Уехал он оттуда в убеждении, что чувствует себя ближе французам, чем немцам.

Берлин научил его «упрощать и быть изобретательным в мелочах, сосредоточиваться шаг за шагом и систематически двигаться дальше», исходя из того, то он уже знал. А Париж был праздником завтрашнего дня, радужных предчувствий, могучей надежды и нежданных триумфов. В Париже он упивался «чудесными книгами французских клиницистов» и, раскрасневшись от возбуждения, мечтал написать исчерпывающую книгу о ребенке.

Смерть отца Стефы Вильчинской2 в январе 1911 года, предположительно, заставила Корчака вернуться в Варшаву. Не лучшее начало для Нового года. Затем, в феврале, Вацлав Налковский, ментор Корчака в Летающем университете, упал без чувств на улице в возрасте пятидесяти пяти лет и несколько дней спустя умер в больнице. Потеря Налковского потрясла интеллектуальную элиту Варшавы, вернее, ее остатки.

Помощница Корчака, его правая рука в приюте;

осталась с ним и детьми до конца Корчак помогал вдове Налковского, геологу по образованию, привести в порядок архив покойного мужа и разбирался с завершающими деталями планов приюта, но это не рассеяло его мрачного настроения. Сразу же после того, как 14 июня 1911 года был заложен краеугольный камень будущего приюта, он уехал в Англию, чтобы посетить тамошние сиротские приюты — но, предположительно, и в попытке вырваться из депрессии. Пережитое им в Англии, по-видимому, помогло ему яснее понять направление, которое приняла его личная жизнь.

Началось это с приятной поездки из Лондона в пригород Форест-Хилл, где находился интересовавший его приют. На него произвели сильное впечатление большие окна и широкие скамьи трамвая, плавность его движения. Не меньше поразил его и Форест-Хилл, фешенебельный пригород с обширными зелеными лужайками, простиравшимися куда хватал глаз. Он чувствовал себя деревенским увальнем, восхищаясь секаторами с длинными ручками, которыми садовники подстригали живые изгороди, и даже немного постоял, наблюдая за работой газонокосилки.

Но самым большим сюрпризом оказался приют — «два небольших одноэтажных дома, расположенные рядом и как две капли воды похожие друг на друга: тридцать мальчиков в одном, тридцать девочек в другом». Он не понимал, откуда в таком богатом пригороде берутся сироты. Отчего умирают люди в таком месте? Директор любезно с ним поздоровался и показал ему приют «без намека на немецкое высокомерие или французские формальности». Он увидел столярную мастерскую, где трудились мальчики, а также прачечную, швейную комнату и мастерскую вышивания для девочек. У каждого ребенка был свой кусочек сада, а также свои кролики, голуби или морские свинки. Рядом со школой был даже музей, в число сокровищ которого входила маленькая мумия. Перед уходом он расписался в книге посетителей — Януш Корчак, Варшава.

Он застеснялся своего поношенного костюма, стоптанных башмаков и почувствовал себя нищим, забредшим сюда случайно. Пока он шел назад к трамвайной остановке, его вновь ошеломили сочная зелень газонов, ухоженные сады и большой бассейн. Внезапно осознав, что его жизнь «беспорядочна, одинока и холодна», он увидел себя со стороны — убогий иностранец, чужой и одинокий. И тут он вдруг с пронзительной ясностью понял, что сын сумасшедшего, «раб, польский еврей под русским гнетом» не имеет права стать отцом, принести в этот мир ребенка.

После поездок за рубеж Януш Корчак дал клятву возвысить ребёнка и защитить его права.

Литература 1) Бетти Джин Лифтон. Король детей. Жизнь и смерть Януша Корчака. – М., 2004.

2) Корчак Януш. Педагогическое наследие. – М., 1991.

3) Александр Левин. Януш Корчак – мыслитель и педагог // Памяти Корчака сборник статей. – М., 1992.

РАБОТА ЯНУША КОРЧАКА В ДЕТСКОЙ БОЛЬНИЦЕ Кондрахова В. А.

студентка 2 курса педагогического отделения Государственного бюджетного образовательного учреждения среднего профессионального образования Калининградской области «Индустриально-педагогический колледж»

Научный руководитель преподаватель Рогатюк Г. Ф.

Януш Корчак (Генрик Гольдшмит) родился 22 июля 1878 г. в Варшаве в семье адвоката и получил хорошее воспитание, основанное на прогрессивных традициях польской культуры. Преждевременная смерть отца принесла с собой ощущение сиротства и горечь, связанную с расстройством материального благополучия семьи. В гимназические годы Генрик занимается репетиторством, пробует свои силы в литературе, включается в общественную жизнь и много читает. «Когда мне было пятнадцать лет, писал он в дневнике, - я впал в неистовство, в безумство чтения. Мир исчез из моего поля зрения, существовала только книга».

В 1898 года он поступает на медицинский факультет Варшавского университета.

Летом 1899 года он ездил в Швейцарию, чтобы поближе познакомиться с педагогической деятельностью Песталоцци. В поездке Корчак особенно интересуется школами и детскими больницами. В 1905 году он получает диплом врача.

Работая врачом в детской больнице им. Берсонов и Бауманов на ул. Слиской 51/Сенной 60, Корчак получает жильё на территории больницы и жалование 200 р. в год. В 1907 году на год едет в Берлин, где за свои деньги слушает лекции и проходит практику в детских клиниках, знакомится с различными воспитательными учреждениями.

Поступив в медицинский институт, много времени уделяет работе с детьми в бесплатных читальных залах, преподает историю, литературу и географию Польши. В 1898 г. Генрик Гольдшмит участвует в литературном конкурсе под псевдонимом Януш Корчак. За драму «Каким путем» он получает премию, и с тех пор псевдоним остается за ним навсегда.

Духовное и мировоззренческое созревание Корчака в студенческие годы проходило под влиянием революционно настроенных кругов. Наряду с занятиями медициной, он активно работает с детьми в общественных читальных залах, много пишет об условиях жизни детей и их воспитания.

В 1903 г. Януш Корчак кончает институт и в течение семи лет с перерывом, вызванным участием в русско-японской войне, работает в детской больнице Варшавы.

Медицинская практика дает ему обильный материал о положении детей бедноты. Он не только бесплатно лечит этих детей, но и тратит гонорары, получаемые в богатых семьях, для оказания помощи им. Позднее он писал, что бесплатно лечил детей социалистов, учителей, молодых адвокатов, всех сторонников прогресса.

