авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 13 |

«Государственное научное учреждение «ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ Национальной академии наук Беларуси» Довгирдовские чтения II: ФИЛОСОФСКАЯ КЛАССИКА И ...»

-- [ Страница 5 ] --

Асноўная ідэя, якая трымае гнасеалагічны аспект рэфлексііа. Адама Станкевіча – ідэя залежнасці навукі ад рэлігіі. Доказам гэтаму можа быць традыцыйнае для неатамізму змяшчэнне гнасеалагічнай тэматыкі ў бок аксіялагічнай. А. Станкевіч сцвярджае залежнасць асветы ад маральных прынцыпаў, змест яе павінен адпавядаць мэце ўдасканалення [10, с. 684]. Фармуючы іерархію навук, аўтар звяртаецца да тамісцкай класіфікацыі, артыкуляванай яшчэ раней у беларускай думцы а. Фабіянам Абрантовічам. Аднак калі апошні разглядае адносіны «навука – філасофія – рэлiгiя», то ў сферу інтарэсаў а. Адама Станкевіча трапляе повязь «навука – рэлігія». Рэлігія ў аўтарскай рэпрэзэнтацыі атрымлівае якасці, характэрныя ў класічным тамізме для філасофіі. Сцвярджаецца, што навука разглядае з’явы, у той час як рэлігія – прычыны дадзеных з’яў, якія маюць свой выток ў Абсалюце [10, с. 624]. У творчасці Адама Станкевіча прысутнічае традыцыйнае для неатамізму выкарыстанне дасягненняў навукі дзеля мэты доказаў сапраўднасці Св. Пісання. Так, а. Адам Станкевіч выкарыстоўвае на карысць тэалогіітэорыю канчатковый энтрапіі [10, c. 650].

Такім чынам, згодна з прыведзеным вышэй факталагічным матэрыялам, зроблена выснова аб наяўнасці і актыўным выкарыстанні ў творчасці беларускіх прадстаўнікоў тамісцкіх прынцыпаў і ўстановак, што ў сваю чаргу дазваляе казаць аб пачатку фарміравання беларускага руху неатамізму, сугучнага заходнееўрапейскім тэндэнцыям. Дадзены беларускі феномен адпавядае заходнееўрапейскаму як ідэалагічна, так і тэмпаральна.

Лiтаратура 1. Абрантовіч, Ф. Бог. Вільно, 1928.

2. Abrantowicz, F. Kosciol a nauka. –Wilnо, 1912.

3. Абрантовіч, Ф. Чалавек. – Вільно, 1928.

4. Бобіч, І. Нядзелішнія Евангеллі і навукі: у 3 ч. – Вільно, 1922. – Ч. 2.

5. Тарасевіч, Я. Беларусы ў святле праўды. – Вільно, 1935.

6. Тарасевіч, Я. Чалавек – шуканнік Бога // Хрысьціянская думка. – 1933. – № 2.

7. Рэшаць, Я. Апалагетыка ў адносінах дзяржавы рымскай да хрысціянства // Хрысьціянская думка. – 1928. – № 16.

8. Рэшаць, Я. З гісторыі апалагетыкі хрысціянскай. – Вільно, 1928.

9. Станкевіч, А. Лекцыя, Евангелля і Навука на V нядзелю посту // Хрысьціянская думка. – 1929. – № 5.

10. Станкевіч, А. З Богам да Беларусі. – Вільно, 2008.

ФОРМИРОВАНИЕ НАУЧНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ В РОССИИ XVIII ВЕКА В КОНТЕКСТЕ ДИАЛОГА КУЛЬТУР:

РОССИЯ – ЗАПАДНАЯ ЕВРОПА Н.В. Старикова Исследуя процесс становления российской научной историографии XVIII в., мы не можем обойти вниманием то, что определяло основные направления его развития. Становление исторических взглядов данного периода неразрывно связано с представлениями о своей стране, народе, общественном развитии, которые формировались и развивались под влиянием внутренних и внешних факторов.





Под внутренними факторами следует понимать политическое, экономическое, социальное и культурное состояние страны. Россия в первой половине XVIII в. представляла собой сложный процесс социально политического развития, что, несомненно, наложило отпечаток и на духовно идеологическую составляющую общества. Изменению подверглись практически все сферы жизни государства. Превращение России в империю, борьба за выход к морям, активная поддержка правительством развития собственного производства и торговли, включение в культуру «чужеродных», несвойственных России элементов – все это требовало переосмысления собственного значения, и неизбежно должно было привести к изменению мировоззрения, национального и исторического сознания. Генезис абсолютизма вызвал к жизни теории, обосновывающие законность и историческую оправданность данного общественного строя, активно внедрялись в общество идеи служения государству, общественной пользы и т. п.

Под внешними факторами следует понимать влияние западноевропейской ученой мысли. В Западной Европе к этому времени сложилось мировоззрение, известное под названием «век Просвещения». Содержание данного культурного феномена составляла литературная, публицистическая, научная деятельность ученых, развитие идей общественного договора и естественного права, полицейского государства и др. Каналы активно развивающихся внешнеторговых связей России с Англией, Францией, Голландией, Германией и другими европейскими странами были одновременно и путями проникновения в страну литературной, книжной продукции, которая обогащала российскую духовную культуру идеями западноевропейских мыслителей. Сложилась практика посылки дворян за границу для обучения, что тоже способствовало проникновению и популяризации просветительских идей в России.

Таким образом, в России необходимым условием формирования научной историографии стало столкновение с «другой» культурой, выяснение своей сущности и определение собственного пути развития [3, с. 20], вследствие чего влияние этих факторов необходимо рассматривать во взаимной связи, неотрывно друг от друга.

М.А. Алпатов отмечает три волны проникновения идей западноевропейского просвещения в Россию [1, с. 85–105]. Первая ограничивается 1700–1762 гг., когда русские мыслители знакомились с идеями просвещения через труды немецких авторов, особенно С. Пуффендорфа.

Наибольший успех имели теории общественного договора и естественного права, высказанные еще во второй половине XVII в. Гуго Гроцием и Томасом Гоббсом и др. Одним из первых в России рассмотрел этапы создания государства в рамках теории общественного договора В.Н. Татищев. Исходя из тезиса о социальной природе человека, он вывел следующую схему развития государства: семья, основанная на первейшей форме общественного договора между мужем и женой, домовое или хозяйственное сообщество (большая семья сородичей и пришлые приемыши – холопы), города (основанные на договоре хозяйственных сообществ, с родовыми старейшинами во главе), государства (объединение городов во главе с «лучшими» представителями городских правлений). Основываясь на просветительских идеях, В.Н. Татищев оправдывал холопство, производя его от «отеческой» власти главы рода над пришлым человеком. Первой же формой государственной власти мыслитель назвал аристократию. Однако, лучшей, по его мнению, особенно для России была монархия, что он доказывал историческими примерами [5, с. 168].





Вторая волна – 1762–1790 гг. На данном этапе особую популярность получило французское просвещение, ставшее опорой российского консерватизма.

На русский язык переводились сочинения Монтескье, Руссо, Вико, Вольтера, Юма, Гиббона, Фергюсона. Кроме переводных работ русские мыслители, несомненно, были знакомы и с оригиналами. Оригинальную интерпретацию теории «естественного права» оставил выдающийся русский мыслитель и общественный деятель эпохи князь М.М. Щербатов. По его мнению, люди, равно наделенные Богом набором естественных прав, имели разные личные качества. В процессе развития из «лучших» «способнейших» людей сформировалось российское дворянство, привилегированное положение которых таким образом становилось оправданным. М.М. Щербатов критиковал верховную власть за чрезмерное увлечение европейской культурой и бытовыми традициями, отмечая их негативное влияние на политическое состояние российского общества [6].

О степени влияния климатических условий на личность человека и общественный строй спорил с Ш. Монтескье генерал-майор Болтин. Взглядам Ивана Никитича были ближе идеи Ж. Бодена [3, с. 300–315], который кроме климатических условий, выделял и другие факторы, влияющие на человека.

Третий этап – 1790 – начало XIX в. Он связан с формированием новой социальной базы российского просвещения. Носителями просветительских идей становятся представители разночинной интеллигенции. Ярчайшим примером российских просветителей третьей волны является М.Д. Чулков, считавший торговлю и ремесло двигателем общественного прогресса [7].

