авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ НАУЧНЫЙ ФОНД

ВОСТОЧНОСИБИРСКИЙ

РЕГИОНАЛИЗМ:

социокультурный, экономический,

политический и международный аспекты

Материалы международной научной конференции

г. Иркутск, 10-12 апреля 2000 г.

Конференция организована при поддержке

Фонда им. Фридриха Эберта (Германия)

Под редакцией д.и.н., профессора Г.Н. Новикова

Москва

2001

УДК 323.174 (571.5) (082) ББК 65.9 (253.5) В 78 Мнения, высказанные в докладах серии, отражают исключительно личные взгляды авторов и не обяза тельно совпадают с позициями Московского общественного научного фонда.

Книга распространяется бесплатно.

ISBN 5-89554-216-6 © Коллектив авторов, 2001.

© Московский общественный научный фонд, 2001.

СОДЕРЖАНИЕ Предисловие.......................................................................................................... ЧАСТЬ I.

СИБИРЬ В РОССИИ И В МИРЕ М.Я. Рожанский Социокультурные основы сибирского регионализма....................................... С.Ф. Шмидт Сибирский регионализм в политической культуре дореволюционной России.................................................................................................................. Т.Я. Янгель Особенности религиозной жизни сибирского общества во второй половине XIX века (на примере Иркутской губернии и Забайкальской области)................................................................. А.Д. Агеев Сибирь и иностранное присутствие (Некоторые черты взаимного восприятия: конец XVIII – начало XX вв.) Б.С. Шостакович Международные аспекты истории поляков в Сибири как исследовательская проблема. (На примерах из эпохи до рубежа XVIII-XIX вв.).................................................................................. ЧАСТЬ II.

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ВОСТОЧНОСИБИРСКОГО РЕГИОНАЛИЗМА Б.М. Ишмуратов Экономико-географические основы определения места Сибири в России и мире В.П. Гуков, П.В. Давыденков, Н.В. Смирнов Место и роль Иркутской области в экономике России и АТР....................... М.Н. Арбатская Инвестиционный потенциал предприятий и коммерческих банков Иркутской области В.В. Лавшук О концепции Байкальского экономического форума.................................... ЧАСТЬ III.

ПРОБЛЕМЫ СТАНОВЛЕНИЯ ДЕМОКРАТИИ И ФОРМИРОВАНИЕ ПОЛИТИЧЕСКИХ ЭЛИТ С.Г. Комарицын Опыт режима личной власти в регионе: поражение местных элит.............. Юрий Пронин Избирательные кампании в России и Иркутской области 90-х годов: общее и особенное О.Л. Воронин Криминализация экономических отношений в России и ее последствия (на материале сибирского региона).................................................................. Т.А. Дугаржапов Некоторые вопросы изучения избирательных кампаний и их роли в демократизации российского общества в 90-е годы (на материалах Восточной Сибири)............................................... ЧАСТЬ IV.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ И МЕЖНАЦИОНАЛЬНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ГЕОПОЛИТИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ Ю.В. Кузьмин, В.В. Свинин “Панмонголизм” как национальная идея консолидации народов Центральной Азии в ХХ веке Б.В. Базаров Социально-культурная и политическая трансформация национальных регионов Восточной Сибири в ХХ веке.............................................................................................................................. В.Ц. Ганжуров Бурятия в геополитическом пространстве России......................................... В.И. Дятлов Восточная Сибирь в системе внешних миграций........................................... Предисловие 10-12 апреля 2000 г. в г. Иркутске Московский общественный научный фонд совместно с Иркутским государственным университетом при поддержке Фонда имени Фридриха Эберта (Германия) провел междуна родную научно-практическую конференцию на тему: «Восточносибирский регионализм: политический, эконо мический, международный и культурный аспекты», материалы которой и публикуются в настоящем сборнике.

В конференции приняли участие преподаватели вузов, ученые РАН, эксперты и журналисты из Москвы, Ир кутска, Красноярска, Улан-Удэ. Основную часть докладов представили иркутские авторы, в том числе специа листы и руководящие работники Администрации Иркутской области.

Конференция в Иркутске продолжила серию подобных мероприятий, организованных Московским общественным научным фондом в ряде региональных университетских центров России. Важность проведения таких конференций, семинаров в российской провинции несомненна: они позволяют сопоставить весьма раз личные точки зрения, поскольку одни и те же проблемы сегодняшней российской действительности восприни маются по-разному в столице и провинции. Это в полной мере касается региональной проблематики, которая в последнее десятилетие заняла видное место в отечественной науке и образовании.

Понятия «регион», «регионализм», а теперь уже и «регионалистика», «регионоведение» утвердились в исследованиях, учебных программах вузов и школ, вошли в политический лексикон и обрели, если можно так сказать, общественную сверхпопулярность. Но, как нередко бывает, одни и те же термины применительно к сложным процессам трудно соизмеримых масштабов недостаточно точны и определенны, а иногда вообще весьма условны, хотя и общеприняты. Достаточно сопоставить понятие Азиатско-Тихоокеанского региона, ох ватывающего страны трех континентов, и классическое понимание «региона» в Европе, откуда оно и пошло (от лат. regionalis — местный).

Для послеперестроечной России теоретические и прикладные региональные исследования особенно актуальны. Успех российских реформ и судьба России в сильной степени зависят от того, насколько удастся сгладить межрегиональные диспропорции в социально-экономическом развитии, создать подлинно республи канскую демократическую модель федеративного административно-политического устройства гигантской по территории многонациональной и культурно разнородной страны. Масштабы сибирского пространства, сосре доточение на территории Сибири преобладающей доли минерального сырья, энергетического потенциала, оп ределяют исключительное значение «сибирского» вопроса для будущего развития России, а в международном плане и его мировое значение. Будет ли российское могущество «прирастать Сибирью»? Увы, реализация пре вращенного в лозунг гигантских советских новостроек Ломоносовского пророчества обернулась к исходу два дцатого столетия массой неразрешенных проблем заселения Сибири и, что гораздо печальнее, рядом губитель ных последствий индустриального освоения территорий, нерациональной, экологически вредной эксплуатации природных ресурсов. Негативные явления в социально-экономическом развитии Сибири в последние десятиле тия все ощутимее отражались в настроениях сибиряков, бурно выплеснувшихся в годы «перестройки». Немало местных неформалов нажили политический капитал, утопичными, но вызвавшими сильный общественный ре зонанс «программами» покончить с «колониализмом Центра» и перейти к «региональному хозрасчету».

Ушли в прошлое иллюзии быстрого превращения Сибири в «российскую Калифорнию» с помощью иностранных инвестиций, а реальные проблемы регионального развития остались. Более того, в годы прези дентства Б. Ельцина они доводили до жестких конфликтов региональных властей с федеральным центром.

Вспомним эпизод с указом президента об отставке губернатора иркутской области Ю. Ножикова и новосибир ского губернатора В. Мухи, завершившийся восстановлением обоих в должности.

Восточная Сибирь представляет весьма показательный пример остроты региональных проблем в Рос сии, достаточно только напомнить о затянувшейся тяжбе между федеральным центром, Администрацией Ир кутской области и компанией «Иркутскэнерго» по поводу раздела пакета ее акций. К тому же стоит отметить, что Восточная Сибирь занимает примерно 40% российской территории и закономерно, что работа иркутской конференции не ограничивалась рассмотрением местной специфики. Ее участники вышли на обсуждение про блем общероссийской значимости.

Тон дискуссиям задали доклады А.Д. Агеева и М.Я. Рожанского, изложивших два подхода к изучению исторического опыта освоения Сибири, оценке его результатов и перспектив. Первый докладчик сделал анализ социокультурных основ сибирского регионализма, своеобразия его цивилизационных качеств, включая обра щение к концепциям основателей евразийской историософии. Второй изложил взгляд на колонизацию Сибири как продвижение на восток российского «рубежа» навстречу американскому «фронтиру», эстафету которого у азиатских границ России ныне готов перехватить «фронтир» китайский. Выйдя за рамки заявленной темы кон ференции, развернувшиеся дискуссии предопределили широкий и вместе с тем ее фундаментальный контекст, отразившийся в названии первой части публикуемых материалов: «Сибирь в России и мире».

В этот контекст вписывается и вторая часть сборника («Экономические аспекты восточносибирского регионализма»). Особого внимания заслуживает работа Б.М. Ишмуратова, изложившего нестандартную, трез вую оценку возможностей и перспектив «прирастания российского могущества Сибирью» путем выкачивания ее ресурсов и предложившего свой подход к формированию новой стратегии развития восточных регионов страны.

В третьей части («Проблемы становления демократии и формирования политических элит») вскрыва ются сложности и противоречия политических процессов в Иркутской области и Красноярском крае. Любо пытно, что все материалы этого раздела подготовлены журналистами, получившими историческое образова ние. Вероятно, наибольший интерес читателей вызовет доклад С.Г. Комарицына, предпринявшего попытку анализа «режима» личной власти генерала А.Лебедя в Красноярском крае, тем более что красноярский фено мен ярко отражает некоторые закономерности политических процессов в России, наблюдаемые во многих ре гионах.