Он был великолепным врачом, модным в богатых домах и необходимым для бедных, на помощь которым приходил в любое время суток. Он поставил себе задачу стать отличным детским врачом и поэтому на сэкономленные деньги уехал за границу и один год работал в клиниках Берлина, полгода - в Париже, месяц - в Лондоне. Кроме работы в госпиталях, он посещает сиротские приюты, исправительные заведения, изучает литературу, отдает много времени проблемам всестороннего изучения ребенка. Его заветная мечта - добиться полного знания о ребенке, о его потребностях и условиях воспитания. По возвращению на родину он дважды во время летних каникул (в 1907 и 1908 гг.) работает воспитателем в колониях для бедных детей. Книги Корчака «Дети улицы» и «Дети гостиной» хорошо выражают его социальную позицию, взгляды на воспитание.

В 1912 г. Януш Корчак отказывается от прибыльной должности врача, принимает «Дом сирот» и до конца своих дней остается его руководителем. Роль организатора внутренней жизни и хозяйства этого дома выполняет Стефания Вильчинская, умная и энергичная женщина. Педагог и естественник по образованию, она бросила зажиточный родной дом и целиком отдала себя детям. Она вместе с Корчаком создала в доме семейную, полную тепла и света атмосферу, пронизанную заботой и любовью к детям.

Корчак как врач был мобилизован в армию. По возвращении в Польшу Корчак продолжает работать в детской больнице. Медицинская практика дает ему возможность изучать психологию детей разных социальных слоев. Постепенно Януш Корчак приходит к выводу о социальной неустроенности жизни и о том, что главными ее жертвами становятся дети. В 1906 г. он издает отдельной книгой печатавшееся ранее в журнале «Голос» произведение «Дитя гостиной», в котором обвиняет существующий строй в том, что он порождает разделение общества на противоположные классы. Вскоре Януш Корчак становится членом правления общества «Помощь сиротам», принимает активное участие в разработке проекта специального здания для детского дома, участвует в воспитательной работе этого учреждения. В летнее время он бесплатно работает в детских колониях под Варшавой. Постоянное глубокое изучение воспитания детей приводит его к мысли о важнейшем значении педагогики в жизни. Он решает переменить профессию. В 1912 г. Корчак становится руководителем «Дома Сирот» и остается им до конца своей жизни. Первая мировая война прервала работу Януша Корчака с детьми. Его призвали в армию в качестве врача дивизионного госпиталя. На фронте он создает одну из самых замечательных своих книг – «Как любить ребенка». С рукописью этой книги Корчак возвращается на родину и с головой уходит в работу «Дома Сирот».

РАБОТА ЯНУША КОРЧАКА В ДЕТСКОЙ БОЛЬНИЦЕ Зимина Марина студентка 2 курса БФУ им. И. Канта Научный руководитель к.п.н., доц. Кибыш А.И.

В 1903 году Корчак начинает врачебную практику в небольшой детской больнице, находившейся в Варшаве на Слиской улице. Больница была построена на средства Бауманов и Берсонов и носила их имя. Эта больница была построена в 1876-1878 гг.

благодаря деньгам и усилиям двух семей: Майер Берсон и Полины Бауман. В 1873 году они купили имущество между улицами Слиска и Сиенна. Благодаря их финансированию, больничный комплекс был разработан Артуром Гоеблом и был построен специально для ухода за еврейскими детьми.

Корчак поступил на должность так называемого местного, то есть штатного врача, впрочем, единственного в больнице. Вскоре приобретает популярность как прекрасный и гуманный врач. Его все называют «доктором бедняков» - их он лечит бесплатно и даже иногда отдаёт им на лекарства и пропитание свои гонорары.

В 1905 году, во время русско-японской войны, Корчак как врач мобилизован в армию.

Но больничной практики ему мало: доктор Гольдшмит хочет углубить свои медицинские знания. И на скромные сбережения он едет за границу. Берлинская больница научила его вдумчиво относиться к своим знаниям и медленно, систематически продвигаться вперёд.

По возвращении в Польшу Корчак продолжает работать в детской больнице.

Дети считают дни, когда опять придёт доктор Корчак. Рассказывают ему все свои секреты. Корчак смотрит, слушает и беседует не как врач, а как равный с равными. Если у ребёнка что-то болело, Корачк растирал больное место, приговаривая: «Бежала лиса через мост, четыре ноги, пятый хвост. Тьфу, тьфу, тьфу». Или показывал на вещь, о которую ребёнок ушибся: «Бедный ящик, ты его ушиб, гляди, даже щепка отскочила, наверное, ящику больно…». Также Корчак приучал своих пациентов бояться причинить зло: другим людям, животным, растениям, предметам.

В качестве местного врача Корчак получал бесплатно квартиру и 200 рублей годового оклада в 4 приёма. Хозяйство вела его мать и укладывалась в 15 рублей. На сбережения Корчак дважды ездит за границу: год в Берлине и полгода в Париже и месяц в Лондоне.

Медицинская практика даёт ему возможность изучать психологию детей разных социальных слоёв общества. Постепенно Корчак приходит к выводу о социальной неустроенности жизни и о том, что главными её жертвами становятся дети. В 1906 году он издаёт отдельной книгой печатавшееся ранее в журнале произведение «Дитя гостиной», в котором обвиняет существующий строй в том, что он порождает разделение общества на противоположные классы;

меньшинство, имея всё, лишает большинство самого необходимого, прививает взгляды, воспитательные идеалы, моральные нормы, оправдывающее и укрепляющее мир насилия и несправедливости;

дети, живущие «там, наверху», пишет Корчак, вдыхая миазмы разложения, зачастую вырастают лишённые человечности.

Каждый день, на протяжении семи лет, Корчак без устали врачует не только тела, но и души детей. Делает все возможное и невозможное, чтобы защитить малышей от одиночества и отчаяния, боли и нестерпимого унижения. Больных детей Корчак воспринимает, как самый «обездоленный и распятый класс». Оказавшись в детских клиниках Парижа и Лондона, и сравнивая их с российскими, Корчак испытывает не проходящее чувство стыда. Именно находясь за рубежом, молодой врач напишет: «Раб не имеет права иметь детей. Польский еврей под царским гнетом. Это подействовало на меня как самоубийство. Силой воли и упорством шел я через жизнь, которая казалась мне беспорядочной, одинокой и чужой. Сыном стала мне идея служения детям и их делу».

Корчак одним из первых попытался встать на место детей, не просто обиженных судьбой, но и находящихся в униженной зависимости от взрослых. Он не просто заявил, а многократно подтвердил на деле, что воспринимает больных детей, как равных себе, и готов разделить все их страдания. С завидной последовательностью и решительностью Корчак вступает на путь реформаторства неустроенного мира, не только как врач-педиатр, но и как писатель, журналист, общественный деятель. А главной поддержкой и радостью на избранном многотрудном пути, становится для Корчака бесконечное доверие и сокровенные надежды детей.

В годы первой мировой войны Корчак заведовал дивизионным лазаретом, а затем, всё еще, будучи в армии, работал в военном эпидемиологическом госпитале в Лодзи и в варшавском эпидемиологической больнице на Камёнке.