Первая и вторая волна отличаются друг от друга национальной принадлежностью«носителей» в целом схожих по содержанию идей. Третья же волна качественно отличается от предыдущих новым социальным составом, а следовательно, и новой интерпретацией.

По мнению А.В. Малинова, «в России XVIII в. не появилось оригинальных суждений по поводу назначения, смысла и философской ценности истории» [3, с. 9]. Однако, как нам представляется, на данном этапе развития науки такие «заимствования» неизбежны. Невозможно выработать собственный подход, взгляд на историю, не имея научной теоретической базы, не располагая понятиями, категориями, методами и др. В связи с этим обращение к уже имеющимся теоретическим основам запада выглядит вполне логичным этапом в развитии собственной науки. Кроме того, имелись и самобытные подходы и трактовки, русские авторы не просто использовали сочинения западноевропейских ученых, но вычленяли в них главные идеи, «примеряя» их к российской истории [4, с. 175–183]. Спецификой русского Просвещения являлась иная социально-ценностная основа, другая общественная психология, образ мысли, историческое сознание и в целом духовная культура. В Россию фактически единовременно «хлынули» идеи, накопленные европейским просвещением в течение нескольких веков. В результате в России одинаковое признание получили исторические теории, созданные в разное время. Наконец, еще одной специфической чертой русского Просвещения считается его тесная связь с государством, т.к. оно было вызвано к жизни усилиями государственной власти, которая на начальном этапе определяла его развитие и основные направления.

Литература 1. Алпатов, А.М. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII – первая половина XIX в.). – М., 1985.

2. Коган-Бернштейн, Ф.А. К вопросу о знакомстве представителей русской исторической науки XVIII в. с идеями Жана Бодена // История и историки.

Историографический ежегодник, 1975. – М., 1978.

3. Малинов, А.В. Философия истории в России XVIII в. – СПб., 2003.

4. Овчинникова, Е.А., Златопольская А.А. Руссо и Вольтер в контексте религиозно нравственных исканий русских мыслителей XVIII – начала XIX вв. // Религия и нравственность в секулярном мире. Материалы научной конференции. 28–30 ноября 2001 г.– СПб., 2001.

5. Татищев, В.Н. Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ // Собрание сочинений. Т. 1. – М.;

Л., 1962.

6. Щербатов, М.М. О повреждении нравов в России. – М., 1983.

7. Чулков, М.Д. Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах от древних времян до ныне настоящего. Т. II. Кн. 1. – СПб., 1786.

МЕТОДОЛОГИЯ ИЗУЧЕНИЯ ИСТОРИИ ФИЛОСОФСКО ПОЛИТИЧЕСКОЙ МЫСЛИ К. СКИННЕРА А.Ю. Дудчик Обращение к истории политической мысли западноевропейских стран со стороны белорусских исследователей может способствовать лучшему взаимопониманию и усилению международного взаимодействия и сотрудничества. Важным является не только диалог по тем или иным отдельным вопросам, но и понимание глубинных оснований политической мысли. Поэтому вполне оправданным является обращение к такой области знания как политическая философия, дающей глубокой и разноплановый анализ основных политических понятий и проблем, являющихся базисом для западноевропейской политической теории и практики.

Одним из наиболее известных вариантов изучения истории политической мысли в англоязычном (и, как следствие определенных интеллектуальных и культурных практик [1] – в мировом) научном сообществе является кембриджская школа истории политической мысли. Основателем и интеллектуальным лидером этой школы (наряду с Г. Пококом) является профессор К. Скиннер.

Большое внимание в работах Скиннера уделяется политическим понятиям, используемым в ту или иную историческую эпоху и составляющими ее социальный (или нормативный) словарь. В целом, это соответствует основным установкам англо-саксонской философской традиции с ее интересом к языковым проблемам. Сам исследователь достаточно четко осознает собственную принадлежность к англоязычной интеллектуальной традиции, противопоставляя ее традиции континентальной. Так, Скиннер констатирует, что в «англоязычных интеллектуальных сообществах в рамках нынешнего поколения развился особый стиль, который резко противостоит многим европейским подходам к изучению политической мысли, включая популярную сейчас в Германии Begriffsgeschichte (историю понятий), а также постструктуралистским и в особенности деконструктивистским методологиям, которым продолжают следовать во Франции» [2].

При этом Скиннер отмечает существенную связь между используемым социальным словарем и конституируемой при его помощи социальной реальностью. Язык при этом выступает не как отражение действительности (подобное представление является «распространенной, но обедняющей формой редукционизма» [3]).

В центре его внимания изучение не только самого текста, но и исторического и интеллектуального контекстов, способствовавших созданию этого текста. При этом важная задача историка политической мысли – создание «общей рамки, внутри которой можно поместить тексты, написанные наиболее влиятельными политическими теоретиками» [4, XI]. При этом изучение идеологического контекста оказывается значимым не только само по себе (здесь Скиннер сравнивает свой интеллектуальный проект исследованию «ментальности» с представителями французской «школы Анналов»), но для более глубокого прояснения рассматриваемых текстов. На наш взгляд, деятельность исследователя в данном случае можно сравнить с классическими герменевтическими практиками (при переходе от контекста к самому тексту завершается своеобразный «герменевтический круг»).

Одним из наиболее важных понятий в истории западноевропейской политической мысли Скиннер считает понятие государства, которому уделяется большое внимание в его работах. Так, Скиннер анализирует исторические изменения в интерпретациях понятия государства, показывая как исторические изменения в этих интерпретациях, так и обусловленность современного понимания государства историческим контекстом.

При изучении истории политической мысли Скиннер уделяет большое внимание историческому контексту, в котором возникают, существуют и трансформируются политические понятия. В целом подход является достаточно влиятельным в современном мире, а его методологический потенциал может быть использован при проведении как исторических, так и сравнительных исследований политических концептов как для постсоветского пространства в целом (см., напр., работы О. Хархордина [5]), так и для Беларуси в частности.

Литература 1. Бурдье, П. О хитрости империалистского разума [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://censura.ru/ articles/ rusedimperialism.htm. – Дата доступа: 01.10.2011.

2. Скиннер, К. Коллингвудовский подход к истории политической мысли: становление, вызов, перспективы [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://magazines.russ.ru/ nlo/ 2004/ 66/ skinner4.html – Дата доступа: 01.10.2011.

3. Скиннер, К. Язык и политические изменения // Логос. – 2005. – № 3.

4. Skinner, Q. The Foundations of Modern Political Thought, Vol. 1: The Renaissance. – Cambridge, 1978.

5. Хархордин, О. Основные понятия российской политики – М., 2011.

2. HOMAGIUM: АНЁЛ ДОВГИРД ДОЎГIРД У КУЛЬТУРНЫМ ТЭЗАЎРУСЕ БЕЛАРУСI Э.К. Дарашэвіч У глабалізаваным свеце інфармацыйнай культуры амаль кожны дзень – адкрыцці, новыя дадзеныя з інтэрнэту, фантастычна разнастайныя магчымасці атрымаць новую інфармацыю амаль для кожнага чалавека практычна ў любой сферы быцця. Гэта сапраўдная рэвалюцыя ў пазнанні, але яна ўс ж не здольна адмяніцьглыбокай паза-камп’ютэрнай працы аналітыкаў, асабліва ў сферы філасофіі. Таму што філасофія патрабуе асабістай, інтэлектуальна-творчай працы.

Ніякія сродкі сучаснай інфармацыйнай тэхнікі не дазволяць проста знайсці і «ўзважыць», напрыклад, грунтоўную і аб’мную спадчыну амаль страчанага філосафа. Так было ў свой час з Гусэрлем і з іншымі даследчыкамі, якія былі даволі вядомымі пры жыцці, але цалкам іх унсак у навуку чалавецтва ацаніла толькі пасля смерці. Падкрэслю – знайсці і «ўзважыць» у поўным аб’ме. У гэтым кантэксце я маю на ўвазе і выбітнага мысліўца Анла Доўгірда (1776–1835), амаль тысячу старонак рукапісаў якога мне пашчасціла знайсці ў Вільні, Львове, Санкт Пецярбургу. Тым самым мне ўдалося больш грунтоўна, чым даследчыкам папярэднікам, асэнсаваць яго творчасць і ўвесці яго ў культурны тэзаўрус Беларусі як беларускага па паходжанні філосафа і дзеяча культуры.