Четвертая часть сборника («Национальные процессы и межнациональные отношения в геополитиче ском контексте Восточной Сибири»), как свидетельствует ее название, освещает едва ли не самые сложные, этнонациональные, этнополитические аспекты регионализма в связи с особенностью географического распо ложения региона на политической карте Азиатского континента. Не надо забывать, что Восточная Сибирь до российской колонизации принадлежала монгольскому миру. Этнокультурное родство бурят, монголов питало идеи панмонголизма, нацеленного на объединение народов Центральной Азии в рамках единого государства (см. доклад Ю.В. Кузьмина и В.В.Свинина).

В наше время «панмонголизм» скорее интересен в плане его исторического изучения. Тем не менее се годня в Бурятии, являющейся частью Восточной Сибири, заметно ощущается усиление настроений в пользу установления более тесных взаимосвязей и сотрудничества с Монголией, а также высказываются предложения перейти к прямым партнерским отношениям республики с другими сопредельными странами АТР. Правда, опыт последних лет показывает, что «открытие» Восточной Сибири, бурное развитие региональных торговых связей, особенно с Китаем, порождает острую проблему внешних миграций. Как полагает В.И. Дятлов, внеш ние миграции уже сегодня становятся фактором долговременного воздействия на сибирское общество, его по литическую жизнь и в будущем влияние этого фактора, вероятнее всего, будет нарастать. Обсуждение этнопо литических сюжетов и геополитических аспектов на конференции вызвало оживленную полемику по поводу оптимального учета национальных и региональных интересов в реализации принципов федеративного устройства на таком обширном и удаленном от европейского центра страны пространстве, каким является Сибирь.

Не все статьи сборника равноценны по научному уровню, новизне, некоторые из них, быть может, по кажутся читателям слишком отвлеченными от заявленной темы.

Тем не менее хотелось бы надеяться, что в целом материалы иркутской конференции, знакомящие чи тателя с историей и реалиями современного развития огромного, «сердцевинного» по своему географическому положению российского региона, внесут определенный вклад в отечественные региональные исследования.

Профессор Г.Н. Новиков М.Я. Рожанский Иркутский Институт повышения квалификации работников образования Социокультурные основы сибирского регионализма Р егионализм – это поиск и отстаивание решений, позволяющих сохранять социокультурное разно образие и опираться на него в организации жизни хозяйственной, политической, культурной и в образовании. Исторический контекст регионализма в России – её имперский характер. Существует два глубоко проработанных подхода, совпадающих в своем отношении к культурному многообразию как к главному потенциалу России и человека в России, но противоположных в оценке природы империи и вообще в отношении к империи.

Первый подход — подход основателей евразийской историософии, согласно которому пределы рос сийской империи в основном совпадают с естественными границами Евразии как особого континента с особы ми законами развития. В отличие от европейских и азиатских цивилизаций, народы на этом пространстве свя заны своей судьбой не с океанами, а с этим огромным сухопутным природным разнообразием и, значит, пред назначены для налаживания совместной жизни друг с другом. Империя и есть результат данной потребности в неизбежном сожительстве (потенциально — необычайно плодотворном), а империя сложилась как российская благодаря тому, что, во-первых, Московская Русь выступила наследником империи чингизидов, то есть самого опыта единой государственности на евразийском пространстве, а во-вторых, потому, что Москва стала наслед ником Византии, то есть государственности, скрепленной и ориентированной православием, христианством, формировавшимся в восточном пространстве, в стремлении обратить к Христу восточные народы. Россия же — вырабатываемое, искомое единство души и тела (православия и государственности ), и, обретя это единство, Россия становится симфонической личностью, обнаруживая свой творящий потенциал. И такой же симфониче ской личностью способен становиться человек, обретающий евразийское культурное многообразие и подлин ную христианскую этику. Историческое запаздывание России основатели евразийства объясняли трудностью складывания единства столь огромного и разнообразного пространства.

Иначе видел природу Российской империи М.Я.Гефтер: империя стала наследником монгольской экс пансии, но это результат случайности, а не предрасположенности друг к другу тех народов, которые были включены в орбиту влияния Чингисхана и его наследников. Случайность обернулась исторической судьбой.

Пространственное наследство стало самодетерминирующим фактором. Удержание пространства, которое не возможно было удержать, предопределяло расширение. Российская империя — это «внеполитическая субстан ция». Условие существования империи — «сведение к общему знаменателю сугубо различных цивилизаций». Другой же результат этой самодетерминации состоит в том, что неподвижная империя не исключила новоевро пейский прогресс, а одомашнила его «в самодержавный модернизм, плоды коего — превращение безликой бю рократии в надсмотрщика над повседневностью /le quotidien по Ф.Броделю/ и беспрецедентное рабство разви тия...». Два этих понимания природы империи позволяют увидеть двоякую роль евразийского пространства в истории России-Евразии. Пространство сводит вместе разные культуры, разные уклады, разную соприрод ность. И это же пространство позволяет и стимулирует их воздействие друг на друга, лишает их возможности Гефтер М.Я. Сталинизм – в «50/50. Опыт словаря нового мышления». М. – Париж: Прогресс-Payot, 1989. С.387.

Там же. С. 387-388.

разойтись относительно независимыми историческими дорогами, несмотря на их принципиальную неунифици руемость.

Сам вопрос о возможности существования единого государства, совпадающего с границами нынешней России, нельзя назвать решенным. Пока мы имеем лишь исторический опыт гиперцентрализации исполнитель ной власти и распада режимов, осуществлявших эту гиперцентрализацию: маятник российской истории от дес потии к смуте и обратно к учреждению деспотии. Последние пять столетий каждый из витков гиперцентрали зации осуществлялся за счет сибирских природных ресурсов. Модернизация России предполагает либо форми рование федеральной демократической власти, дающей возможность на экологически и этнически неоднород ном пространстве осуществиться разным моделям модернизации, либо пространственное расслоение на менее обширные государственные образования с различными политическими режимами.

Третий вариант — нахождение гиперцентрализованным жестким режимом ресурсов для своего вос становления на всем пространстве России представляется менее вероятным в силу того, что исчерпан экономи ческий и экологический ресурс экстенсивной эксплуатации сибирской природы, а интенсивная экономика тре бует принципиально иного отношения к инфраструктуре, иначе говоря, обустройства Сибири. Обустройство Сибири невозможно за счет практики централизованной модернизации, а предполагает налаживание собствен но сибирской хозяйственной и политической жизни.

Происходящее в последнее десятилетие перераспределение власти между общероссийским и регио нальными центрами, и связанный с этим комплекс проблем (согласование национально-территориальной орга низации власти с демократическими структурами и процедурами, усиление этнополитических факторов, поиск новыми правовыми субъектами собственного места в международных отношениях и т.д.) превращает Россию в реальную евразийскую державу, что создает новую геополитическую ситуацию как в отношениях Север-Юг, так и в отношениях России с североатлантическими центрами силы, и в итоге продвигает к формированию многополюсного мирового сообщества.

При этом нельзя закрывать глаза на те опасности, которые сопутствуют данному перелому. Прежде всего остается значимой перспектива сибирского сепаратизма. Поскольку формируются региональные хозяйст венно-политические элиты, то возможна переориентация отдельных сибирских регионов на экономические связи с зарубежьем как основные, неизбежны внутрисибирские объединения ради защиты льготных условий, распоряжения экономическими ресурсами, тем более что отсутствует продуманная стратегия самоограничения властных функций центра. Не рассматривая специально вопроса о политико-правовых пределах самоопределе ния Сибири, отметим, что сепаратизм как идейно-политическое движение способен усиливаться и подпиты ваться тактическими и популистскими маневрами региональных политиков и хозяйственников.

Именно эта перспектива наиболее опасна для мирового сообщества и тем, что она предполагает резкое изменение глобальной геополитической ситуации, и тем, что политические режимы, возможные в новых госу дарственных образованиях Сибири, совсем не обязательно будут иметь демократический характер, стабилизи рующий сложные межэтнические процессы. Опасность усиления региональных элит – один из основных моти вов федеральной реформы. Проблема в том, станут ли эти реформы тем самым ключевым шагом к учреждению реальной федерации, который назрел, или, напротив, еще туже затянут узел гиперцентрализованности страны, противодействуя становлению гражданского общества, условием и стимулом к существованию которого в ог ромной стране является её социокультурное многообразие.

Реформа системы власти, заявленная президентской администрацией Вл. Путина, способна стать ре шающим шагом к учреждению реальной федеративности.

Во-первых, данный поиск модели административного деления осуществляется без передела сущест вующего – границы не уточняются.

Во-вторых, возобновляется поиск модели разделения властей и принимаемые сейчас решения призна ют де-факто, что реальное разделение властей «на ветви» неотделимо от разделения власти «по уровням», то есть баланса уровней государственной власти и уровней самоуправления.