Но всё это происходило позже, тогда, когда «пан доктор» перешагнул уже главный рубеж своей жизни и занялся делом, которому останется верен до конца. На этом новом пути он всегда вспоминал с благодарностью то, что дала ему медицина. По словам Корчака: «как врач я констатирую симптомы: вижу сыпь на коже, слышу кашель, чувствую повышение температуры, обонянием воспринимаю запах ацетона изо рта ребёнка. Как воспитатель я тоже замечаю, с какой беспощадной силой, разрывая чрево матери, появляется на свет плод, зрелый плод, чтобы стать человеком».

И хотя формально Корчак оставил тогда медицину, фактически он был врачом до конца своих дней: его многочисленным воспитанникам в детских домах постоянно нужен врач. Однако эта сторона его деятельности подчинена уже более широким целям.

В 1909 году Пан Элиасберг приглашает Корчака на торжественный вечер, посвящённый памяти Марии Конопницкой, в приют для еврейских сирот на Францишканской улице. Приют, находившийся в крайнем запустении, решено было реорганизовать, а доктор И. Элиасберг был деятелем опекунского общества «Помощь сиротам», шефствовавшего над приютом. Визит в детский дом сыграл решающую роль. И когда, некоторое время спустя, Корчаку предложили заняться воспитанием детей, он, не задумываясь, согласился.

Однако дом на Францишканской – сырой, холодный и мрачный – не годился для детей. Надо подыскать другой, а лучше всего построить новый. Члены общества «Помощь сиротам» организуют благотворительную кампанию по сбору средств. Общество купило участок под строительство нового дома на Крохмальной улице 92. Был составлен проект «Дома сирот», поправки в который внёс сам Корчак, и вскоре началось строительство.

Он был великолепным врачом, модным в богатых домах и необходимым для бедных, на помощь которым приходил в любое время суток. Он поставил себе задачу стать отличным детским врачом и поэтому на сэкономленные деньги уехал за границу и один год работал в клиниках Берлина, полгода - в Париже, месяц - в Лондоне. Кроме работы в госпиталях, он посещает сиротские приюты, исправительные заведения, изучает литературу, отдает много времени проблемам всестороннего изучения ребенка.

Его заветная мечта - добиться полного знания о ребенке, о его потребностях и условиях воспитания. По возвращению на родину он дважды во время летних каникул (в 1907 и 1908 гг.) работает воспитателем в колониях для бедных детей. Книги Корчака «Дети улицы» и «Дети гостиной» хорошо выражают его социальную позицию, взгляды на воспитание.

В 1912 г. Януш Корчак отказывается от прибыльной должности врача, принимает «Дом сирот» и до конца своих дней остается его руководителем.

Литература 1) Яворский Марек. Януш Корчак. - Варшава, 1984.

2) Корчак Януш. Педагогическое наследие. - М., 1991.

3) Корчак Януш. Избранные педагогические произведения. - М., 1966.

ОСНОВАНИЕ «ДОМА СИРОТ»

Расторопина Екатерина студентка 2 курса БФУ им. И. Канта Научный руководитель к.п.н., доц. Кибыш А.И.

Януш Корчак (Генрик Гольдшмит) (22 июля 1878 г. (1879?), Варшава – 6 августа(?) 1942 г., Треблинка) - выдающийся польский педагог, писатель, врач и общественный деятель. Его имя стало символом высоты духа, мудрости Педагога, поистине героической любви к детям. Педагогическая идея Януша Корчака, по сути, вся укладывается в одну фразу: воспитатель должен любить детей. Он неоднократно подчеркивал значение счастливого, радостного детства в формировании личности, считая, что без пережитого во всей полноте детства искалечена вся жизнь человека. Именно поэтому в корчаковских детских домах стремились к тому, чтобы их воспитанники хотя бы в течение нескольких лет пребывания здесь познали радость детства. Он считал, что у ребенка есть законное право на уважение.

Во времена Корчака забота о сиротах находилась в ведении разных религиозных объединений. В 1908 году Корчак вступает в благотворительную еврейскую организацию "Помощь сиротам", быстро становится там незаменимым членом правления и душой маленького приюта для сирот. В 1910г. председатель еврейского общества "Помощь сиротам" Исаак Элиасберг предложил Корчаку взять на себя руководство новым сиротским приютом. Согласно другим источникам, Корчак нашел эту должность сам, по объявлению, опубликованному Стефанией Вильчиньской, которая станет впоследствии его незаменимой помощницей. Приют, здание которого еще предстояло построить, должен был называться Дом сирот. Спустя два года, спроектированный по планам Корчака известным варшавским архитектором Генриком Штифельманом, Дом сирот был открыт. В 29 лет он сделал выбор - отказался от возможности построить собственную семью, чтобы всего себя посвятить чужим детям, своим воспитанникам. В 1912 Корчак фактически отказывается от карьеры врача, и становится директором реорганизованного «Дома Сирот», которым руководит более тридцати лет, до конца жизни. Воспитанники Дома сирот были сложными детьми. Большинство из них осталось без родителей в результате еврейских погромов, прокатившихся по Польше в 1918—1920 годах. Дети были травмированы пережитым. До своего появления в Доме сирот многим из них пришлось бродяжничать, попрошайничать, воровать.

В "Доме сирот" было более ста детей и всего восемь человек обслуживающего персонала, включая самого директора, причём все - даже повар и прачка - были воспитателями, разделяли идеи Корчака и практически их осуществляли.

"Те, у кого не было безмятежного, настоящего детства, страдают от этого всю жизнь", писал Корчак. "Одна из грубейших ошибок - считать, что педагогика является наукой о ребенке, а не о человеке. Вспыльчивый ребенок, не помня себя, ударил;

взрослый, не помня себя, убил. Детей нет - есть люди, но с иным масштабом понятий, иным запасом опыта, иными влечениями, иной игрой чувств".

Мало кто из педагогов говорил о детях так строго: "Среди детей столько же плохих людей, сколько и среди взрослых... Все, что творится в грязном мире взрослых, существует и в мире детей". Януш Корчак не идеализирует детей, но для него каждый ребенок - личность.

Это был дом с красивым фасадом и многочисленными окнами, выходящими в дремучие улочки Старой Воли3. Из широкого окна мансарды, где Корчак отвел себе комнату, открывался вид на рабочий район. А дальше – лес и поля. Туда часто ходили Корчак с детьми. Корчак там часто рассказывал им притчу о том, как смерть за мужиком ходила, а тому все помереть было некогда: весной сеял, осенью урожай собирал, а зимой – к весне готовился. Смерть и ходить перестала. Вот и вывод, что человек живет, пока у него есть дело.