Так, Доўгрід – феномен на беларускай светапогляднай ніве. І чым далей ад ХІХ стагоддзя, тым больш зразумелы плн таго зерня, якое штогод «прарастае» ад яго пасеваў у розных галінах айчыннай гуманітарнай навукі. Толькі тут, у нашых умовах і акалічнасцях з’явіўся гэты феномен. І менавіта таму філасофская спадчына Доўгірда заняла сва асаблівае месца ў структуры нашага культурнага тэзаўрусу. Яе асаблівасць у тым, што з асобай Доўгірда з’явіўся ў нашай культуры мысліўца, які вынасіў, адпрацаваў і агучыў думкі, блізкія па духу і светапогляду менавіта нашаму менталітэту і нашай манеры мыслення. Рысы яго спадчыны характарызуюцца шэрагам якасцей, якія адкрываюць нам яго як беларускага філосафа.

Па-першае, гэта схільнасць Анла Доўгірда да здаровага сэнса, да «народнай» логікі, да імкнення выкарыстаць яе для сапраўднага жыцця, а не для адвабленых інтэлектуальных пабудоў. Беларускія мысліўцы ў большасці і зараз не схільныя да заходняга скепсісу, вычурнага адмаўлення рэчаіснасці і хваравітага яе ўспрыняцця.

Па-другое, павага да шматвяковага рэлігійнага (і міфалагічнага) светаўспрымання, пашыранага ў асяродках носьбітаў беларускай культуры.

Асабліва схільнасць да традыцыяналізму ў сферы этыкі, маралі і таямніц космасу праявілася ў працы Доўгірда «De Miraculis» (Аб цудзе).

Па-трэцяе, схільнасць да выкарыстання набыткаў логікі, псіхалогіі, этыкі, эстэтыкі – наогул гуманітарыстыкі (а можа і ўсей навукі цалкам) – непасрэдна ў адукацыі, паляпшэнні чалавецтва. Гэта было характэрна для беларускіх дзеячаў інтэлектуалаў як часоў Адукацыйнай камісіі, так і ў эпоху нацыянальнага адраджэння, і нават сння.

Я акрэсліў амаль няўлоўныя асаблівасці спадчыны Доўгірда, якія як метатэкст праяўляюцца сярод радкоў яго «Полацкай логікі», віленскага трактата «Аб логіцы, метафізіцы і маральнай філасофіі», рукапісу «Філасофіі», прызначанага для чытання ў Віленскім універсітэце. Менавіта сння становіцца зразумелым значэнне яго мэтанакіраванай працы менавіта для беларускага культурнага тэзаўрусу. Мы, як яго даследчыкі і пераемнікі, ус больш гэта адчуваем. Менавіта таму Інстытут філасофіі НАН Беларусь і назваў свой штогадовы навуковы форум – «Доўгірдаўскія чытанні».

ЭТИКА АНЁЛА ДОВГИРДА КАК ПРИМЕНЕНИЕ ЛОГИЧЕСКИХ МЕТОДОВ К «МОРАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ»

Н.И. Мушинский Анл Довгирд (17761835) является ярким представителем философской мысли Беларуси, внсшим значительный вклад в развитие мировой духовной культуры. В современных условиях, когда человечество столкнулось с техногенными проблемами (глобальное потепление климата, загрязнение окружающей среды, истощение невозобновляемых природных ресурсов), пытается объединить усилия для их разумного разрешения, особого внимания заслуживает этика белорусского мыслителя. Создавая «моральную философию», призванную системно и последовательно осмыслить нравственные отношения в обществе, Довгирд широко использует методы логической науки, уделяет как этике, так и логике значительное место в своем общефилософском и естественнонаучном наследии. Это особенно показательно в настоящее время, когда в погоне за сиюминутным экономическим эффектом этика и, в меньшей степени, логика зачастую исключаются из учебных планов технических вузов.

Складывается парадоксальная ситуация, когда студентов соответствующих специальностей обучают, к примеру, основам горновзрывного дела, готовят специалистов по обслуживанию электронных охранных систем и т. п., но при этом не уделяют внимания формированию устойчивых моральных принципов, гуманистических нравственных ориентиров (в рамках учебного курса «Этика»).

Преподавание этики как философской дисциплины в рамках вузовской подготовки считают излишним, сводят ее к изучению повседневных норм этикета в младших классах средней школы. Между тем события реальной жизни (террористический акт в минском метро весной 2011 года и т. п.) наглядно показывают, насколько опасным для общества может быть одностороннее увлечение естественнонаучными дисциплинами (при общедоступности Интернет ресурсов) со стороны лиц с неустойчивой психикой и неразвитым нравственным самосознанием. Именно поэтому наиболее выдающиеся представители мировой и отечественной философской мысли, от Аристотеля до Анла Довгирда, свои природоведческие изыскания неизменно дополняли углубленным изучением науки этики («моральной философии»), подчиняли то и другое строгим критериям логического знания.

Приступая к рассмотрению логики как науки, А. Довгирд четко очерчивает ее предметность. По определению логика «есть наука мышления, взятого в ее наиболее общем применении, или наука мышления о всех без исключения предметах» [3, с. 3]. Она изучает интеллектуальную форму в отрыве от ее конкретного содержания, что придает этой дисциплине философскую универсальность, позволяет использовать ее методы в самых разнообразных ситуациях как повседневной жизни, так и профессиональной деятельности (в том числе связанной с инженерно-техническим творчеством). Следует обратить внимание, что хотя в обыденном словоупотреблении термины «логика» и «мышление» часто используются как синонимы (например, «некорректная логика» и «некорректная мысль»), в строгом научном смысле их следует развести:

логика есть наука и учебная дисциплина, а мышление – ее предмет изучения.

Довгирд обращает внимание, что мышление существовало изначально, как атрибутивное свойство всякого человека, даже необразованного, а логика возникла исторически, значительно позднее по времени: «Известно, что люди гораздо раньше мыслили и находили истину… чем появилась логика или наука общего мышления» [3, с. 5–6]. Подобным образом формируются и другие науки:

природа существовала вечно, а физика (наука о природе) имеет исторический характер;

вещество – и химия (наука о веществах и их реакциях);

число – и математика как наука о числах и числовых формулах. Хотя мышление присуще каждому человеку от рождения, логику необходимо специально изучать, чтобы оттачивать интеллектуальный инструментарий, не делать ошибок в сложных ситуациях.

Специфику человеческого мышления белорусский философ интерпретирует материалистически. Опираясь на данные клинической патологии, он связывает его с деятельностью мозга как части тела (поражение мозгового вещества при травмах головы, апоплексическом ударе и т. п. влечет за собой расстройство мышления). «На основании всех этих наблюдений можно сделать вывод, что та субстанция, которая в нас чувствует и сравнивает ощущения, имеет свое местонахождение в мозге» [3, с. 26]. Приведенное высказывание также акцентирует связь логического мышления с чувственным познанием, эмпирическим отражением материальной действительности. «Ощущение – это состояние, которое человек замечает в себе непосредственно вслед за тем, как на него подействуют материальные сущности» [2, с. 56]. По мнению Довгирда, какие-либо «врожденные идеи», предшествующие материальному миру и его отражению в пяти органах чувств человека, существовать не могут, «человек сначала обладает ощущениями, а они возбуждаются в его душе не иначе, как только путем действия предметов на органы чувств» [3, с. 104]. Соединяя разрозненные ощущения, субъект формирует целостный образ тех или иных материальных вещей, получает возможность осмыслить их сущность в форме понятий. Таким образом, абстрактное логическое мышление через ощущения тоже укореняется в материальной природе;

в этом смысле материя есть то, «из чего складывается наша мысль и что только может быть в ней различимо… Понятие по природе нашего ума тесно соединено с ощущениями и только благодаря абстрагированию может быть отделено от них и рассмотрено в себе самом» [3, с. 58–59]. Отсюда следует возможность сопоставления абстрагированных понятийных сущностей в форме суждений, изобретения чего то нового (в том числе инженерно-технические открытия), внедрение такого рода инноваций в практическую деятельность, проверка посредством опыта истинности или ложности подобных логических конструкций.

Материалистическая детерминированность довгирдовской логики налагает отпечаток на разработку «моральной философии». Белорусского философа не вполне устраивает кантовский категорический императив как некий абстрактный и самодостаточный (автономный), априорно существующий первопринцип, оторванный от предметного содержания конкретных моральных ситуаций.