В-третьих, организация федеральных округов открывает перспективу преодоления разности статусов республик и областей. Проблема, однако, заключается в том, чтобы это преодоление было относительно безбо лезненным и не обернулось унификацией региональных систем власти, что будет означать либо отсутствие местного самоуправления, либо разрыв между государственной властью и обществом (что, впрочем, также обернется уходом от самоуправления к протестным формам общественной жизни или межнациональным).

В-четвертых, если вместо губернаторов в Совет Федерации будут входить избранные (а не делегиро ванные губернаторами) депутаты, то есть возможность того, что в Совете Федерации будут представлены ре гионы, а не их исполнительная власть.

В-пятых, один из основных мотивов реформирования – приведение в соответствие с Конституцией за конодательных актов всех уровней. Среди местных законов есть не только те, что приняты ради того, чтоб са мим залатать дыры федерального законодательства, но и те, за которыми стоят особенности регионов, нацио нально-культурные традиции и т.д.

Таким образом, предстоит выбор между тем, чтобы «ломать» волю региональных властей или искать компромиссы при верховенстве федерального законодательства. Такое согласование неизбежно поставит во просы если не в отношении Конституции, то в отношении федеральных законов или их отсутствия. Решать эти вопросы придется ориентируясь хоть в какой-то мере на многообразие страны, учитывая те найденные в регио нах правовые решения, в которых были воплощены потребности региона. И эта пластичность (вместо бессис темности) крайне необходима, поскольку государство не реформируется, а только формируется.

Существенное значение при этом имеет классический вопрос о соотношении форм государства и ха рактера, масштабов пространства. Как известно, смута и деспотия производны от физического пространства.

Эффект "кругового подкрепления", который находится в центре концепции социального пространства П. Бур дье, позволяет увидеть, как воспроизводит себя социум, ориентированный на одну географическую точку и пренебрегающий повседневностью людей, живущих по всей территории огромной страны. Определяя специ фику развития России, часто цитируют Ключевского : «страна, которая всё время колонизуется». Этим при знают, что отечественная история – история пространственного расширения, но не обращают внимание на воз вратную форму глагола. Россия – страна, колонизующая себя самою. В этом, действительно, ключ к особенно стям нашей судьбы. И этот факт самоколонизации имеет прямое объяснение в отношениях между страной и пространством.

Представим, что Урал был бы границей с неким государством — можно обсудить в сослагательном наклонении возможность европейского пути формирования государства-общества-нации. Благодаря Сибири даже простое обсуждение этого пути выглядит странным. Сибирское пространство не позволило бы ему осу ществиться. Путь, подобный американскому, не был бы допущен монопольной властью также из-за простран ства — формирование общества "снизу" в России вело бы неизбежно к отрицанию целостности — зачем со противляться монстру власти, если от него можно просто укрыться. А власть в свою очередь не дозволяла об щественным силам посягать на участие в руководстве общественной жизнью, хорошо чувствуя эту опасность.

История государственно-правового устройства России с XVII века и вплоть до 1917 года — история попыток дополнить абсолютизм монархии органами местного самоуправления — сословного, подконтрольного, а по функциям, в основном, совещательного. Но каждая из этих попыток сворачивалась, ибо быстро обнаруживала потенциал внегосударственной социальной энергии на этом пространстве. Потенциал так значителен и усилий власти, направленных на предохранение от общественных инициатив, требовалось столько, что на обустройст во страны этих сил вообще не оставалось.

Сибирь в физико-географическом понимании — это Западно-Сибирская равнина (от восточных скло нов Урала до левого берега Енисея), Среднесибирское плоскогорье и примыкающие к ним с юга районы. Объе динять их одним понятием заставляет история – история возникновения России из Московской Руси. Экономи ческая география СССР не принимала во внимание географию физическую, исключая при районировании из Сибири изрядную часть Среднесибирского плоскогорья в 3 млн. кв. км – Якутию (за исключением наиболее естественного для регионов совнархозовского периода). Контур федерального округа следует этой традиции. В округ «Сибирь» не включены также административные образования, составляющие Тюменскую область, то есть основная часть Западно-Сибирской равнины. Это невключение также имеет прецедент в экономрайониро вании, но всего на несколько лет. Зато такое сужение Сибири вполне совпадает с самоидентификацией жителей Якутии и основного тюменского пространства, не употребляющих понятие «сибиряк». И там, и там наиболее употребительно понятие «северяне», повсеместно употребляется понятие «Большая земля» по отношению ко всей России, в том числе и к соседним сибирским регионам. Кроме того, на нефтегазоносном тюменском севе ре нередко причисляют себя к Уралу.

Отнесение к Сибири Дальнего Востока – региона, которым в итоге ограничилась колонизация Моско вией северной Азии, – сохранилось только в зарубежных энциклопедиях, поскольку его хозяйственное и соци ально-антропологическое отличие от остального Зауралья в последнее столетие стало достаточно резким.

Именно различение Сибири и Дальнего Востока дает возможность выделить то общее, что объединяет доста точно непохожие края, области, республики понятием Сибирь.

Основные проблемы, противоречия, перспективы Дальнего Востока определялись и определяются тем, что это восточные пределы России (выход на Амур и Тихий океан, соседство зарубежной Восточной Азии).

Сибирь – субрегион внутренний для России, логика развития которого (и само сохранение в качестве россий ского) определяется вторжением европейско-российского цивилизационного вектора в континентальный ланд шафт северной Азии. В двадцатом столетии это обернулось противоречием между экстенсивной индустрией при неразвитой инфраструктуре и исчерпаемостью природных ресурсов. Тюменский север и Якутия — ключе вые зоны для разрешения этого общесибирского противоречия. Отнесение тюменских регионов к Уралу акцен тирует их развитие как сырьевых, а в перспективе как индустриально-урбанистических. Включение Якутии в Дальневосточный округ связывает её развитие с внешнеэкономическими устремлениями России. Собственно сибирские проблемы, налаживание внутрисибирской хозяйственной жизни во внимание вновь не приняты. Не соответствие физико-географического и экономического районирования Северной Азии – мощная инерция мо сквоцентристского взгляда на Зауралье, как на придаток России. С учреждением федеральных округов это не соответствие закрепляется административно. Для Сибири более органичным было бы выделение на её террито рии двух-трех округов, в которых на основе близости и разности проблем регионов налаживалось бы внутри сибирское взаимодействие. Учреждение одного неорганичного округа с центром в Новосибирске – гиперцен тралистское решение, не опирающееся на запросы и опыт развития Сибири.

Состояние современной Сибири может быть выражено понятием "экокультурный кризис". Экокуль турный кризис — разрушение природной основы хозяйственной жизни и утрата опыта равновесного существо вания в природе, аккумулированного в культуре этнических групп и народов, не выдержавших столкновения с индустриальной цивилизацией и тотальной имперской властью. Если исключить губительную для природы, людей и народного хозяйства экстенсивную эксплуатацию сырьевых ресурсов на основе неотложной экономи ческой выгоды в условиях рынка и если отбросить как уже нереальную для нашего края алармистскую модель запрета на дальнейшее индустриальное вмешательство, то придется целенаправленно и сдержанно искать спо соб взаимодействия разных жизненных укладов, несовпадающих культурных традиций, антропологических типов и их не только сохранения, но и взаимовлияния при безусловном приоритете "экофильных" ориентаций.

Такой путь предполагает выработку принципов политического, хозяйственного строительства, дающих воз можность как традиционного природопользования этносов, обладающих опытом равновесного существования в природной среде, так и освоение их опыта и их ценностей индустриальной цивилизацией. Резюмируя, можно сказать,что самоопределение Сибири — практический и неотложный поиск решения тех проблем, которые имеют глобальное мировое значение и которые называют "вызовом XXI века".

Определение исторического времени, в котором находится Сибирь (и Россия?), — это прежде всего вопрос о том, совместимы ли ритмы индустриальной цивилизации с ритмами повседневной жизни человека, согласованной с конкретными сибирскими ландшафтами. Или формулируя иначе — совместимы ли устрем ленность в будущее с принципом неразрушения прошлого и с отношением к настоящему как к подлинной жиз ни. Принцип «ненарушения древностей», актуализированный в середине девяностых горноалтайской интелли генцией во время столкновения мнений вокруг «принцессы Алтая» — формула реального и необходимого опы та жизни в стране, где встретилось несоединимое: исторические амбиции, устремленность в будущий преобра зованный мир и хрупкость, уязвимость того места, той соприродной жизни, которые не берутся в расчет этим вечно не состоявшимся будущим, но без которых настоящее всегда будет подменено временным. И соединится ли это несоединимое не известно, очевидно лишь то, что важнее пока ужиться, чем соединяться, раз уж рожде ны эти такие разные и несовпадающие миры на одном пространстве, стянутом не так уж давно одним государ ством. Эта несогласованность укладов и цивилизационных ритмов позволяет характеризовать Россию как мо лодую страну и нормально, что подобная эклектика оказывается естественной для Сибири, обретя которую Русь и стала превращаться в Россию. Ненормально только, что времени на уживание осталось очень мало и остается все меньше с каждой попыткой учредить универсально правильную жизнь (европейскую или русско заповедную — не так уж и важно). Пожалуй, именно эта естественность эклектики Сибири, уже не желающей и неспособной унифицироваться — та характерность, которая задает основы регионального самосознания и трудности его образования.