В самом «Доме Сирот» большой зал был и столовой, и местом для игр и развлечений.

И оттуда же шли все пути: в спальни, в библиотеку, в мансарду самого Корчака. Дети получили право на свободный доступ в мансарду к Корчаку.

Сам Корчак писал в своем произведении «Дом Сирот» так: «Архитектор должен поместить руководителя учреждения так, чтобы он вынужден был стать воспитателем, чтобы он видел и слышал ребенка не только тогда, когда ребенок по вызову входит к нему в кабинет».

Думал Януш Корчак и о помещении для детей, которые временно недомогают, помимо изолятора для больных.

В стенах «Дома Сирот» существовало детское государство. Здесь, наряду с педагогическим советом действовали Совет детского самоуправления, разного рода комиссии, выходила в свет детская газета, был избран и время от времени собирался на свои заседания Товарищеский суд. В этом государстве на Крахмальной улице были свои сословия: «товарищи», «квартиранты», «равнодушные квартиранты» и т.д. И летом, когда «Дом Сирот» выезжал на Виллу «Ружичка», все варшавяне, благодаря зеленому знамени знали: идут дети Корчака.

«Интернат для сирот – это клиника, где встречаются самые разные недуги тела и души при слабом противодействии самого организма, когда наследственность болезни мешает выздоровлению. И если интернат не станет морально-нравственной лечебницей, то станет очагом заразы»4.

Культ труда можно было заметить уже с самого порога. В небольшом холле, ведущем вглубь «Дома Сирот», на самом видном месте размещались щетки, ведра, тряпки.

Таким образом, труд занимал важное место в системе воспитания Януша Корчака.

Дети выбирали себе занятие на месяц, а иногда и на более длительное время, и работали в разных местах Дома. За хорошую работу дежурный награждался – он получал красивую открытку с автографом Корчака. Были и специальные дежурства – оплачиваемые. Корчак считал, что у ребенка должны быть свои заработанные деньги. «Мы должны научить ребенка понимать, что такое деньги и заработная плата, чтобы он мог знать, что такое независимость, которую дает заработок. Он должен знать, когда деньги творят добро, а когда приносят зло, когда дают независимость, а когда отнимают разум. Пусть он их проиграет, потеряет, пусть у него их украдут. Но пусть он их заработает, тогда узнает им цену», - говорил Януш Корчак5.

Район Варшавы.

Януш Корчак. «Как любить ребенка».

Василий Кочнов. «Януш Корчак», стр. 76.

Ребенок, в отличие от взрослого, может "солгать, выманить, вынудить, украсть", пишет Януш Корчак, хотя ему вовсе не нравятся дети, которые лгут, выманивают, вынуждают, крадут. Но он знает, что проступок ребенка - не то, что преступление взрослого, что проступок ребенка по-своему ценен, потому что "в конфликте с совестью и вырабатывается моральная стойкость". К ужасу педагогов, Януш Корчак напишет:

"Мой принцип: пусть дитя грешит". Известно, как трудно порой с мальчишками, как тяжело обуздать их склонность к дракам, обменам, неряшливости.

Корчак задумывался о том, каким должно быть самовоспитание детей. Методу принуждения он противопоставлял метод самоуправления. Из крупных педагогов Януш Корчак, наверно, первый дал право детям критиковать взрослых. И существенно другое: в числе тех, кого можно было критиковать и осуждать, Корчак включал и самого себя.

Впервые за всю историю педагогики Корчак создает в «Доме Сирот» выборный детский сейм, товарищеский суд и судебный совет. Особую роль играли в «Доме Сирот»

придуманные и учрежденные Корчаком разного рода показательные награды и поощрения для детей. И, конечно же, праздники. Часто спонтанные, необычные, импровизированные. «Праздник Первого Снега» или «Праздник Самого Длинного Дня», когда можно было не спать всю ночь. Детский суд был судом без наказаний. Кодекс суда состоял из статей. Статьи с 1 по 99 носят оправдательный характер. Кодекс детского Товарищеского суда гласил:


«Если кто-то и совершит проступок, то лучше всего провинившегося простить. Если он и виноват, то по незнанию, а когда узнает, почему виноват, то не повторит подобного.

А если повторит, то потому, что сразу трудно исправиться. Если его кто-то уговорил совершить проступок, то в следующий раз он уже не станет слушать»6.

Но были и статьи, по которым суд имел право наказывать:

Суд не прощал обвиняемого, если он совершил проступок, за который был дважды судим. Суд лишал подсудимого прав на целую неделю.

Суд не прощал обвиняемого, если он постоянно нарушал порядок, заведенный в «Доме Сирот», и не хотел исправляться. Суд не прощал обвиняемого, если он нарушал порядок после принятых мер, и никто из ребят не хотел за него поручиться. Суд заседал еженедельно. Каждый раз проводились выборы судей. Нужно было пять судей.

Секретарем был воспитатель. Секретарь не судил. Он только собирал показания и вел протокол. Долгое время секретарем был Корчак. Он очень ценил эту работу. «На одном таком заседании я узнаю о детях больше, чем за целый месяц общения с ними»7, - говорил он. Очень скоро товарищеский суд Януша Корчака превратился в своеобразную школу законности, под влиянием и на фоне которой "совершалась колоссальная работа осознания условий и законов общежития".

Товарищеский суд, явившийся краеугольным камнем всей системы самоуправления детей у Корчака, способствовал решению многих проблем воспитания, создавал тот особый нравственный климат в детском доме, который обеспечивал строгий порядок, честность, заботу воспитанников друг о друге и взаимопомощь, охранял от самовольного свершения акта правосудия.

Кроме того, в «Доме Сирот» каждый воспитанник и каждый воспитатель мог подать заявления в суд на самого себя. И дети стремились осознать свою вину, часто пользовались этой возможностью исповедаться в плохих мыслях и недостойных поступках. И Корчак не отставал от своих воспитанников, подавал на самого себя в суд за то, что однажды, в пылу гнева надрал уши воспитаннику, что необоснованно заподозрил одну девочку в воровстве.

А. Шаров так написал об устройстве приюта: «Корчак создавал детскую республику… крошечное ядрышко равенства, справедливости внутри мира, построенного на угнетении.

Василий Кочнов. «Януш Корчак», стр. 100.

Василий Кочнов. «Януш Корчак», стр. 102.

… прежде всего в Доме сирот не должно быть насилия, тирании, неограниченной власти - никого, даже воспитателей. "Нет ничего хуже, когда многое зависит от одного, пишет "Школьная газета" Дома сирот. - … когда кто-либо знает, что он незаменим, он начинает себе слишком много позволять…"».