А. Довгирд пытается найти более простую и наглядную формулировку, его больше привлекает традиционная этика эвдемонизма, которая призывает: «Делай то, что способствует всеобщему счастью всех людей» [1, с. 198]. При этом он стремится преодолеть элитарность античного эвдемонизма в духе современных демократических идеалов;

по его мнению, задача этики состоит не в том, чтобы «отдельные личности получили наивысшую степень счастья, а в том, чтобы счастье обрело наибольшее число людей… в соответствии со своими интересами»

[1, с. 173]. Это чисто внешний количественный принцип, внутри морального сознания ему соответствуют голос совести и чувство стыда. Поэтому А. Довгирд, конкретизируя рационалистическую этику кантианства, формулирует всеобщий нравственный закон следующим образом: «Так поступай всегда, чтобы не стыдно было рассказать всему миру о своем поступке и о побудительных мотивах, которые тебя к нему направили» [1, с. 198]. Это не следует понимать слишком буквально в духе излишней откровенности;

необходимо мысленно представить, соответствуют ли планируемые действия потенциальному критерию искренности.

«Эта наипервейшая основа моральности… должна быть практическим утверждением столь общим, чтобы из нее могли быть выведены все истины морали, даже те, которые относятся к отдельным событиям» [1, с. 197]. Подобный подход диалектически соединяет логику с волевым усилием на основе чувственно-эмоционального познания: «Насколько разум познанием, а воля… рассудительным выбором направляют на какое-либо деяние, настолько это деяние… морально» [1, с. 168]. То внимание, которое А. Довгирд уделял изучению этики («моральной философии»), интерпретируя ее в строгом соответствии с законами логики (науки последовательного, доказательного и непротиворечивого мышления), позволяет сделать ряд важных выводов. В своем развитии, как в прошлые эпохи, так и в настоящее время, человечество не может опираться только на технический прогресс и изучение связанных с ним естественнонаучных дисциплин. Чтобы избежать вторичных разрушительных последствий, необходимо строго контролировать технику с позиций позитивного разума, здравого смысла, логического мышления, подчинять ее высоким нравственным критериям. Исходя из этого, было бы целесообразно вернуть преподавание этики в программу технических вузов, более углубленно изучать эту науку, наряду с логикой и другими разделами философии.

Литература 1. Dowgird, A. Filozofia moralna // Ц. Г. Библиотека НАН Украины, отдел рукописей, А 2, рукопись № 4616.

2. Dowgird, A. O logice, metafizice i filozofii moralnej. Rozprawa. Wilno, 1821.

3. Dowgird, A. Wykad przyrodzonych mylenia prawidet, czyli logika teoretyczna i praktyczna. Poock, 1828.

3. ФИЛОСОФИЯ И АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНОГО И ГУМАНИТАРНОГО ПОЗНАНИЯ 3.1. Культурно-мировоззренческие горизонты общества знания ОСОБЕННОСТИ РЕКОНСТРУКЦИИ ПРОЦЕССА РАЗВИТИЯ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ В ФИЛОСОФИИ НАУКИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ ХХ ВЕКА А.А. Лазаревич Интерес к философско-методологическим разработкам проблем развития научного знания во второй половине ХХ века во многом обусловлен признанием, казалось бы, достаточно очевидного – самой идеи развития данного объекта исследований. Такая идея игнорировалась существовавшим длительное время кумулятивным образом науки, основные черты которого сводились к следующему:

1. История науки есть процесс накопления твердо установленных, т. е.

доказанных, истин.

Коль скоро наука представляет собой лишь знание доказанное, то центральной проблемой классической эпистемологии, естественно, была проблема обоснования, а не генезиса научного знания.

2. Заблуждения не являются элементами научного знания и поэтому должны быть напрочь выброшены из истории науки как не имеющие к ней никакого отношения.

Наконец, самой характерной чертой кумулятивизма является порожденный им образ неизменной и статической истории науки [1, c. 29–31].

Сформировавшись в рамках классической позитивистской эпистемологии, кумулятивная модель знания подвергается в последующем серьезным критическим оценкам. Возникающие в связи с этим изменения в методологическом сознании могут быть охарактеризованы следующим замечанием известного философа науки: «В последние годы некоторым историкам становится все более и более трудно выполнить те функции, которые им предписывает концепция развития через накопление. Взяв на себя роль регистраторов процесса накопления научного знания, они обнаруживают, что чем дальше продвигается исследование, тем труднее, а отнюдь не легче бывает ответить на некоторые вопросы... Постепенно у некоторых из них усиливается подозрение, что такие вопросы просто неверно сформулированы и развитие науки – это, возможно, вовсе не простое накопление отдельных открытий и изобретений... Результатом всех этих сомнений и трудностей является начинающаяся сейчас революция в историографии науки. Постепенно, и часто до конца не осознавая этого, историки науки начали ставить вопросы иного плана и прослеживать другие направления в развитии науки, причем эти направления часто отклоняются от кумулятивной модели развития» [2, c. 17–18].

Критическое переосмысление во второй половине ХХ века кумулятивистской эпистемологии обусловливает резкий поворот от анализа структуры завершенного знания к исследованию механизмов его преобразования и развития. В общем плане становится понятным, что знание не есть сумма однажды установленных истин. Наука находится в состоянии постоянного движения и изменения. Перенос подобных представлений в плоскость конкретных философско-методологических реконструкций оказался все же сопряжен с рядом характерных особенностей, нуждающихся в своем осмыслении.

В частности, иначе начинает формулироваться проблема обоснования науки, приобретающая в контексте развивающегося знания относительный, а точнее – исторический характер. Признание же релятивности наших знаний, в свою очередь, обусловливает постановку ряда проблем, связанных с механизмами инновационных процессов в науке, особенностями взаимосвязи исходных и вновь образуемых систем знания и т. п.

Возникающие некумулятивные подходы сопряжены с признанием идеи изменчивости знания. Акцентуация же сохранения или представление об изменчивости как арифметическом увеличении «запаса» неизменных истин ведет к знакомой нам кумулятивной модели. Уязвимость многих некумулятивных концепций в ряде случаев связана с неадекватным отражением механизма связи сохранения и изменения в динамике знания. Именно за преувеличение роли изменения подвергались критике релятивистские концепции К. Поппера и П. Фейерабенда. Попытка механически соединить два указанных процесса была свойственна моделям Т. Куна и отчасти И. Лакатоса.

Поиск решений данной проблемы присутствовал фактически во всех разработках теории развития научного знания во второй половине ХХ века. В качестве конструктивного методологического приема использовалось выделение в развитии знания экстенсивной (акцентуация сохранения) и интенсивной (акцентуация изменения) стадий, соответствующих им форм и качественных состояний знания. В данной связи целесообразно обратить внимание на такие изменения, которые классифицируются как явление научной революции и явились во второй половине ХХ века предметом исследовательских интересов многих философов и методологов науки. Из обобщения предлагаемых ими концепций напрашивается, во-первых, вывод о многоплановости и методологической значимости данной темы. Во-вторых, в рамках предложенных концепций наблюдаются различные подходы к интерпретации проблемы научных революций. Среди них можно было бы выделить осознание возникновения самого понятия научной революции как результата осуществленной на определенном уровне методологической рефлексии над развитием науки [3]. Нередким было и понимание научной революции как ломки фундаментальных понятий и представлений науки, перестройки ее оснований и логических норм. Этой точки зрения придерживались В.С. Стпин, М.Э. Омельяновский, Ю.В. Сачков, Б.М. Кедров, Э.М. Чудинов и др.

Интенсивное развитие знания (включая рост знания в рамках заданных оснований научного поиска) заставляло многих исследователей обратиться к осмыслению структуры научных революций, их типологии, поиску критериев различения эволюционных и революционных этапов. Преимущественно это послужило поводом к введению понятий «глобальная научная революция», «локальная» и «микрореволюция» (П.И. Родный, В.А. Амбарцумян и В.В. Казютинский;

против последнего термина П.С. Дышлевый), активизировало выработку определенных представлений о соотношении между революцией и скачком. Революция — это историческая разновидность скачка (П.С. Дышлевый, В.М. Найдыш), а если конкретнее, то качественный скачок в системе познавательной деятельности (В.А. Амбарцумян, В.В. Казютинский).