Становление гражданского общества в Сибири — это противоборство и совпадение двух набирающих силу тенденций. Первая — независимая экономическая и интеллектуальная жизнь. Вторая — стремительное усиление внутрирегиональных экономических кланов, обеспечивающих себе монопольное положение во вла стных структурах. Подобные кланы находятся в сложных отношениях с центром, пытаясь в идеале добиться паритетных взаимовыгодных гарантий, а именно, возможности эксплуатировать ресурсные преимущества ре гиона в обмен на политическую поддержку центральной власти. Процесс самоопределения Сибири развивается именно таким образом, но в силу тесной взаимосвязи с «коридорами власти» публично почти не отслеживается (исключение — серии материалов в "Сибирской газете" в начале 90-х по обсуждению сценария бескровного отделения Сибири). Инициирован он не идейными дискуссиями, а поэтому недостаточно активно и обращение к наследию предшествующего этапа самоопределения — к деятельности областников, к исследованиям сиби рологов двадцатых годов и их политическим инициативам.

Сибирь не объединена сознанием единства интересов и судьбы. Такого осознания нет в силу того, что люди, выходящие по характеру деятельности за пределы своих регионов, находятся в отношениях прежде всего с центром, а не с соседями – это касается экономической, политической и интеллектуальной элиты, а также в целом городских сообществ сибирских «столиц» (общей интеллектуальной жизни или хотя бы информацион ного обмена между ними не существует). Второй, не менее веский фактор сибирской разобщенности, рожден ный гиперцентрализмом, – вторичная по сравнению с сибирскими «столицами» периферийность малых горо дов. И третий значимый фактор– безразличие к сибирской самоидентификации в молодых городах, где патрио тизм может существовать как городской, но практически не заметен патриотизм региональный. Этот фактор также имеет прямое отношение к гиперцентрализации – молодые города во второй половине столетия возникли благодаря переброске к крупным размещаемым производствам людей из самых различных регионов страны.

К выделенным характеристикам социокультурной ситуации, сложившейся в регионе (встреча индуст риального, квазиурбанического уклада с хрупкой природой, экологически кризисная ситуация;

преобладание временного характера жизни – вечно временного — откладывание обустройства и стабилизации жизни), при бавим:

- многонациональный характер региона, разнообразие его этнокультурных традиций;

- социальную и межкультурную маргинальность большинства жителей региона, нацеленность на социальную мобильность и открытый характер человеческих связей, не зависящий от националь ной общности или социальной корпоративности.

Поликультурный характер сибирских городов и поселков (а зачастую, и деревень) служит не основой некоего общесибирского самосознания, а, скорее, социокультурным основанием ориентации сибиряков на це лостность России. Эта ориентация стала решающим фактором признания большевистской власти как гаранта целостности России на выходе из гражданской войны. В советское же время волны миграции (как принуди тельной, так и вынужденной) привели к такой ситуации, что в любом из больших городов «старожильческое население» составляло меньшинство и в трансляции культурного опыта региональное самосознание не акцен тировалось.

В постсоветское время российская миграция в Сибирь уже не играет столь значимой роли и в ближай шие десятилетия можно ожидать кристаллизации городских сообществ и на этой основе развития регионально го самосознания. Если федеральные округа окажутся не временными управленческими структурами, а будут развиваться как политические, социальные, интеллектуальные объединения, то одновременно будет происхо дить оформление общесибирского самосознания. Что же касается миграции из-за пределов России, особенно, временной, то она способна как стать стимулом для консолидации регионального самосознания, так и иниции ровать кристаллизацию городских сообществ по национальному признаку, то есть в условиях многонациональ ного населения разрушать региональное самосознание. Другой значительный фактор, который может противо стоять регионализму, – замыкание политической жизни на общероссийские партийные структуры и политиза ция интеллектуальной жизни.

Утверждение федерализма, разделение властей по "ветвям" и уровням предполагает развитие местного самоуправления, что может стать решающей тенденцией для формирования городских и других территориаль ных сообществ, для складывания гражданского общества. Региональное самосознание оформляется вместе с гражданским обществом, будучи также условием его складывания. Направление и результаты этих процессов будут во многом зависеть от того, кем в итоге конституционного реформирования окажутся главы администра ций — лидерами и представителями гражданского общества или представителями государственной власти на местах, утверждаемыми избирателями. Скорее всего, искомая модель сочетания власти и самоуправления бу дет складываться в поле между двумя названными и будет, в свою очередь, зависеть от общественной ситуации в конкретных регионах, административных центрах, городах. В любом случае регионализм подтвердит свою органичную связь с федерализмом и будет проявлять свой центростремительный потенциал.

Уже отмечалось историками, что областники, становясь таковыми в студенческих землячествах Пите ра, Москвы, Казани, где обсуждались горячо проблемы сибирской колонии и говорилось о неминуемом уходе колонии из метрополии, возвращаясь в родную Сибирь, переставали быть сепаратистами, не отрекаясь от обла стничества. Причины были, видимо, не в большей убедительности альтернативных концепций (их и сейчас на звать трудно) и не во внезапном русско-патриотическом воодушевлении. Человека с демократическим чувст вом (а именно такие составляли интеллигентское областничество, в отличие от купеческого пансибиризма) го раздо больше должен был убеждать повседневный опыт столкновения с всевластностью, которую демонстри ровали обличенные властью высшие и низшие чины, привычные (даже в просвещенном варианте) к тому, что "царь высоко", а "закон далеко". Антропологический тип руководителя, сформировавшийся в советской Сиби ри, в хронически авральных ситуациях больших производств и великих строек (не случайно именно такой тип «крутого, но своего» был активно востребован в постсоветскую правящую элиту с Урала и из Сибири) сочетает с популистским демократизмом устойчивую привычку к всевластию и в этом плане воспроизводит отношение к общественной жизни, присущее прежним властям, и несколько откорректированное новыми "правилами иг ры". И если в 1917 году Григорий Потанин прямо аргументировал жизненную необходимость областнического федерализма категорическим императивом Канта, то и в сегодняшних сибирских центрах и регионах склады вание гражданского общества невозможно без взаимодействия не только с местными властями, но и не менее — с федеральным центром как конституционным гарантом.

Молодые города находятся в разной стадии преодоления состояния «монопоселения». Они достаточно масштабные, чтобы быть упраздненными, но и достаточно зависимые от градообразующего предприятия. Не желание населения смириться с «тупиковостью» развития таких городов свидетельствует о мощных предпо сылках возможностей изменения его социокультурной среды. Проблема — в формировании новых видов дея тельности для незанятого населения, которому некуда уехать, и тем более — для молодежи, приходящей на рынок труда. Преобладающая часть учащихся — сибиряки во втором поколении, для которых актуальна про блема самоидентификации по отношению к Сибири, а решение этой проблемы имеет ключевое значение и для экономического и для социокультурного развития края.

Процесс кристаллизации культуры городского типа в молодых городах происходил через круг нефор мального культурного общения. Повсеместно эстафету организатора неформального общения в молодых горо дах от дворцов культуры приняли религиозные организации (часто непосредственно — с использованием ре сурсов ДК). В последнее же десятилетие наиболее важным, а иногда и единственным социальным институтом, осуществляющим кристаллизацию городской культуры, становится школа. И среди первостепенных запросов развития школы заявлена потребность ориентировать содержание (а иногда и формы) образования не только на "единое образовательное пространство" и федеральный стандарт, но и на особенности того конкретного места, в котором школа расположена. Это означает не только стремление ввести в учебный процесс региональную тематику, ибо сама ориентация на опыт конкретной личности (учителя и ученика) делает школу одним из ве дущих институтов становящегося гражданского общества и субъектом регионального самосознания.

Этой тенденции противостоит постоянно возобновляющийся бюрократический напор, направленный на централизацию среднего образования, продолжающий традицию отрыва школы от жизни, от внешкольного опыта человека. И в данном случае гиперцентрализация, создавая иллюзию единого образовательного про странства, оказывается разрушительным фактором как для образования, так и — будучи антифедералистской силой — для единства страны.

Что же касается городов, возникших в дореволюционное время и сохранившихся в качестве «малых» с относительно устойчивым старожильческим населением и стремлением к консервации социальных устоев, то общественная активность с целью воздействовать на неблагоприятную социокультурную ситуацию в них тра диционно невелика. Социально мобильные люди с культурным и образовательным опытом стремились, как правило, покинуть эти города или сориентировать своих детей на отъезд в культурные центры после окончания средней школы. В последние годы жизненная ситуация для них радикально изменилась и социальная энергия ищет точки приложения в создании для своих детей благоприятной социокультурной микросреды, в которой образование и другие духовные ценности составляли бы социальный капитал. В этом контексте основным субъектом складывания гражданского общества (но не с теми темпами и энергией, как в городах молодых) также оказывается образование: стали возникать гимназии и лицеи, качественно изменился состав той части выпускников, которые выбирают педагогическое или иное среднее профессиональное образование и соотносят жизненный выбор с перспективами своего города.