Каждый вновь поступивший в «Дом Сирот» получал своего опекуна из числа воспитанников. Опека, как правило, длилась три месяца. Опекуну прежде всего жаловались, когда его воспитанник опаздывал, врал, обижал других. Он отвечал за все проступки подопечного. Перед завтраком опекун раздавал всем по три листика: с плюсом, минусом и с ноликом. Плюс – люблю, уважаю;

минус – не люблю и знать не хочу;

нолик – мне все равно, он мне безразличен. Если большинство листов было с плюсом, это значило, что о подопечном было в общем хорошее мнение. Он мог получить звание «гражданина»

«Дома Сирот». Опекуну объявляли благодарность за воспитание достойного «сына». Если опекун воспитывал нескольких подряд достойных детей, ему присваивали самое высокое звание «товарища». В Доме были и «неисправимые» подопечные. Раз в год «неисправимый» мог обращаться в детский совет самоуправления, чтобы получить разрешение бороться за звание «гражданина», если найдет себе опекуна на испытательный срок.

У Корчака не было готовой методики. Но главным он считал то, что ребенка должна воспитывать та детская среда, в которой он находится. На этом основывалось все детское самоуправление. Пока ребенок воспитывался в интернате, все его поступки и дела оценивались другими детьми. Каждый воспитанник в «Доме Сирот» знал, что на него смотрят со стороны, а потому, прежде, чем что-либо сделать, задумывался. Стараясь закалить свою волю, заключал пари с Корчаком или записывался в группу «Вставай раньше солнышка». Дети таким образом воспитывали сами себя.

Воспитательная система Януша Корчака была исключительным явлением в педагогической жизни Европы XX века. Его детские дома были новым типом воспита тельного учреждения, где организация жизни и быта детей была проникнута глубоким гуманизмом, заботой о благе ребенка, о создании условий для его развития и воспитания, для гарантий защищенности каждого ребенка.

"Дом Сирот" гитлеровская администрация целиком переселила в гетто - с Корчаком и его восемью сотрудниками, которые тоже оставались с детьми до конца. И он остался только для того, чтобы скрыть от них правду, чтобы до последней минуты, искренне и с любовью глядя им в глаза, говорить, что они едут за город, в деревню. Из рассказов очевидцев об отправлении детского дома Корчака в Треблинку мы знаем, что дети шли организованно, спокойно, колонной по четыре человека, и несли зелёное знамя своего Дома - со щитом Давида. Они пели - это было шествие, доселе невиданное. Последний марш детей «Дома Сирот» по платформе к вагонам, увозившим их на смерть, превратился в грандиозное трагическое шествие, бросавшее вызов фашизму. Дети шли по четыре вряд.

Над головами детей развивалось зеленое знамя надежды, с четырехлистным золотым клевером. Зеленое знамя бесстрашного юного короля Матиуша.

Корчак шел во главе колонны поющих детей, держа на руках ослабевшего мальчика, а за руку - девочку, шел, вероятно, с улыбкой - ведь дети народ наблюдательный и сразу бы поняли все. О своей смерти он, конечно же, не думал... Но еще час, еще пятнадцать минут, еще минуту он мог поддерживать в них надежду, отгонять от них страх смерти... Что еще мог сделать старый доктор?

Когда дети уже были в вагонах, комендант спросил доктора, не он ли написал "Банкротство маленького Джека". "Да, а разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?" - "Нет, просто я читал вашу книжку в детстве, хорошая книжка, вы можете остаться, доктор..." - "А дети?" - "Невозможно, дети поедут". - "Вы ошибаетесь, - крикнул доктор, - вы ошибаетесь, дети прежде всего!" - и захлопнул за собой дверь вагона". августа 1942 года Януш Корчак погиб вместе со своими детьми и сотрудниками "Дома Сирот" в одной из газовых камер лагеря смерти в Треблинке.

Незадолго до гибели Корчак писал: "Если бы можно было остановить солнце, то это надо было бы сделать именно сейчас".

Каждый год 23 марта в Польше и Белоруссии в воздух запускается воздушный змей в память о Януше Корчаке и детях, убитых в гетто.

В начале августа 2011 г. в иерусалимском мемориале Холокоста Яд Вашем отметили 69-летие трагической даты депортации Корчака и детей в лагерь смерти. В мемориальной церемонии принял участие и бывший воспитанник Дома сирот, ставший художником и посвятивший своё творчество памяти Корчака, 88-летний Ицхак Бельфер, поделившийся своими воспоминаниями «Жизнь Януша Корчака, его подвиг изумительной нравственной силы и чистоты явились для меня вдохновением. Я понял: чтобы стать настоящим воспитателем детей, надо отдать им своё сердце». В.А. Сухомлинский.

По моему мнению, система воспитания Януша Корчака, применяемая им в «Доме сирот», является достаточно эффективной, жизненной и стала результатом изучением детской психики и наблюдений за детьми, новаторские идеи о выборном детском сейме, товарищеском суде и судебном совете стали воплощением понимания и любви воспитателя к своим детям. Безграничное самопожертвование и самоотдача Януша Корчака позволили создать настоящий дом для сирот. В своём дневнике Корчак записал так: "Мне сказал один мальчик, покидая Дом Сирот:

- Если бы не этот дом, я бы не знал, что на свете существуют честные люди, которые не крадут. Не знал бы, что можно говорить правду. Не знал бы, что на свете есть правда...".

ДОМ СИРОТ ЯНУША КОРЧАКА Ленюшкина Татьяна студентка 2 курса педагогического отделения Государственного бюджетного образовательного учреждения среднего профессионального образования Калининградской области «Индустриально-педагогический колледж»

Научный руководитель преподаватель Рогатюк Г. Ф.

«Дом сирот» на улице Крохмальной.

В 1991 году Корчак оставляет профессию врача и основывает «Дом сирот» для еврейских детей в доме 92 на улице Крохмальной, которым руководил (с перерывом в 1914-18 гг.) до конца жизни. От филантропов, субсидировавших его начинание, Корчак потребовал полной независимости в своей административной и воспитательской деятельность.

В «Доме сирот» Корчак ввёл новаторскую для тех лет систему широкого детского самоуправления, детский товарищеский суд, решения которого были обязательны и для руководства.

Корчак читал лекции в Свободном польском университете и на Высших еврейских педагогических курсах, вёл работу в суде по делам малолетних преступников, выступал под псевдонимом «Старый Доктор» с воспитательными беседами по радио.

Отвлеченно веря в Бога («Один на один с Богом», 1922;

содержит 18 молитв «для тех, кто не молится»), Корчак отличался широкой веротерпимостью и видел в вере источник морального очищения.

Педагогическая деятельность Корчака основана на формировании в детском коллективе и у отдельных воспитанников навыков самопознания, самоконтроля, самоуправления.