Многообразие существовавших подходов к осмыслению проблемы революций в научном познании свидетельствовало о том, что данный вопрос нуждался в поиске его решений. Следует согласиться с мнением В.М. Найдыша и У.А. Раджабова [4, c. 82], которые указывали в тот период, что в нашей литературе пока еще нет единой точки зрения относительно критериев эволюционных и революционных этапов, роли и места этих этапов в динамике научного знания. Разные авторы в качестве основного (и часто единственного) признака научной революции выделяют радикальные изменения различных сторон системы научного познания. Одни усматривают такой признак в качественных сдвигах в материальных средствах наблюдения и экспериментирования;

другие – в новых и неожиданных данных;

третьи – в смене картины мира;

ряд авторов связывают научную революцию с выработкой новых фундаментальных понятий, теоретических и методологических предпосылок познания и т. д. В результате этого целый ряд научных открытий и периодов в развитии науки получает противоположные интерпретации: одной группой авторов они относятся к революционным процессам, другой – рассматриваются как элементы эволюционного развития. Например, в историко-научной и методологической литературе такие диаметрально противоположные интерпретации даются по отношению к эволюционной концепции Ламарка, электромагнитной теории Максвелла, теории относительности Эйнштейна, к теории энергии и эволюции звезд, разработанной в середине XX века, по отношению к оценке состояния современной физики элементарных частиц, биологии и других наук.

Есть и другая крайность, когда наличие относительного единодушия в признании революционного характера изменений в некоторых отраслях естествознания сменяется существенными расхождениями при выборе критериев, на основании которых делается подобный вывод. Существует несколько точек зрения относительно того, какие признаки современной астрономии позволяют говорить о революционном характере ее изменений. Одни ученые критерием революционных изменений в астрономии считают открытие большого количества неизвестных ранее, «диковинных», качественно новых астрономических объектов (Г.И. Наан);

другие – коренное усовершенствование методов астрономического наблюдения (И.С. Шкловский);

третьи – изменение как методов наблюдения, так и системы астрономического знания (В.Л. Гинзбург);

четвертые – изменение в основных компонентах системы познавательной деятельности в области астрономии (В.А. Амбарцумян и В.В. Казютинский) и т. д.

Такое многообразие интерпретаций эволюционных и революционных этапов в развитии научного знания, а также способов их обоснования было связано, на наш взгляд, с процессом усложнения характера развития науки, ее структуры и организации. Отдельные явления научного прогресса уже не могли укладываться в рамки ранее сформировавшихся концепций научных революций и требовали, соответственно, либо их конкретизации, либо появления других. К примеру, исторически сложилось своеобразное классическое определение революционной ситуации в науке, когда новый экспериментальный материал не укладывается в рамки существующих старых теоретических представлений. Но в науке имели место и другие процессы, когда «а) число качественно новых теоретических концепций и идей стало расти гораздо быстрее, чем число новых экспериментальных данных;

б) постановка новых экспериментов требовала предварительного глубокого теоретического анализа, который, собственно, и определяет магистральные пути развития экспериментальной науки;

в) в большинстве зрелых наук магистральное направление перестало быть парадигмой, не считается более признаком плохого тона, когда одновременно детально развивается много альтернативных концепций, причем, как это бывает теперь довольно часто, одним и тем же автором» [5, c. 242].

Учитывая такую особенность развития науки во второй половине XX в., «можно предположить, – отмечает П.С. Дышлевый, – что в обозримом будущем возникновение научных революций станет еще более редким явлением» [6, c. 77].

Каков же тогда характер развития знания в период между научными революциями, да к тому же все более отдаляющимися друг от друга? Неужели только эволюционный? Это – с одной стороны, а с другой – усиливающаяся тенденция роста качественно нового знания требовали иного подхода к его динамике, нежели преимущественно через явление научной революции. «Вот уже около пятидесяти лет фронт физики проходит в области релятивистской квантовой теории (и, разумеется, связанных с ней экспериментов). Достижения в этой области колоссальны;

в последние годы они особенно выпуклы. Так что же происходит: кончается вторая революция или начинается третья, или мы живем в период между революциями? Или, наконец, подобных революций в физике еще раз вообще может не произойти? Ответ на этот вопрос достаточно интересен и важен. Вряд ли он возможен, если не охарактеризовать каким-то образом само содержание, сам смысл понятия о научной революции. Здесь мало утверждения о крутом перевороте, резком изменении» [7, c. 213]. Отражая таким образом проблемность ситуации, В.Л. Гинзбург дальше отмечает: «Как бы ни определять научную революцию, это понятие далеко не полностью характеризует развитие науки, ограничиться им невозможно, да и нет оснований. Открытие новых явлений и представлений, пусть и не классифицируемых как научная революция (при том или ином ее определении), также является существенным или иногда даже очень существенным элементом, типичным для развития науки» [7, c. 213].

Как видно, в теории развития научного знания необходимы были такие подходы, которые бы концептуально учитывали качественные изменения знания в пределах инвариантных оснований, а не только лишь изменение оснований знания посредством научных революций. Это, в свою очередь, означало, что процесс развития научного знания (научной теории, отдельной научной дисциплины и т. п.) вряд ли может быть представлен только двумя состояниями — эволюционным и революционным – в традиционном смысле интерпретации последних, т. е. когда эволюционное сводится лишь к количественным изменениям, а революционное только ими детерминируется.

Во всякой развивающейся системе знания можно выделить стадию прогресса и регресса (причем и тот, и другой могут протекать как в быстрой, так и в медленной форме), стадию некоторого равновесного состояния и стадию разрушения системы и, следовательно, замены ее новой. Научная революция как раз и связывается с последним состоянием, когда ломается старая система знания и создается новая. В то же время эволюционный период не может быть сведен лишь к количественному накоплению, не связанному с промежуточными качественными изменениями. «Различия между количественными и качественными изменениями, – пишет Г.Н. Гумницкий, – нельзя считать относительными, то есть неверно полагать, что количественное изменение в каком-то отношении может быть качественным и наоборот (хотя они связаны друг с другом и переходят одно в другое). Так, иногда думают, что эволюция включает лишь количественные изменения, ибо даже входящие в нее качественные изменения, поскольку они не меняют основного качества вещи, в этом смысле являются количественными. Однако это неверно. Вещь может претерпевать качественные изменения, оставаясь сама собой, сохраняя свое основное качество. Например, эволюция капитализма включает не только количественные, но и качественные изменения, одним из которых является переход от домонополистического капитализма к монополистическому. При этом капитализм так и остается капитализмом» [8].

В то же время остаются фактом в науке и процессы коренной ломки теоретических систем. В подобных случаях изменения носят ярко выраженный революционный характер, поскольку речь идет о кардинальном преобразовании существующих концептуальных структур. Поэтому феномен научных революций не мог быть полностью исключен из методологического арсенала науки. Вопрос сводился к тому, каково его место в системе экстенсивных и интенсивных изменений, не вызывающих определенное время явление научной революции.

Тема научных революций была актуальной и для западной философии и методологии науки. В середине XX века произошло осознание краха идей логического позитивизма. С точки зрения представителей этого течения (Б. Рассел, Л. Витгенштейн, «Венский кружок», Берлинская школа и др.) развитие знания сводится, с одной стороны, к количественному расширению сферы «непосредственно данных» фактов, а с другой – к выработке новых бессодержательных логических и математических схем, позволяющих yпоpядoчивать наблюдаемые данные. Новые схемы не носят революционного характера по отношению к старым, поскольку с точки зрения логического позитивизма ни о какой логике развертывания научной революции речи быть не может. Как отмечали Б.С. Грязнов и В.Н. Садовский, логическому позитивизму свойственны были два основах порока: узкий эмпиризм в понимании оснований научного знания (иллюзия, что существуют некие абсолютно достоверные, не отягощенные никакой теоретической интерпретацией, самоочевидно истинные утверждения наблюдения – протокольные высказывания, на основе которых с помощью логической дедукции может быть обосновано все здание науки) и антиисторизм (ложное убеждение в том, что путем выявления структурно логических взаимоотношений между элементами гипотетико-дедуктивной теории мы не только можем сконструировать идеальную модель построения современного научного знания, но и объяснить его историю как чисто кумулятивный процесс создания все более общих научных теорий) [9, c. 10–11].