Принципиальное значение для разрешения экологического и культурного кризисов имеет проблема возрождения села и не только в силу экономической потребности края в собственной сельскохозяйственной базе, но и потому, что необратимое индустриальное вторжение сохраняет чужеродный характер для сибирской природы и той культуры, которая для этой природы органична, а сибирская деревня воплощала опыт поисков равновесного сосуществования местной природы и хозяйственного человека, пришедшего сюда из другой гео графической среды. Деградация села имела, как и по всей стране, искусственно-принудительный характер и связана не столько с раскулачиванием по стране в целом, сколько с укрупнением сел в начале 60-х годов и пре жде всего с закрытием школ, а также уничтожением сел в результате гидроэнергостроительства. Кроме того, в связи со сложными социально-экономическими условиями село было покинуто грамотными, инициативными, культурными людьми. Сейчас существуют возможности возрождения сибирского села в Прибайкальском ре гионе.

Во-первых, повсеместно существуют малокомплектные школы, которые предупреждают одну из глав ных причин отъезда;

во-вторых, сокращение производства и числа занятых в моноградах делает возможным возвращение или переезд деревенских уроженцев на «землю» и, в-третьих, через Сибирь проходят миграцион ные потоки из «ближнего зарубежья». В семидесятые-восьмидесятые годы, благодаря деревенским сюжетам в литературе известных писателей, судьба русской сибирской деревни стала темой, тесно связанной в общест венном сознании с разрушительной эксплуатацией Сибири и, в еще большей мере с разрушением основ суще ствования русского этноса. Возрождение села, если оно будет происходить, унаследует от прежней русской деревни соприродный характер хозяйствования и человеческих отношений, и, вероятно, будет связано с этни ческой и земляческой солидарностью, но далеко не всегда с русской, и в большой мере станет основой для ре гионального самосознания, нежели для национального.

С.Ф. Шмидт Иркутский Государственный университет Сибирский регионализм в политической культуре дореволюционной России П режде всего, выделим четыре уточняющих посылки, необходимых, как представляется автору, для того, чтобы точнее вписать проблему сибирского регионализма в исторический контекст рос сийской политической культуры.

1. На наш взгляд, понятие "политическая культура" является одним из наиболее эвристически полез ных (например, способствующих преодолению противостояния институционалистского и бихевиористских подходов), но при этом крайне запутанных понятий современной политической науки. Под политической куль турой в широком смысле автор понимает своего рода "морфологию политических возможностей", в основе которой — структура устойчивых коллективных представлений о сфере политического, а в узком смысле — научный аналог того, что принято называть "господствующими нравами" или "стереотипами политического мышления и поведения".

2. В качестве структурообразующих элементов российской политической культуры автор рассматрива ет, во-первых, представление о том, что неограниченная, абсолютная власть является более эффективной и бо лее оправданной с точки зрения морали, нежели любые формы ее олигархического ограничения (этот стерео тип характеризует прежде всего политическое сознание управляемых). Во-вторых, представление о том, что любой значимый кризис (социальный, экономический, политический, культурный) не связан с причинами, внешними по отношению к самой власти, а является прямым результатом первичного "кризиса управления". То есть выход из любого кризиса возможен прежде всего через преобразование системы управления (стереотип сознания управляющих). Добавим к этому и высокую степень устойчивости российской политической культу ры, ее способность воспроизводить отмеченные черты внутри самых разных политических режимов — монар хического, советского, постсоветского со всеми их вариациями. Именно поэтому любые прецеденты отклоне ния от заданной линии вдвойне интересны как для историка, так и для политолога.

3. Если воспользоваться терминологией А. Кара-Мурзы, "история знает три интегративные формы, в которых возможно социальное сосуществование индивидов" — "этнократия", "империя", "нация" или "граж данское общество."1 Социальная общность в Сибири складывалась не на основе этнократических принципов (близость "по крови") — прибывавшие в Сибирь были вынуждены обустраивать свою жизнь, а самое главное, свое "общежитие" (общество), не ориентируясь на этническую чистоту, так как оказывались среди множества неславянских народов, на чужой земле.

Формирование сибирского общества было далеко и от имперской логики (надэтнический принцип "подданства", "государевой службы"), оно не регулировалось административными структурами, происходило помимо них — большинство верховных чиновников и священников присылали из метрополии, а не рекрутиро вали из местного населения. Упомянем и слабость "государева ока", слабость администрирования. Самое глав ное — государство не могло эффективно осуществлять функции защиты, помощи, опеки, то есть именно то, чем обычно оправдывается неограниченность вмешательства власти в социальные и хозяйственные отношения.

Люди были просто вынуждены ориентироваться только на себя и таких как они. Сибирское общество форми ровалось на основе взаимозависимости и взаимосвязи "каждого с каждым", то есть фактически на основе тех принципов, что характерны для гражданского общества. Поэтому социальная история Сибири понимается ав тором как история гражданского общества без государства в государстве без гражданского общества.

4. Можно выделить два основных вектора сибирской истории: общество колонизует территорию как географическое пространство, государство стремится колонизовать общество как социальное пространство.

Рассмотрим данную проблематику в контексте российской истории XIX в. Вышеозначенные особенно сти возникновения сибирского общества не могли не породить целую совокупность проблем в управлении Си бирью. Попытки их разрешения совершенно неожиданно вызвали к жизни "проекты", которые можно рассмат Кара-Мурза А. Россия в треугольнике «этнократия-империя-нация» // Иное. Россия как субъект.- М., 1995.- С. 43.

ривать, с одной стороны, в качестве абсолютной альтернативы основам российской политической культуры, но с другой стороны, как некое "обратное отражение" (с точностью до наоборот) европейской идейно политической традиции.

В 1813 г. в Российской империи был учрежден особый "Комитет по сибирским делам", состоящий из членов Кабинета Министров с участием сибирского генерал-губернатора. Председателем его сначала был М.М.

Сперанский. Его быстро сменил А.А. Аракчеев. Пост правителя дел комитета до 1825 года занимал будущий декабрист Г.С. Батеньков. О.П. Козодавлев, министр внутренних дел (с 1810 года), представил в Сибирский комитет проект преобразования управления Сибирью. Козодавлев открыто написал об ошибочности представ ления о том, что пресловутые "сибирские непорядки" обусловлены слабостью центральной власти и что лечить их следует ужесточением последней. Диагноз и рецепт были достаточно обычны для российской политической традиции.

Козодавлев рассуждал иначе: «В первое время открытия беспорядков в Сибири они были приписывае мы слишком ограниченной власти начальников, а потому как только она была усиливаема постоянно и всегда, как новые и сильнейшие беспорядки открывались».2 Отметив необходимость учета "особости" Сибири, он предложил ограничить, а не усилить власть местных начальников. Предлагалось создать в губерниях Сибири советы, правительства или комиссии — частично из назначенных чиновников, частично из выборных предста вителей всех сословий. Эти советы должны были ограничивать власть губернатора, который имел бы перевес только в случае равенства голосов при голосованиях в этих комиссиях по тому или иному вопросу. То есть опасной признавалась неограниченная власть губернатора, а не ее недостаточность, а также не какие-либо не достатки самих управляемых.

Это было очень необычное предложение, учитывая, что исходило оно от абсолютно законопослушного чиновника в период, когда либеральные "эксперименты" Александра I сошли на нет. Фактически предлагалось реализовать в Сибири модель сословной демократии. Реализовать в провинции, в колонии, а не в "сердце" рус ских земель и не на общероссийском уровне. Козодавлев писал: "При ограничении власти местного начальни ка, не бесполезно будет усилить и власть магистратов, и городских собраний".3 При этом он ссылался на поло жительный опыт магистратов городов Остзейских губерний, в которых подобная система способствовала раз витию промышленности, торговли и образованности населения. Отсталую Сибирь предлагалось "устроить" по "образцу" передовой Прибалтики.

Итак, с одной стороны, "особость" управления гигантским периферийным регионом понималась как допущение более высокой степени общественной свободы и общественного контроля за властью, а не как "ук репление вертикали власти". С другой стороны, расширение общественной свободы и сужение компетенции верховной власти превращалось в привилегию колониальной периферии, а не метрополии. Первое противоре чило всем российским традициям, второе — здравой логике как таковой. Фактически предлагалось превратить Сибирь в некий "полигон российского либерализма", хотя, казалось бы, таковым в первую очередь должен был оказаться исторический и административный центр государства. Отметим также, что предложения Козодавлева были продиктованы соображениями "административного реализма" (как легче и эффективнее управлять отда ленной провинцией), а не некой идейной увлеченностью европейскими моделями администрирования.