Мученическая смерть писателя Януша Корчака с 200 детьми из «Дома сирот» в году в Треблинке и сейчас заставляет задуматься над нашей жизнью. Треблинка- в древности место принесения жертв языческому божеству огня. Здесь находилось капище, кумирня славян- огнепоклонников. Отсюда и слово «теребити»- очищать, отделять негодное, но уже не связанное с огнём. Здесь гитлеровцы воздвигли своё «капище» огня, только теперь огонь кормили людьми.


5 августа 1942 года Умшлагплатц заполнила странная детская колонна. Дети шли четвёрками, взявшись за руки, спокойно. Впереди воспитатель нёс зелёное знамя. Зелень была цветом жизни и надежды. С 1941 года у корчаковских детей было это знамя.

Пятьдесят четвёрок. Двести детей из «Дома сирот». И рядом небольшого роста лысый человек с рыжеватой бородкой, в очках- Януш Корчак. Он шёл, еле передвигая опухшие ноги, стараясь улыбаться детям, которых вели к товарным вагонам сквозь строй автоматчиков, выстроившихся с овчарками по обеим сторонам дороги. Дети верили своему учителю и, конечно, поняли бы обман, если бы Корчак допустил какую-нибудь оплошность. Он отказался от предложенной в последнюю минуту свободы и предпочёл остаться с детьми, приняв с ними смерть.

Воспитатели шли впереди. Здесь они были все: Стефания Вильчинская, Генрик Астерблаум, Бальбина Гжип, Роза Липец- Якубовская, Сабина Лейзорович, Наталья Поз, Роза Штокман, Дора Сольницкая, Генрик Азрылевич. О себе никто не думал. Смерть детей лишила бы их смысла жизни. Потому они и пошли за Корчуком и детьми на Умшлакплатц.

В этот же день их погрузили в скотные вагоны, стоявшие на запасном пути Гданского вокзала в Варшаве, для отправки в Треблинку- 2.

Вероятно, прямо с платформы всех отправили в газовую камеру. Гитлеровцы спешили. Душ циклоном работал безотказно. Немцы любили точность и порядок.

О смерти никаких письменных сведений нет. Дневниковые записи Корчака обрываются 4 августа 1942 года.

ОСНОВАНИЕ «ДОМА СИРОТ» ЯНУША КОРЧАКА Сотникова Алина студентка 2 курса БФУ им. И. Канта Научный руководитель к.п.н., доц. Кибыш А.И.

Вернувшись из Германии на свою должность в детской больнице в сентябре, Корчак вновь впал в прежнее отчаяние. Что он здесь делает? Какой толк вылечивать больных детей, если они туг же возвращаются в прежнюю нездоровую обстановку? Когда Исаак Элиасберг, его коллега, высокоуважаемый специалист по кожным и венерическим заболеваниям, рассказал ему про Общество помощи сиротам, Корчак выслушал его с живейшим вниманием. Общество устраивало благотворительный вечер в пользу своего приюта. И они могли бы заполучить богатых филантропов, если он согласится прийти.

Корчак принял приглашение, не подозревая, какую удачу это ему принесет. Ему предстояло познакомиться со Стефанией (Стефой) Вильчинской, женщиной, которая не только разделит его мечту о создании идеального приюта для бедных детей, но и поможет ее осуществить.

К тому времени, когда Корчак добрался до приюта, размещенного в обветшалом здании бывшего женского монастыря, выступления в честь Марии Конопницкой, поэтессы и детской писательницы, уже начались. Он стоял у дверей и слушал, как исполнители — бледные, обритые наголо, с ногами-спичками, в чистой но плохо сидящей одежде — декламируют стихи, которые разучивали целую неделю. Их робкие улыбки так его растрогали, что он с трудом сдерживал слезы.

Не все они были круглыми сиротами. Но почти у всех отцы умерли от туберкулеза, недоедания и непосильного труда, и овдовевшие матери отдавали их в приюты, вроде этого, чтобы пойти работать. Старшие уже прошли школу улицы, и в их провалившихся глазах, в неловком испуганном смехе, была та же печаль, которую он замечал у польских заморышей варшавских трущоб, — «дети, влачащие не только груз своих десяти лет, но в глубинах души еще и ношу многих поколений».

Корчак сразу заметил Стефу, она стояла сбоку, суфлируя детям — ее губы двигались в такт их губам. Едва договорив, мальчик бежал к ней, чтобы она его обняла, а потом оставался рядом, прилипая вместе с другими к ее длинной юбке, как к магниту.

В свои двадцать три года она была на восемь лет моложе Корчака и почти на голову выше. Ее темные серьезные глаза — самое лучшее на некрасивом лице — свидетельствовали о душевной теплоте и сильном характере. На фотографии, снятой в те годы, это лицо обрамляют практично подстриженные волосы, а его выражение, сосредоточенное и требовательное, уже предсказывает судьбу женщины, которой в течение тридцати лет предстояло нести на своих плечах тяжкую ношу ответственности за сотни детей. Белый отложной воротник скромно контрастирует с черной кофточкой, облегающей полную фигуру.

Стефа выросла в среде, во многом похожей на ту, в которой рос и Корчак. Она не говорила на идише и имела весьма ограниченное представление о еврейских религиозных традициях. В эпоху, когда женщины редко получали высшее образование, мать Стефы, пылкая польская патриотка, позаботилась отдать двух младших дочерей в престижную частную школу для девочек, где тайно преподавали польскую культуру, а затем послала их в Бельгию в Льежский университет, вместо русского университета в Варшаве. В их отсутствие она посвятила себя заботам об приданом девушек, которое хранила в сундуках у себя в спальне. Ей и в голову не приходило, что они могут вообще не выйти замуж. Все было тщательно приготовлено, вплоть до последней пуговички, пришитой по всем правилам — она судила о характере людей по тому, как крепко были пришиты их пуговицы. Привязанная к дому мужем и младшим сыном, эта энергичная женщина, любившая путешествовать, довольствовалась поездками по окраинам Варшавы на конке.

Вернувшись в Варшаву и обнаружив по соседству со своим домом маленький еврейский приют, содержавшийся на средства Общества помощи сиротам, она немедленно предложила свои услуги. Вскоре она стала настолько необходимой, что Стелла Элиасберг поручила приют ее заботам. (Директриса, управлявшая приютом до того, как он поступил в ведение Общества, тратила его скудные средства на себя, прекрасно одеваясь и питаясь, а истощенные дети, одетые в лохмотья, ползали по грязному полу, подбирая гнилые картофелины, которые им бросали.) Единственной помощницей Стефы была энергичная воспитанница другого приюта тринадцатилетняя Эстерка Вейнтрауб, которая стала для нее почти дочерью.