В 50-е и 60-е годы ХХ века в англо-американской философии науки формируется так называемое постпозитивистское течение, представители которого (Т. Кун, И. Лакатос, П. Фейерабенд, С. Тулмин, Дж. Агасси и др.) каждый по-своему понимают пути выхода из глубокого тупика, в котором оказалась позитивистская «философия науки». Общей для всех этих авторов является попытка перенести главный акцент в исследовании научного познания на анализ истории его развития, на рассмотрение научного знания в движении.

Такой подход обусловливает интерес и к проблеме научных революций, и к идеям историзма, целостности знания, к признанию взаимосвязи философского и научного знания, отказу от наивно-кумулятивистского представления о развитии науки и др. Обратим внимание на некоторые аспекты модели развития научного знания И. Лакатоса. «В соответствии с моей концепцией, – писал автор, – функциональной единицей оценки должна быть не изолированная теория или совокупность теорий, а «исследовательская программа». Последняя включает в себя конвенционально принятое (и поэтому «неопровержимое», согласно заранее избранному решению) «жесткое ядро» и «позитивную эвристику», которая определяет проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, предвидит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры – все это в соответствии с заранее разработанным планом» [11, c. 217].

Развитие научного знания в соответствии с заданной исследовательской программой определяется эвристикой, а именно стремлением распространить систему принципов фундаментальной теории (жесткое ядро) на возможно более широкую сферу явлений. К примеру, от механики материальной точки посредством введения вспомогательных требований мы переходим к механике твердого тела, к гидромеханике и статистической механике, образуя таким образом серию теорий, имеющих одно и то же «жесткое ядро», но отличающихся «защитным поясом», принимавшим на себя главный «удар» при переходе от одной теории к другой. Чем привлекательна данная концепция? Во-первых, она сохраняет сущность экстенсивного как развития в рамках заданной программы и интенсивного как смены программ. Во-вторых, существование защитного пояса допускает возможность изменения знания в пределах исследовательской программы, что не связано определенное время с ее заменой, т. е. с научной революцией. Интенсивное развитие научного знания в пределах исследовательской программы (в период между научными революциями) обеспечивается положительной эвристикой – способностью защитного пояса успешно выдерживать «натиск» всех встречающихся аномалий и превращать их в факт усовершенствовании программы («прогрессивный сдвиг проблем»).

Экстенсивный этап начинается с регрессирования программы, то есть с того момента, когда ее теоретический рост начинает отставать от эмпирического роста.

На экстенсивном этапе проявляется другая фундаментальная установка исследователя, которую И. Лакатос называет «отрицательной эвристикой», а именно стремление сохранить неизменной систему исходных принципов, устраняя аномалии и несоответствия, насколько это позволяет защитный пояс.

Относительно слабым звеном концепции И. Лакатоса является реконструкция взаимосвязи экстенсивных и интенсивных процессов при переходе от одной исследовательской программы к другой. Лакатос допускает существование нескольких логически не связанных исследовательских программ, видя в их соревновании прогресс науки. Интенсивное развитие как смена научных программ оказывается необъяснимым, ибо непонятно, какой экстенсивностью оно детерминировано. Связать последнюю с экстенсивным развитием одной из программ невозможно, так как логическая зависимость между программами по Лакатосу отсутствует. Все это, очевидно, потому, что в тени концепции Лакатоса остается ответ на вопрос: что ниспровергает одну программу и заставляет прибегнуть к другой? Сам автор по этому поводу говорит: «Очень трудно решить... в какой именно момент определенная исследовательская программа регрессировала или одна из двух конкурирующих программ получила решающее преимущество перед другой... Ни логическое доказательство противоречивости, ни вердикт ученых об экспериментально обнаруженной аномалии не могут одним ударом уничтожить исследовательскую программу» [11, c. 221]. Что же ее уничтожает? На этот счет «в нашей методологической концепции, – пишет И. Лакатос, – не может существовать никакой обязательной рациональности» [11, с. 222].

С именем К. Поппера иногда связывают третий подход к эпистемологии науки, наряду с логическим позитивизмом и школой историцистов (см.: [12]).

Концепция научных революций К. Поппера является крайним выражением антикумулятивистской установки постпозитивистской философии науки.

Догматической вере логических позитивистов в незыблемость эмпирического фундамента научного знания и универсальность гипотетико-дедуктивной модели научной теории Поппер противопоставил метод роста научного знания путем выдвижения смелых догадок и осуществления их решительных опровержений, верификационизму – принцип фальсификации, антиисторизму – методологию, которая обращается к истории науки, субъективистской интерпретации научного знания – концепцию «объективного знания», «третьего мира» [9, c. 12].

С точки зрения К. Поппера, научные теории рассматриваются как смелые догадки и предположения, а рост научного знания в таком случае можно представить как процесс испытания подобных догадок на сопротивляемость опыту. Следуя данной модели, необходимо немедленно отказаться от теории (заменить другой), как только проведена ее фальсификация. Реальный процесс развития научного знания не удовлетворяет этому принципу. От теории, не способной объяснить некоторые эмпирические факты, ученые отказываются не сразу, а лишь после истечения определенного периода ее экстенсивного развития и при наличии к этому времени альтернативной, более совершенной и продуктивной теории. Поппер, по существу, отрицает факт существования стадий экстенсивного развития, предполагая, что процесс генезиса знания есть непрерывная научная революция, содержание которой сводится к непрерывному противоборству теорий и опыта. Следствием такого подхода является необоснованная абсолютизация интенсивной стадии и включение в последнюю существенных черт экстенсивного развития. В частности, этапу интенсивного развития Поппер приписывает такую черту экстенсивной стадии, как доминирующая роль эмпирического базиса в качестве фактора, опровергающего теоретические построения в рамках фундаментальной научной теории. В целом же его концепция напоминает теорию эмерджентной эволюции, когда абсолютизируются качественные изменения в отрыве от количественных, а развитие знания представляется как скачкообразный процесс возникновения новых высших качеств.

Ряд других западных авторов (С. Тулмин, П. Фейерабенд, Г. Башляр, Дж. Агасси и др.) предложили свои методологические концепции, направленные на выявление того, что представляет собой наука и каким образом она развивается. В дискуссиях на данную тему бесспорным выступал тот факт, что всякая объективная модель развития научного знания окажется перед необходимостью учета таких изменений в системе развивающегося знания, которые будут охарактеризованы как революционные.

Не столь категоричными выглядели утверждения относительно того, что подобные изменения могут быть однозначно (аналогичным образом) интерпретированы в рамках различных моделей развития науки. Речь идет не относительно многообразия трактовок содержания категории научной революции. Здесь как раз важно учесть, что научная революция связана с коренной ломкой понятийного аппарата науки, методов исследования, сложившегося стиля мышления и т. д. Имеется в виду другое – различия, обусловленные выбором некоторых предпосылочных оснований анализа. Это связано, во-первых, с тем, что постановка и обсуждение вопроса о научной революции имеют смысл только в контексте определенных моделей развития науки, а во-вторых, зависят от того, что включено в революционные преобразования и соответственно чему проблема научной революции и ее место в развитии знания могут быть эксплицированы по-разному.

Поэтому, говоря о научной революции, нужно всегда иметь в виду: по отношению к какой форме систематизации знания рассматриваются революционные преобразования и каково место этих преобразований в общем процессе развития выделенной системы знания.

Чаще всего в поле зрение исследователей в качестве исходной единицы анализа научного знания попадали научная теория, отдельная научная дисциплина, комплекс дисциплин и т. п. Процесс развития каждой из этих единиц (форм систематизации) знания многообразен в плане экстенсивных и интенсивных изменений, но он однозначен в плане революционного преобразования названных систем знания, поскольку его результатом является коренная ломка их оснований. Оценка революционного, следовательно, сводится к выделению в системе научного знания некоторых устойчивых оснований и к анализу процессов, детерминирующих их перестройку. В философско методологической литературе второй половины ХХ века эта проблема достаточно широко освещена. В качестве важнейших компонентов оснований науки обычно выделялись научная картина мира, идеалы и нормы познавательной деятельности и философские идеи и принципы, посредством которых обосновываются принятые в науке картины мира и эксплицируются идеалы познания. Подобные основания обнаруживаются и при рассмотрении связей между теориями в отдельных научных дисциплинах (физике, химии и др.) с той лишь разницей, что в этом случае имеется в виду специальная картина мира, т. е. картина реальности, исследуемой определенной научной дисциплиной. Соответствующим образом берутся остальные компоненты оснований научного поиска в этой системе знания.