В 1817 году Комитет Министров по причине очередных слухов о злоупотреблениях генерал губернатора Пестеля, пользовавшегося благосклонностью императорского фаворита Аракчеева, просил импе ратора Александра I назначить нового генерал-губернатора Сибири. В 1819 году на этот пост был назначен "опальный" М.М. Сперанский. Многие сочли это назначение "почетной ссылкой". В этом же году, по просьбе императора Сперанский отправился в Сибирь с целью всеобщей ревизии управления и выработки нового обще го законоположения о Сибири. До этого в июне 1801 года молодой Александр I отправлял тайного советника Селифонтова с особой миссией обозрения системы управления Сибирью и составления предложений по ее об новлению. Единственным результатом миссии Селифонтова стало создание в 1803 году единого Сибирского генерал-губернаторства. Сибирские губернии подчинялись центру теперь не напрямую, а через генерал губернатора, наделенного самыми широкими полномочиями (например, право ссылать проштрафившихся чи новников в отдаленные места).

Реформа 1803 года не столько решила, сколько создала новые проблемы в управлении Сибирью. Впро чем, главной проблемой стала сама персона генерал-губернатора Пестеля. Он управлял Сибирью с 1806 года почти 14 лет, причем управлял в основном из Санкт-Петербурга. Выпроводить его оттуда Комитет Министров не смог даже в серьезнейший для государства момент — в ноябре 1812 года, когда военная ситуация требовала присутствия всех высших чиновников на своих местах. Пестель предоставил самые широкие полномочия ир кутскому губернатору Тряскину, который умудрился очень быстро испортить отношения с местным купечест вом и стать главным "отрицательным героем" настоящего классового конфликта между сибирской буржуазией и чиновничеством. Поэтому Сперанскому кроме осуществления ревизии предписывалось: "...сообразить на месте полезнейшее устройство и управление сего отдаленного края и сделать оному начертание".4 За после дующих 3 года ревизия выявила повальные злоупотребления сибирского чиновничества. Ревизия отправила Сватиков С.Г. Россия и Сибирь.- Прага, 1930.- С.9.

Сватиков С.Г. Россия и Сибирь.- Прага, 1930.-с.10.

Ядринцев Н.М. Сперанский и его реформа в Сибири // Вестник Европы, 1876, № 5.- С. 94.

под суд 2 губернаторов, 48 чиновников. Всего по судебным делам фигурировали 681 человек, сумма взыска ний, наложенных на различные администрации, составила 3 миллиона рублей.

Козодавлев отправил Сперанскому свою записку об управлении Сибирью вместе с книгой Прадта на французском языке о колониях. Он намеренно польстил Сперанскому, написав, что "историю Сибири будут делить от Ермака до Сперанского и от Сперанского до X".5 Сибирь он назвал "колониями нашими" и просил составить систематическое "обозрение" края, а также план-предложение к реформе системы управления в нем.

Козодавлев указывал на английскую практику учреждения общественных советов при губернаторах колоний.

Удивительно, но элементы западного либерализма проникали в политическое сознание российских чиновников из знакомства с опытом работы колониальных администраций западных стран.

Символ российского "официального западничества" в XIX веке, Сперанский стал генерал губернатором "дикого" азиатского региона. Столкнувшись с тем, что, по его словам, "на исполнение законов в Сибири не приходится рассчитывать по причине отсутствия самих исполнителей"6, Сперанский быстро убе дился в необходимости некого законодательства, которое было бы единым для Сибири, но при этом отличалось от общероссийского. "Сибирь не может быть управляема, как новгородская и тверская губерния, между тем настоящий порядок и правила всюду одинаковы"7, — писал Сперанский графу Кочубею (своему "коллеге" по "негласному комитету") в 1821 году.

В разработке реформы управления принимал участие и Г.С. Батеньков. Между ним и Сперанским бы стро возникли серьезные разногласия, хотя поначалу Батеньков был настроен очень оптимистично. Он писал в одном из писем: "Сибирь должна возродиться... у нас новый властелин, вельможа добрый, сильный и сильный только для добра".8 План управления Сибирью, продуманный Сперанским, поначалу включал в себя, в частно сти, преобразование личной власти в публичную посредством гласности и "охранения от самовластья и зло употребления законными средствами", упрощение бюрократических процедур ("простота и удобство обря дов"), разделение административных функций, смешанных в разных учреждениях. Сперанский задумывался о выборных органах при генерал-губернаторе и губернаторах, а также при окружных начальниках.

Фактически он следовал следующей логике — если обществом трудно управлять, то следует сократить функции аппарата управления, а не расширять их, укрепляя последний. Интересно, что главной причиной не обходимости и возможности подобной либерализации Сперанский счел дикость и нецивилизованность управ ляемых. Социальный пессимизм ("низкое качество управляемых") рассматривался им в качестве главного ар гумента в пользу либерализации управления. Он допускал элементы либерализма в "слабом звене" российской государственности и российской общественной культуры. В частности, это связывалось им и с тем, что дикий народ не способен подняться до высот антигосударственного вольнодумства, поэтому контролировать его и управлять им можно менее жестко.

Такой подход полностью расходится с традиционной логикой западного либерализма, согласно кото рой именно высокий уровень культуры в обществе позволяет "оставить общество в покое", поскольку оно ока зывается способно развиваться на основе "самоорганизации", а не целенаправленного управления извне. По мнению же Сперанского, более жесткая власть допустима только в регионах, в которых культурное развитие общества достигло такой ступени, что, во-первых, общество способно правильно воспринимать управление им (исполнять приказы), а во-вторых, его цивилизованность чревата вольнодумством и угрожает основам государ ственного порядка. В "кривом зеркале" российской политической культуры применение западных либеральных принципов было обусловлено логикой, совершенно противоположной той, что была характерна для оригинала.

Отмеченные черты остались, впрочем, сугубо виртуальными. Они исчезли из проекта, представленного правительству. Деятельность Сперанского увенчалась рядом законодательных актов, изданных в 1822 году, главным из которых стало "Учреждение для управления Сибирских губерний". Остальные — устав об управле нии Сибирскими народами и киргизами, устав о ссыльных и этапах, устав о сибирских городских казаках, устав о казенных хлебозапасных магазинах и некоторые другие по существу дополнили его. Основным итогом ре формы стало разделение Сибири на 2 генерал-губернаторства — Западно-Сибирское с центром в Тобольске (с 1839 года в Омске), состоящее из Тобольской, Томской и новой Омской губерний, и Восточно-Сибирское с центром в Иркутске, состоящее из Иркутской и впервые созданной Енисейской губерний, Якутской области, а также Охотского, Камчатско-Приморского и Троицко-Савского (пограничного) особых управлений. Результа ты "Учреждения для управления", таким образом, оказались очень скромными, они фактически исчерпывались новым административно-географическим делением.

При высших чиновниках (губернаторах и начальниках округов, на которые делились губернии) были созданы совещательные советы, крайне неэффективные, поскольку состояли они только из чиновников, непо средственно подчиненных данным начальникам. Сперанский не удержался от симптоматичного замечания:

"Правильнее было бы составить такой совет из лиц, местному управлению посторонних. Но, во-первых, соста вить его из дворянства и купечества невозможно потому, что там, в Сибири, нет дворянства и весьма мало ку печества, во-вторых, составить совет из чиновников посторонних было бы противно экономии в людях". Он, Ядринцев Н.М. Сибирь.- Томск, 1882.- С. 340.

Обозрение главных оснований местного управления Сибири.- СПб., 1841.- С. 8.

Сперанский М.М. Проекты и записки.- М.-Л., 1961.- С. 112.

Батеньков Г.С. Данные. Повесть собственной жизни // Воспоминания и рассказы деятелей тайных обществ.

правда, выразил надежду, что таковое будет возможно, "когда Сибирь более будет иметь населения, когда бо гатства ее придут в большее движение и доходы умножатся". Сибирский комитет был закрыт 8 января 1838 года (восстановлен в 1852 году), все дела по Сибири отошли к Государственному Совету и Комитету Министров, то есть включены в общий порядок администри рования. Вопрос об особом управлении Сибирью, поставленный самой государственной властью так и остался неразрешенным, как и общая проблема совещательно-аристократического правления, а также элементов на родного представительства в управлении государством и его регионами, которая поднималась в самом начале царствования Александра I.

Главный парадокс этой ситуации — высшие государственные круги рассматривали Сибирь как коло нию, стремились в силу этого управлять ею особенным образом, понимая при этом "особость" как большую либеральность, а не ужесточение контроля. Такое "особое" законодательство для Сибири, которая в силу своей удаленности и малонаселенности должна была быть выведена из унитарного административного порядка Рос сии (что в общем-то не противоречит политической схеме империи), рассматривалось как более "удобное" для центра, а не для самой Сибири. В проектах Козодавлева и Сперанского мы не найдем и следа желания облег чить жизнь населения Сибири, сделать ее более свободной или материально благополучной. В них сквозит только стремление облегчить управленческое отношение Центра к периферии. Тем не менее Сибирь практиче ски могла получить, по выражению "свою маленькую конституцию" раньше самой России только потому, что это позволило бы Центру более эффективно управлять ей.