Кроме того, ее работа очень сблизила Стефу с Элиасбергами. Когда они сказали ей, что на вечере в приюте будет Януш Корчак, она не сомневалась, что этот знаменитый защитник права детей на лучшую жизнь заинтересуется их планами — но насколько, этого она предугадать не могла. Корчак стал часто заглядывать в приют, чтобы поговорить с ней и поиграть с детьми. Сироты визжали от восторга при появлении худощавого скромного лысеющего доктора, чьи карманы всегда топырились от сластей и принадлежностей для фокусов и чей запас загадок и сказок был поистине неистощимым.

Их сотрудничество оказалось на редкость плодотворным — Стефы, с ее способностью наводить порядок в темных обветшалых помещениях, и Корчака с его естественным подходом к детям. Его любовь, которую в будущем он назовет «педагогической любовью» (не сентиментальной, но основанной на взаимном уважении), распространялась на них всех и особенно на маленькую Эстерку Вейнтрауб, чья обаятельная деятельная натура завоевала его сердце не меньше, чем сердце Стефы. И когда они говорили о том, чтобы со временем послать ее в Бельгию в тот же университет, где училась Стефа, они словно бы обсуждали будущее их собственной дочери.

Жизнь в приюте становилась для Корчака все более важной по мере того, как жизнь вне его стен становилась все сложнее. Двадцать второго июля 1909 года, в день рождения Корчака, муж сестры, Юзеф Луи, умер в возрасте тридцати девяти лет. (О Луи не известно ничего — его странная фамилия только усугубляет тайну, — как и о его браке с Анной, которая к тому времени была дипломированной переводчицей с французского.) Время было скверным для всех. Новая волна царских репрессий обрушилась на тысячи интеллектуалов, социалистов и членов революционной партии, в значительной степени составлявших элиту польского общества: они были либо брошены в тюрьмы, либо сосланы в Сибирь. Университеты закрывались, почти все реформы, завоеванные во время незавершенной революции 1905 года, были отменены. «Общество» — журнал, который основала Ядвига Давид, когда полиция за четыре года до этого закрыла «Голос», теперь тоже был вынужден прекратить свое существование. Была ли причина в политическом давлении, или сыграла роль связь Давида с другой женщиной, но у Ядвиги произошел нервный срыв. Год спустя, в возрасте сорока шести лет, она бросилась в колодец.

Корчак был арестован вместе со многими другими писателями и отправлен в тюрьму.

Его очень обрадовало, что он оказался в одной камере с Людвиком Кшивицким, известным социологом, которого знал со времени Летающего университета. Радикальный социалист, переводивший Маркса на польский, Кшивицкий был знаком с тюремными камерами не меньше, чем с аудиториями, где завораживал слушателей блистательными лекциями — многие из них готовились за решеткой. Круговорот «тюрьма — освобождение — тюрьма» стал для него привычным образом жизни, и он принимал его как должное, в отличие от Яна Давида и Вацлава Налковского, которые давно разочаровались в политической активности как средстве для решения внутренних проблем Польши.

Кшивицкий научился терпеть существование в тесных камерах без окон, где «самая длинная его прогулка» измерялась семью шагами, а единственным другом была муха, о которой он писал длинные письма своему сыну. Корчак поражался способности профессора игнорировать нестерпимую обстановку и сосредоточиваться на сохранении сил своего внутреннего «я». Каждый день он проводил так, будто находился у себя в кабинете: раскладывал документы и карты на грязном полу и прослеживал пути миграций древних племен. В течение двух месяцев, которые они провели вместе, Кшивицкий, как полагают, укреплял своего молодого друга в верности его целям. (Корчаку предстояло опереться на опыт Кшивицкого много лет спустя, когда его арестовали нацисты.) Освобожденный по ходатайству высокопоставленного польского аристократа, ребенка которого он вылечил, Корчак продолжал проводить со Стефой и детьми в приюте все время, которое ему удавалось выкроить. Элиасберг с женой посвятили его в свою мечту перевести детей из ветхого здания в большой современный сиротский дом. Стефа, сказали они, согласилась взять на себя управление им, а если в проекте примет участие такой человек, как Корчак, то Обществу помощи сиротам, без сомнения, удастся заинтересовать других филантропов и собрать необходимую внушительную сумму.

Элиасберги выбрали удачное время: Корчак, подавленный политической ситуацией, по прежнему не находя удовлетворения от работы в больнице, был готов радикально изменить свою жизнь.

Педагогом я стал потому, что всегда лучше всего чувствовал себя среди детей», — скажет он молодому интервьюеру спустя много лет. Но решение далось Корчаку отнюдь не легко. «Путь, который я выбрал для достижения моей цели — и не самый короткий, и не самый удобный, — писал он позднее. — Но этот путь — лучший для меня, потому что он мой собственный. Я обрел его не без усилий и страданий и лишь тогда, когда мне стало ясно, что все книги, которые я прочел, весь опыт и мнения других уводят меня не туда». Трудность принятия этого решения отчасти заключалась в опасениях, что, меняя больницу на сиротский приют, он предает медицину. (Этот конфликт так и остался не разрешенным полностью.) Он убеждал себя, что вовсе не отрекается от медицины ради педагогики, а, напротив, сумеет объединить их. Используя приют как лабораторию для клинических наблюдений, он намеревался разработать педагогическую систему диагностики, опирающуюся на определенные симптомы. Как врач определяет болезнь исходя из жалоб пациента, так учитель должен разбираться в настроении своего ученика.

«Улыбка, слезы и вдруг вспыхнувшие щеки должны служить педагогу тем же, чем служат врачу жар, кашель или тошнота. Медицина сосредоточена только на излечении больного ребенка, но педагогика может укрепить натуру ребенка в целом. Как педагог он мог стать «скульптором детской души».

Его маленькая республика не достигнет размаха Школы Жизни, которую воображение когда-то рисовало ему на берегах Вислы, — утопический центр с приютами для бездомных, больницей, чтобы обеспечить сведения о страданиях тела, «без чего образования не существует», банком для практического обучения обращаться с деньгами и лавкой закладчика, чтобы показать «мимолетность лишних вещей». Тем не менее это будет справедливая община, где юные граждане создадут собственный парламент, суд равных и газету. В процессе общего труда они научатся взаимопомощи и справедливости, разовьют в себе чувство ответственности и с ним войдут во взрослый мир. Помогая своим сиротам научиться уважать других — первый шаг к самоуважению, — Корчак стал пионером в области, которую теперь мы называем «нравственным воспитанием». Его заботило обучение детей не азбуке и прочему — для этого они будут посещать обычную школу, — но основам этики.

Философия, лежащая в основе детской республики, заключалась в том, что дети — это не люди в будущем, но люди в настоящем. Они имеют право на серьезное к себе отношение. Они имеют право, на то, чтобы взрослые обращались с ними бережно и уважительно, как с равными, а не как господа с рабами. Им позволительно вырасти теми, кем они предназначены быть: «неизвестная личность» внутри каждого из них — это надежда будущего. Имей Корчак выбор, маленькая республика представляла бы собой интегрированную группу еврейских и католических детей, но это было невозможно.