В развитии научной теории также существует относительно устойчивая основа ее функционирования. Как правило, последняя отождествляется с ядром теории, т. е. с некоторой фундаментальной схемой, схватывающей основные корреляции между абстрактными объектами, которые формируют содержательную интерпретацию законов данной теории.

Радикальные преобразования относительно устойчивых оснований научного поиска и есть научная революция. Но этот процесс является следствием различных изменений в системе знания, по-другому – следствием ее развития, причем не только регрессивного, обусловливающего в конечном итоге научную революцию (в противном случае отпала бы ее необходимость), но и развития на определенном этапе прогрессивного, включающего как экстенсивные, так и интенсивные изменения. Возникает вопрос: что под таковыми понимать и, в частности, под интенсивными изменениями, поскольку последние в данном случае не идентичны революционным? Заметим, подобные изменения (экстенсивные и интенсивные) первоначально трудно разделимы и могут характеризовать в своем единстве лишь некоторое, вполне конкретное состояние развивающейся системы знания, в том числе состояние ее прогрессирования.

Выход системы из этого состояния будет определен доминированием одних факторов развития, скажем, экстенсивных, и проявлением в меньшей мере других – интенсивных. Лишь в подобных случаях можно говорить об относительно самостоятельных этапах экстенсивного или же интенсивного развития, но тогда нужно иметь в виду, что речь идет уже о совершенно иных состояниях развивающейся системы знания. До вступления в подобные (односторонние) стадии развития система функционирует в двух направлениях. В самом общем случае одно из них (экстенсивное) выражает факт приложения системы к решению различных специальных задач, факт экстраполяции с элементами кумулятивного роста, что не связано определенное время с ее модификацией, другое (интенсивное) – факт ее изменения, т. е. преобразования в качественном отношении. Что касается более детального разграничения экстенсивных и интенсивных процессов, то в этом смысле ответ на поставленный выше вопрос не может быть однозначным в силу того, что в различных системах знания названные процессы носят различный характер. По-другому, они зависят от уровня совершенства и масштабности анализируемого знания.

Чем сложнее структура развивающейся системы знания, тем ярче в ней выражены экстенсивные и интенсивные изменения при одновременной стабильности оснований научного поиска. Для примера рассмотрим такую сложную систему знания, как наука в целом. В рамках относительно устойчивых оснований ее развития можно выделять два направления изменений системы. К первому из них следует отнести процесс экстраполяции самой системы знания на новые области действительности, а также количественные индикаторы изменений: возникновение различных научных направлений исследования, новых научных дисциплин, научных теорий, рост числа научных работников (если иметь в виду экстерналистский аспект науки) и т. д. Второе направление характеризуется качественными изменениями в рассматриваемой системе знания.

Подтверждением таковых (если начать с момента создания квантовой теории) являются: преобразования в химии, связанные с применением квантово механических методов;

в биологии – развитие генетики;

в астрономии – создание теории «взрывающейся» Вселенной, открытие реликтового излучения, гипотеза «черных дыр» и др.

Если учесть, что отмеченные преобразования осуществлялись в рамках квантово-релятивистской картины мира, как наиболее существенной компоненты оснований научного поиска, они не могли быть эксплицированы как научная революция в системе отсчета, связанной с наукой в целом, поскольку до определенного времени радикально не изменяли ее оснований. В то же время, нельзя не заметить их существенного влияния на качественное состояние науки, на ее прогрессивное развитие, которое и определяется соответствующим проявлением экстенсивных и интенсивных изменений. Последние (интенсивные), как уже подчеркивалось, не могут быть эксплицированы как научная революция с точки зрения инвариантности оснований науки в целом, но они могут иметь характер революции в рамках отдельных научных дисциплин, а тем более отдельных теорий. Это лишь подтверждает сложность соотношений экстенсивного, интенсивного и революционного в развитии как отдельной структурной единицы знания, так и с учетом ее связи и места в системе научного знания в целом.

Аналогичные направления изменений можно выделить и в развитии научной теории. Соотношение между экстенсивным, интенсивным и революционным определяется здесь изменением ядра теории и его «защитного пояса» (по терминологии И. Лакатоса). Развитие знания на уровне «защитного пояса» характеризуется экстенсивными и интенсивными изменениями, то есть «количественный рост знания сопровождается постоянным пересмотром, качественным изменением гипотез (теорий) при полном сохрани «жесткого ядра»

[1, c. 62].

Здесь важно подчеркнуть, что процесс качественного изменения всей системы знания (теории в данном случае) не может быть сведен к ее развитию только в плоскости возникновения и сменяемости гипотез. Реально приходится учитывать влияние принимаемых гипотез (если, конечно, они являются объективно-истинными, научными утверждениями, а не ad hoc гипотезами нулевой мощности на ядро теории [13]. Именно отношения верхних «этажей»

теории и ее основы (ядра) обусловливают возникновение новых содержательных элементов, модернизирующих исходную теоретическую систему. Подобные изменения системы знания носят интенсивный характер в противоположность экстенсивному увеличению ее «этажей». Однако любая научная теория имеет ограниченную сферу приложений и рано или поздно встречается с такими явлениями, дать адекватное объяснение которым (в рамках исходной фундаментальной концепции) не представляется возможным. Коренная ломка ядра теории отражается понятием научной революции. В подобных случаях, если выразиться словами А. Пуанкаре, процесс развития знания может быть сравним «с перестройкой какого-нибудь города, где старые здания немилосердно разрушаются, чтобы дать место новым постройкам». Однако «не нужно думать, – пишет дальше автор, – что вышедшие из моды теории были бесплодны и не нужны» [14, c. 158].

Таким образом, мы еще раз подчеркнули аспект возможного соотношения экстенсивного, интенсивного и революционного, когда революционное не идентично интенсивному, а, напротив, детерминируется экстенсивными и интенсивными изменениями на стадии эволюционирования (развития) системы.

Подобное разграничение экстенсивных, интенсивных и революционных процессов, хотя и не является абсолютным, тем не менее, оно обусловлено необходимостью отражения качественного многообразия развития науки, что и повлияло на активное рассмотрение этих вопросов в философско методологической литературе второй половины ХХ века.

Работа выполнена при поддержке Белорусского республиканского фонда фундаментальных исследований (грант БРФФИ № Г11ОБ–107).

Литература 1. Черняк, В.С. История. Логика. Наука / АН СССР, Ин-т истории естествознания и техники. – М, 1986.

2. Кун, Т.С. Структура научных революций / ред.: Микулинский С.Р., Маркова Л.А. – М., 1975.

3. Стпин, В.С. Диалектика генезиса и функционирования научной теории // Вопросы философии. – 1984. – № 3. – С. 29–39.

4. Найдыш, В.М О критериях фундаментальности научных революций / В.М. Найдыш, У.А. Раджабов // Научные доклады высшей школы. Философские науки. – 1982. – № 5. – С. 77–87.

5. Финкельштейн, А.М. Неизбежны ли научные революции: за и против / А.М. Финкельштейн, В.Я. Крейнович // Методологические проблемы взаимодействия общественных, естественных и технических наук / АН СССР, Ин-т истории, естествознания и техники. – М., 1981. – С. 240–255.

6. Дышлевый, П.С. Пропаганда достижений научно-технического прогресса и проблемы образования // Вопросы философии. – 1985. – № 10. – С. 75–94.

7. Гинзбург, В.Л. О физике и астрофизике: какие проблемы представляются сейчас особенно важными и интересными? – 3-е изд. перераб. – М., 1980.

8. Гумницкий, Г.Н. Марксистская диалектика как система. – М., 1987.

9. Грязнов, Б.С. Проблемы структуры и развития науки в «Бостонских исследованиях по философии науки» / Б.С. Грязнов, В.Н. Садовский // Структура и развитие науки: из Бостонских исслед. по философ. науки: сб. переводов / науч. ред. Л.В. Блинников. – М., 1978. – С. 5–39.

10. Lakatos, I. Criticism and the Methodology of Scientific Research Programmes // Proceedings of the Aristotelian Society. – 1968. – Vol. 69. – P. 149–186.