Таким образом, можно сделать вывод о том, что рассмотренные проекты либеральных реформ замеча тельны и необычны во многих отношениях:

1. Они были продиктованы прагматическими соображениями облегчения управления в Сибири, а не идейно теоретическими увлечениями (что является редкостью для России, в которой либерализм — результат осо бой социокультурной чувственности интеллигенции, идейной моды и т.п.).

2. Они были составлены не фрондерами-республиканцами, а чиновниками-монархистами.

3. Либерализация отношений власти и населения предлагалась для отсталой провинции, а не развитых облас тей России.

4. Либерализм Козодавлева и Сперанского аргументирован социальным пессимизмом (нет смысла стремиться к расширению власти над людьми, если люди дики и необразованны), а не социальным оптимизмом, как в классической модели либерализма.

При этом позиция этих реформаторов полностью расходилась с типичным для России и восходящим к временам Ивана Грозного и Петра I представлением о том, что именно "несовершенство подданных" делает абсолютную власть в России необходимой. То есть в данном случае мы сталкиваемся с уникальным фактом "периферийного либерализма по-русски".

Ядринцев Н.М. Сперанский и его реформа в Сибири // Вестник Европы, 1876, № 6.- С. 489.

Т.Я. Янгель Иркутский Государственный университет Особенности религиозной жизни сибирского общества во второй половине XIX века (на примере Иркутской губернии и Забайкальской области) С ибирское общество формировалось и утверждалось как переселенческое и имело разнообразные формы проявления религиозного сознания. Восточно-Сибирский регион стал тем обширным гео графическим пространством, где утверждались различные религиозные верования в скрытой борьбе духовенства за сторонников и последователей конкретного культа. Особенности религиозной жизни определялись характером имперской политики по отношению к присоединенным территориям, а также стрем лением эффективно управлять, опираясь и на христианскую идеологию.

Само по себе сосуществование различных религий оказало влияние на духовно-культурное развитие региона.

Самой многочисленной и влиятельной, опирающейся на помощь государства, имеющей развитую ор ганизационную структуру, являлась православная конфессия. Многочисленны ее усилия, направленные на об ращение местного населения, называемого «инородцами», в христианскую веру. В миссионерской деятельно сти вместе с крещением «инородцев» ставилась задача приобщения аборигенов к русской культуре через обу чение грамоте детей, организацию быта «на новых христианских началах» и внедрение новых форм труда и перехода части населения к оседлому образу жизни.

Представители русской православной церкви действовали среди местного населения, преодолевая язы ческие настроения и оттесняя буддистских проповедников. Шаманизм имел глубокие корни у бурят, тунгусов, ороченов (бродячие тунгусы). Отсталость, «неразвитость» кочевого народа ассоциировались с язычеством.

Христианские миссионеры прилагали немало усилий для того, чтобы отвратить от прежней веры через доказа тельство преимуществ православной религии. Понять целесообразность перехода к иной вере местные жители могли через конкретное сравнение условий жизни язычника и христианина. Брались во внимание, прежде все го, материальные мотивы, а не сама по себе религия, желание ощущать себя в качестве члена христианского сообщества более авторитетного, значимого, влиятельного.

В материалах Иркутской духовной консистории, относящихся к 1872 –1876 гг., сообщается о креще нии 107 бурят Ленского инородческого ведомства по инициативе Верхоленского купца Михаила Андреевича Сапожникова, который смог убедить местных жителей перейти из одной веры в другую.1 Постоянную просве тительскую работу по обращению в христианство проводили наряду с миссионерами и приходские священни ки. На территории Иркутской губернии и Забайкалья действовали духовные миссии, в рамках которых в соот ветствии с административным делением существовали станы. Забайкальская духовная миссия в 1867 г. объеди няла 11 станов, столько же насчитывалось в ее составе миссионеров, 1 сотрудник, 8 послушников и 3 причет ника. Достаточно важным моментом в практике прозелитизма было обретение нового имени и отречение от прежней жизни. Искреннее и обдуманное решение о переходе в христианскую веру давалось людям с трудом.

Мотивация этого важного для каждого человека акта была разнообразной: от самой высокой – служение одно му Богу, до неблаговидной – уйти от ответственности за содеянное. Те из местных жителей, кто прагматично рассчитывал на «прощение грехов», избегали наказаний и ответственности перед законом и усматривали в этом большую выгоду для себя. Те же, кто поступал искренне, чувствовали себя отлученными от прежней, привыч ной жизни, традиций, родственных связей, переживали переход к иной вере болезненно.

Так, князь Ухтомский, побывавший с инспекцией в Забайкалье в конце 80-х гг. ХIХ века, указывал на конкретные негативные факты в миссионерской деятельности: « Тайша Дымпилов в 1842 г. ездил в Петербург ГАИО, ф.50, оп.6, д.103, л.37-40, 42-43.

Забайкальская духовная миссия в 1867 году. – М., 1868,с.2.

и удостоился чести стать крестным государя императора. Это не помешало ему через 6 лет поджечь свою Хо ринскую думу и похитить оттуда 12 тысяч рублей. Тайша Минеев крестился и был назначен на должность по желанию миссии, а затем прославился беззакониями». Ухтомский указал на 21 факт преступной деятельности со стороны новокрещенных, когда надзор родового управления не имел силы. Между обращенными и оставшимися в язычестве возникали противоречия, большей частью связан ные, как писалось в отчетах, опубликованных на страницах «Иркутских епархиальных ведомостей», с родовым управлением. Иноверцы не только прекращали подчиняться родовому управлению, но и разрушали привычный уклад жизни бурятского народа. В 1865 году в отчете Забайкальской духовной миссии говорилось: «Сколько первоначально трудно было обращение кочующих в окрестностях Посольского монастыря бурят, по причине открытого противодействия со стороны языческой власти и непривычек самих инородцев к мысли о переходе к христианству, для которого доселе не было проповедников». Духовные отцы русской православной церкви отчетливо понимали, что миссионерское дело весьма де ликатная сфера. От результатов этого мероприятия зависела судьба православия на востоке империи и в из вестной мере сила государственной власти. В специальной инструкции Священного Синода говорилось о том, что проповедник может только учить, увещевать, напоминать, но ни в коем случае не прибегать к угрозе, при нуждению, злочестию. Ощущался недостаток в грамотных, опытных, благонравных проповедниках веры.

Со второй половины 60-х гг. ХIХ века христиане «инородцы» получили возможность представлять свои интересы и участвовать в органах местной власти: от родовой управы до степной думы. Процесс вхожде ния христиан в органы местной власти протекал небеспрепятственно со стороны языческого населения, так как это расценивалось некоторыми представителями языческой власти как оскорбление их религиозных чувств и выливалось в нежелание допускать новообращенных в местные представительные органы. Однако официаль ных жалоб было больше со стороны христианской духовной власти, а не языческой. Когда жалобы доходили до генерал – губернатора Восточной Сибири, как это было в 1864-1867 гг., то ситуация разрешалась, как правило, в пользу христиан. Например, М.С.Корсаков настоял на вхождении представителя кударинских христиан в степную думу. Обращения к представителям государственной власти с жалобой на притеснение язычников не всегда носили объективный характер. С другой стороны, Забайкальский военный губернатор генерал-майор Барабаш в 1866 г. в особом циркуляре категорически заявил, что не имеет никаких сведений о стеснении христиан языч никами. При этом князь Ухтомский отмечал: «что любить своих одноплеменников, отрекающихся от язычест ва, буряты, конечно, не имеют ни малейшего повода и желания;

но приписывать им ненависть к христианам, значит впадать в крайность». В 1886 г. циркулярным распоряжением по Иркутской губернии начальнику Иркутской духовной мис сии предписывалось упорядочить процедуру представительства от христиан в органах управления.7 Во-первых, избираемыми могут быть только «инородцы» — христиане;

во-вторых, выдвижение должно проходить на вы борной основе;

в-третьих, перед выборами в присутствии священника выдвигаемые кандидаты должны при нять присягу;

в-четвертых, все участвующие и присутствующие должны поставить свои подписи в документе, который представляется губернатору. Желательно, чтобы это был честный человек, способный отстаивать ну жды христиан от притеснений языческого начальства.

О количестве новообращенных сведения достаточно противоречивы, хотя статистика подобного рода приводится в документах Иркутской духовной консистории, в опубликованных отчетах духовных миссий, кон кретные данные с указанием фамилий, имен, родов, пола и возраста имели место на страницах «Иркутских епархиальных ведомостей» в рубрике «Присоединение к православной церкви». Объяснение кроется, прежде всего, в том, что через обряд крещения проходили сотни ежегодно (300 – 400 человек), а становились истин ными «поборниками» И. Христа далеко не все. Православный крестик, символ веры, церковные свечи – это внешние атрибуты православной веры, за которыми должны стоять каноны. Восточному человеку адекватно воспринять христианское мировоззрение и ощущение неизмеримо сложно ввиду особого образа жизни, мыш ления и психологии. Связи с духовенством там носили временный и эпизодический характер по причине коче вого образа жизни.