Каждая конфессия отвечала за своих, а Общество помощи сиротам поддерживалось еврейскими филантропами.

Земельный участок был приобретен на Крохмальной улице (дом номер 92) в бедном смешанном католическо-еврейском рабочем районе. Исаак Башевис Зингер, выросший на ней в доме номер 10, назвал Крохмальную улицу «слоем такого глубокого залегания в археологическом раскопе, что мне так и не удалось до него докопаться».

Ближний конец Крохмальной по контрасту выглядел малонаселенным. На участке приюта было даже место для Фруктового сада, с которым граничили фабрички, лавки и Деревянные дома, и среди них — простенькая католическая Церковь.

Планирование приюта было для Корчака «знаменательнейшим событием»: каждую неделю он по нескольку раз встречался вечером в доме Элиасбергов с двумя архитекторами. Впервые в жизни он постиг «молитву труда и красоту истинной деятельности». Он не просто планировал здание со стенами и окнами, он творил духовное пространство. Он хотел как можно дальше отойти от «клеток городских квартир» и негигиеничных пансионов, «которые объединяют недостатки монастыря и казармы». Его целью было создание просторного, светлого, полного воздуха здания, которое отвечало бы потребностям любого ребенка. Он дивился тому, как «квадратик на чертеже превращается завтра в зал, в комнату, в коридор». Но он научился сдерживать свой энтузиазм. Ведь любое поспешное решение становилось командой строителю, который придавал ему «постоянную форму». Каждую идею следовало взвесить и оценить, с учетом затрат, выполнимости и практичности. Он решил, что учитель или учительница не вполне отвечают своему назначению, если не разбираются в строительных материалах:

«Маленькая полка, металлическая пластинка, гвоздь в нужном месте — все может помочь решению неотложной проблемы».

Старшая из дочерей Элиасбергов, Хелена, вспоминала, с каким нетерпением она и ее сестры ждали вечеров, когда смешной доктор приходил работать с архитекторами. «Мы никогда не видели такого взрослого. Здороваясь, он целовал нам руки, будто мы были дамами, и время от времени подходил к нам, чтобы пошутить и посмеяться. Он даже позволял нам разрисовывать ему лысину цветными карандашами, которыми делал пометки на чертежах».

Пока шло строительство приюта, Корчак около полугода провел в Париже, занимаясь у специалистов по детским болезням и посещая сиротские приюты и центры содержания малолетних преступников, так же, как три года назад в Берлине. Париж издавна служил убежищем эмигрировавшим польским писателям и художникам, и напрашивается предположение, что Корчак встречался там с некоторыми из них. Позднее он рассказывал друзьям о своих прогулках по берегам Сены, о посещениях художественных галерей и музеев. Уехал он оттуда в убеждении, что чувствует себя ближе французам, чем немцам.

Берлин научил его «упрощать и быть изобретательным в мелочах, сосредоточиваться шаг за шагом и систематически двигаться дальше», исходя из того, то он уже знал. А Париж был праздником завтрашнего дня, радужных предчувствий, могучей надежды и нежданных триумфов. В Париже он упивался «чудесными книгами французских клиницистов» и, раскрасневшись от возбуждения, мечтал написать исчерпывающую книгу о ребенке.

Смерть отца Стефы Вильчинской в январе 1911 года, предположительно, заставила Корчака вернуться в Варшаву. Не лучшее начало для Нового года. Затем, в феврале, Вацлав Нал-ковский, ментор Корчака в Летающем университете, упал без чувств на улице в возрасте пятидесяти пяти лет и несколько дней спустя умер в больнице. Потеря Налковского потрясла интеллектуальную элиту Варшавы, вернее, ее остатки. Давид после самоубийства Ядвиги жил в Кракове в полном одиночестве и писал о психологии религиозных трансов. И вот теперь Налковский, чьи несгибаемые принципы наживали ему врагов, а не только друзей, уже не мог оказывать поддержки Корчаку. В своей речи на похоронах Корчак искал слова утешения для большой толпы польских патриотов.

«Скончался счастливый человек — человек, который жил, как хотел, и умер на больничной койке, как хотел. Он не был убит теми, кто сегодня, как трусы, поют ему хвалу. Он не был убит теми, кто жил и жирел, пожирая крохи его мыслей. Он не был убит теми, кто не видел его величия. Он не сражался ни с кем из них. Он просто отметал их легким движением головы. Налковского сразила Смерть. Так будем же радоваться, что он жил на польской земле».

Корчак помогал вдове Налковского, геологу по образованию, привести в порядок архив покойного мужа и разбирался с завершающими деталями планов приюта, но это не рассеяло его мрачного настроения. Сразу же после того, как 14 июня 1911 года был заложен краеугольный камень будущего приюта, он уехал в Англию, чтобы посетить тамошние сиротские приюты — но, предположительно, и в попытке вырваться из депрессии. Пережитое им в Англии, по-видимому, помогло ему яснее понять направление, которое приняла его личная жизнь. Началось это с приятной поездки из Лондона в пригород Форест-Хилл, где находился интересовавший его приют. На него произвели сильное впечатление большие окна и широкие скамьи трамвая, плавность его движения. Не меньше поразил его и Форест-Хилл, фешенебельный пригород с обширными зелеными лужайками, простиравшимися куда хватал глаз. Он чувствовал себя деревенским увальнем, восхищаясь секаторами с длинными ручками, которыми садовники подстригали живые изгороди, и даже немного постоял, наблюдая за работой газонокосилки.

Но самым большим сюрпризом оказался приют — «два небольших одноэтажных дома, расположенные рядом и как две капли воды похожие друг на друга: тридцать мальчиков в одном, тридцать девочек в другом». Он не понимал, откуда в таком богатом пригороде берутся сироты. Отчего умирают люди в таком месте? Директор любезно с ним поздоровался и показал ему приют «без намека на немецкое высокомерие или французские формальности». Он увидел столярную мастерскую, где трудились мальчики, а также прачечную, швейную комнату и мастерскую вышивания для девочек. У каждого ребенка был свой кусочек сада, а также свои кролики, голуби или морские свинки. Рядом со школой был даже музей, в число сокровищ которого входила маленькая мумия. Перед уходом он расписался в книге посетителей -Януш Корчак, Варшава. Ему не требовалось знания языка, чтобы понять, о чем думали все, пока его водили по приюту. Варшава?

Странный гость из дальней дали! Школа? Но там же есть дети, а значит, и школы.

Сиротский приют? Но там же есть сироты, а значит, они должны где-то жить. Бассейн?

Площадка для игр? Но как же без них?



Pages:   || 2 | 3 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.