Епископ Вениамин в 1868 году писал об опыте христианизации в Забайкалье: «Где крещенные «ино родцы» не составили отдельных от язычников селений, там, если сами они не совращались в язычество, потом ство их почти всегда терялось для православия…».8 Если местное население, обращаясь к православию, пере ходило и к «оседлому подворью», то возникали так называемые селения ясачных «инородцев». К концу 60-х гг.

таких крещеных «инородцев» за Байкалом насчитывалось более 12 тыс. чел.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что буряты и якуты весьма терпимо относились к хри стианскому культу, святыням. Они не отказывались ходить в православный храм, ставить свечи, поклоняться О состоянии миссионерского вопроса в Забайкалье. С.-Петербург, 1892, с.21-23.

Иркутские епархиальные ведомости. – 1865, 17 апреля, № 15,16.

Забайкальская духовная миссия в 1867 году. С.32.

О состоянии миссионерского вопроса в Забайкалье. – С.19.

ГАИО, ф.50, оп.1, д.11496, л.8.

Забайкальская духовная миссия в 1867 году. – С.24.

иконам, заказывать для них оклады, носить при крестных ходах хоругви, но при этом сохраняли привержен ность шаманизму или ламаизму. Миссионерские церкви строились как на пожертвования христиан, так и языч ников, и буддистов. Находились сподвижники из числа местного населения в деле распространения христиан ской веры. По представлению миссионеров Мелетия и Платона были награждены грамотами главный тайша кударинских бурят Яков Березовский, родовой глава 1-го Чернорудского рода Михаил Монцонов, «инородцы»

Николай Хамаганов и Николай Сонжонов. К всеобщему сведению об этом было опубликовано в газете «Иркут ские епархиальные ведомости». Препятствием к установлению взаимопонимания в прямом смысле было незнание миссионерами бу рятского и монгольского языка, отсутствие просветительской религиозной литературы на языке местного насе ления. В школах и пансионах, существовавших при миссионерских станах, учили грамоте бурятских мальчи ков, но их число было невелико, да и редко кто избирал духовную стезю в качестве постоянного занятия. Одна ко в письмах епископа Вениамина из Посольского монастыря говорилось о переводах Библии английскими миссионерами, которые жили за Байкалом с 1819 по 1848 годы. 10 Англичанам не удалось приобщить к христи анству ни одного из местных жителей, которые воспринимали их только как учителей и лекарей. По свидетель ству знатоков монголо-бурятского языка, переводы английских миссионеров едва ли не самые лучшие из из вестных, так как эти переводы представляли собой своеобразный средний вариант между литературным (книжным) монгольским языком и разговорным (простым) бурятским. Во второй половине ХIХ века Библия для распространения среди бурят и тунгусов не переиздавалась и миссионеры испытывали в ней недостаток.

Большое распространение в Восточно-Сибирском регионе имел буддизм. Первые ламы прибыли в За байкалье из Китая. Буддистские проповедники действовали в Сибири на основании «Положения о ламском духовенстве», которое гарантировало им определенные «права и вольности». Они освобождались от телесных наказаний, от всех казенных и общественных повинностей, «от надзора гражданской власти», а подчинялись хамбо-ламе.11 Еще в 1764 г. ширетуй (настоятель) Цонгольского дацана получил это высокое звание, которое было утверждено императрицей. С начала ХIХ века (1808 г.) право быть центром восточной религии после продолжительной борьбы обрел Гусиноозерский дацан. Ему принадлежало 1500 десятин земли, хамбо-ламе, в частности, было отведено 600 десятин, каждому ламе по 60 десятин, ховаракам (ученикам) по 15 десятин. Де нежные доходы дацанов, состоявшие из добровольных приношений, от продажи бурханов, молитв, поясов и других церковных предметов, составляли исключительную принадлежность восточных храмов.

Христианские миссионеры ревностно относились к ламству, считая, что восточному духовенству дано много прав в рамках православного государства. Буддистским проповедникам приписывались самые изощрен ные способы влияния на людей: от хитрости и нечестности до запугиваний. В действительности распростране ние буддистами религии велось не прямолинейно и грубо, а с учетом характера, быта, психологии местных жи телей. Ламы лечили, раздавали лекарства, учили собирать полезные травы, оказывали помощь людям, попав шим в затруднительное положение по разным причинам.

Обращение к буддизму, особенно в Забайкалье, шло более успешно, чем процесс христианизации. Кре стились, например, на территории Забайкальской духовной миссии в среднем ежегодно 50-70 человек на тысяч населения. И как сообщал селенгинский миссионер Павел Казанцев, «неофиты растворялись среди мест ного населения, были лишены влияния и нравственного значения», а буддисты же наоборот – были устойчивы и непоколебимы в своей вере. Как показывает статистика, «на 80 переходящих шаманствующих насчитывался лишь один меняющий веру ламаит». Буряты склонны были симпатизировать буддизму, прежде всего потому, что он позволял им оставаться бурятами, жить в прежнем сообществе, носить имя, данное от рождения, в отличие от православия не сливаться и не отождествляться с русской народностью. Не было на пути распространения восточной веры языкового барьера, дисгармонии с настроением кочевников. Ламы из среды бурятского населения могли совершенство вать свои духовные знания в Китае, Индии, Тибете. К концу ХIХ века бурятских знатоков высшей буддистской мудрости (цанита) насчитывалось около 400 чел.

Для сохранения религиозной веры были важны постоянные контакты с духовенством, служителями культа в большей или меньшей степени. Если эти связи носили временный, эпизодический характер, то рассчи тывать на укрепление или даже сохранение веры тем более среди «инородцев» не приходилось. Когда влияние со стороны духовных лиц ослабевало, становилось вполне возможным в такой ситуации «отпадание». Так, по Шилковскому стану Иркутской духовной миссии, который включал в себя 16 улусов – 2260 человек «инород цев» и 582 человека русской национальности,- крещенных было 1031 человек, но к началу ХХ века большинст во из них отпали. Причиной сокращения новокрещенных была активная деятельность лам, уроженцев этого края. Иркутские епархиальные ведомости. Прибавление. –1865, 6 марта, № 10.

Забайкальская духовная миссия. Письма из Посольского монастыря. –Иркутск, 1882, с.11.

Там же, с.18-19.

О состоянии миссионерского вопроса в Забайкалье. – С.21.

ГАИО, ф.50, оп.6, д.263, л.3.

Еврейская община на территории губернии существовала только в городе Иркутске. Разрешение на по стройку молельни было получено в 1878 году, а построили и осветили ее в 1881 году. Первоначально в состав общины входило 93 человека. По социальному составу она разделялась на следующие категории:

иркутских мещан — иркутских 2-ой гильдии купцов — 1-ой гильдии купцов — крестьян из поселенцев — цеховых — иногородних 1-ой гильдии купцов — иногородних мещан — 1 солдат — Еврейская община существовала на условиях конфессионального образования за «чертой оседлости», поскольку по отношению к евреям был применим «ценз оседлости». Общинники старались поддерживать доб рые отношения с христианским сообществом, а иркутская администрация не касалась ее внутренних дел. Об ращения к старосте направлялись лишь в том случае, когда нужна была статистика численности еврейского населения или сведения о разыскиваемых. Следовательно, община была организационно самостоятельной и действовала автономно, изолированно.

Большое влияние на жизнь общины оказал Я.С.Домбровский, который был образованным человеком, знал все обряды иудейской религии, разбирался в Талмуде и трактовал Библию. По его инициативе стали вести учетные книги новорожденных, бракосочетающихся и умирающих евреев. Я.С. Домбровский был сторонником глубокого изучения духовных сочинений, в первую очередь, Торы и Талмуда, а не приверженцем веры через молитвы и строгое соблюдение обрядности, чего придерживались хаосиды. Фанатичная приверженность к об рядности приводила к бессмысленным жертвам. Например, еврейки во время омовения водой должны были использовать только свежую воду и нагревать ее не позволялось. В итоге подобные ритуальные процедуры приводили к болезням, а случалось – и к смерти. Вызывал критику у европейски настроенной части общины обряд бритья головы у девушек, выходящих замуж.

Духовная консистория принимала жесткие решения по отношению к тем евреям, которые, отправляясь в сибирскую ссылку, обращались в христианство, а на месте поселения исполняли иудейские обряды. Так, ссыльно-поселенец Григорий Мальковский с семьей в 1890 г. был уличен в отступлении от православной веры в иудейскую. До возвращения в христианство его и семью лишили всех прав состояния, а имение отдали в опе ку, после освобождения из-под стражи он был направлен на место причисления – в Верхоленскую волость Верхоленского округа в селение Большедворское.15 Как показывает анализ архивных документов Иркутской духовной консистории, зафиксировано лишь 8 случаев перехода иудеев в христианскую веру. Еврейское сооб щество отличалось консолидированностью, замкнутостью, с презрением относилось к тем, кто изменял своей ве ре, предавал духовные идеалы.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.