11. Лакатос, И. История науки и ее рациональные реконструкции // Структура и развитие науки: из Бостонских исслед. по философ. науки: сб. переводов / науч. ред.

Л.В. Блинников. – М., 1978. – C. 203–269.

12. Коэн, Л.Дж. Является ли эпистемология науки разновидностью логики или истории науки? // Вопросы философии. – 1980. – № 2. – С. 143–156.

13. Слемнев, М.А. Свобода научного творчества / науч. ред. Д.И. Широканов. – Минск, 1980.

14. Пуанкаре, А. О науке: [сборник]: пер. с фр. / под ред. А.С. Понтрягина. – М., 1983.

РОЛЬ КАТЕГОРИАЛЬНЫХ СТРУКТУР В СТАНОВЛЕНИИ НАУЧНОЙ ТЕОРИИ Д.И. Широканов Исследование развития научного познания позволяет сделать вывод, что значение категорий как форм теоретического синтеза с прогрессом познания возрастает. Развитие науки выдвигает новые требования к формам и методам научного познания, при этом обнаруживается внутренняя связь между методами и категориями специальных наук и философскими категориями.

Философские категории позволяют с более широких позиций рассмотреть место и значение тех или иных специальных областей знания и соответствующих понятий в общей системе науки, глубже понять процесс познания в единстве различных его сторон, в частности единства исторического и логического, общего и специального. Тем самым категории диалектики способствуют дальнейшему развитию теоретических обобщений в специальных областях познания, они позволяют через призму обобщенного опыта познания с более широких позиций исследовать возможные решения узловых проблем науки и перспективы ее развития.

Процесс развития категорий и их взаимосвязей не является простым зеркальным отражением развития общего хода познания. Зависимость между уровнем теоретических обобщений и логическими категориями имеет сложный опосредованный характер. Категории как ступеньки познания мира связаны с развитием форм обобщений, а всякое обобщение связано с абстрагированием, выделением предмета, тех или иных его свойств, отношений, сторон. Абстракция на основе практики выделяет существенное, устойчивое, повторяющееся и тем самым позволяет зафиксировать это существенное в определенной связи предметов и явлений.

Абстракция и обобщение являются средством и своего рода условием развития научного отражения действительности. Но природа абстракции и особенность осуществляемого с ее помощью обобщения таковы, что, выделяя и абстрагируя какую-то связь, отношение, свойство из системы предметов, они схематизируют, упрощают, делают целое неполным, односторонним. Поэтому то же самое свойство мышления, которое обеспечивает возможность научного познания, познания общего и существенного, таит в себе источник односторонности, неполноты отражения. Это противоречие между выделением существенного, общего и неполнотой отражения, отходом от чувственного, конкретного, целого разрешается в самом познании, в развитии его форм и, в частности, категорий.

В процессе развития и обогащения собственного содержания категории все отчетливее обнаруживают связь между собою и взаимные переходы. Лучший способ воспроизведения объекта в системе понятий представляет собою метод познания на основе движения от абстрактного к конкретному. Он позволяет теоретически раскрыть отражаемый объект в его существенных моментах, внутренних отношениях, связях и переходах, выявляемых на основе практики.

На современном уровне научное познание оперирует различными по общности и глубине абстракциями, и каждая из них как понятие играет свою роль в отражение объективной действительности. Некоторые из них конкретизируют более общие понятия или отражают новые, ранее неизвестные объекты познания.

Одни отношения и связи имеют сравнительно небольшую историю своего развития;

другие же существуют на протяжении длительной истории познания и потому претерпели более или менее существенные изменения, так что анализ их как диалектических форм отражения требует учитывать историю развития познания. С категориями – основными и наиболее общими понятиями – связано становление и развитие научного познания как логически обоснованного знания о мире, его законах.

С прогрессом познания понятия развивались не только по своему содержанию, но также и по своему объему;

расширялся круг охватываемых ими явлений;

выявленные закономерности, отношения экстраполировались на новые области явлений. В ходе познания изменяются содержание, объем и у наиболее широких, общих понятий. С развитием содержания научного познания логические категории, например, охватывают все более широкий круг явлений, связей, различных, ранее не известных науке, уровней организации материи, обнаруживаются области перехода, развития одних понятий в другие. Объем понятия оказывается при этом не столь строго очерченным, как предполагалось раньше, а граница одного понятия, отделяющая его от другого, не столь жестко определенной.

Отношения и связи более общих понятий находят свое выражение, преломление в менее общих понятиях, в том числе в понятиях специальных наук (масса и энергия, вид и особь и др.). В результате в определенной области научного познания образуется своего рода система, охватывающая понятия различной общности.

Формы и стили мышления в обобщенном, концентрированном виде отражают определенный уровень научного познания и подтверждают общую тенденцию развития познания в направлении от явления к сущности, от сущности менее глубокой к сущности более глубокой. В построении научных теорий эта тенденция находит свое выражение в движении по пути к более обобщенным идеям, теориям, глубже раскрывающим сущность исследуемых явлений на новых уровнях организации материи.

Познание существенных, сущностных отношений и связей возможно на основе абстрактного мышления. Абстрагирование как существенная сторона процесса мышления – исторически развившееся свойство отражения человеком объективной действительности. Оно связано с развитием практики не только, но и фантазии.

Выделяя отдельные свойства, отношения, формы предметов, человек создает абстракции, которые он артикулирует как своего рода идеальные объекты, отражаемые соответствующим понятием и фиксируемые определенным термином (вес, объем, субстрат, вид, добро, красота и т. п.). Идеализация объекта позволяет с помощью абстрагирования, формализации отразить, воспроизвести в мышлении существенное в чистом виде, без скрывающих, затеняющих его внешних моментов. К примеру, развитие содержания категории субстанции происходит на основе проникновения в отношения между явлениями (анализ качества через количественные отношения, анализ общего через отношения отдельного). Анализ количественных отношений качественно разнородных элементов представлял важную ступень в развитии абстракции и обобщения.

Указанную тенденцию можно проследить на протяжении всей истории развития науки. В эпоху античной науки, несмотря на фрагментарный характер научного знания, она находит свое выражение в развитии обобщений и абстрагирования. Неразвитость эмпирической основы научного исследования обусловила господство логических принципов и форм, представлявших обобщения главным образом свойств предметов. Вместе с тем, в исследованиях древнегреческих мыслителей можно найти образцы довольно высокой абстракции о всеобщем. Нельзя не учитывать существенного значения этого этапа в развитии абстракции и обобщений, приведших к становлению логических категорий, пониманию логического следования, вывода, необходимой связи понятий и т. д.

Уже в этот период была поставлена проблема логического обоснования и объяснения явлений на основе рассмотрения их отношения к субстанции, отражения их движения.

Вместе с тем, сведение качественных отличий к количественным отношениям бескачественных частиц нашло свое отражение в одностороннем понимании взаимоотношения общего и особенного. Механистическое представление причинного отношения по существу исходило из принципа неизменности внутреннего состояния предмета, т. е. оно ограничивалось лишь внешними отношениями предметов, не проникая в более глубокие, внутренние структурные связи. Ограничение отражения процессов и взаимосвязей механическими рамками обедняло богатство отношений.

Дальнейшее развитие познания (прежде всего, в эпоху Нового времени) выдвинуло задачу преодоления односторонности категорий, раскрытия их отношения друг к другу. Одностороннее ограничение анализа явлений одним уровнем (или одним способом) отношений позволяло выявить значение этих отношений в их «чистом» виде, вне их отношения к другим связям. Многообразие взаимосвязей и отношений в процессах развития, выражаемое категориями «необходимость» и «случайность», «возможность» и «действительность», «противоречие», «содержание» и «форма» сводилось к одной форме отношений – причинным отношениям, которые в действительности являются лишь частичкой во всеобщей взаимосвязи явлений. Например, случайность служила для обозначения еще не познанных причин. Однозначные законы механики, будучи превращенными во всеобщие, универсальные, не оставляли места для анализа всяких других связей, позволяющих углубить знания существенного. Все возможности в силу строгой однозначности механического подхода теряли свое методологическое значение, отождествлялись с действительностью. Форма предметов и явлений оказывалась независимой от их содержания (от составляющих предметы частиц). Целое исчерпывалось суммой частей, сущность – причинными отношениями в механистической трактовке.

Однако даже в период господства механистического представления последнее не смогло полностью определить (подчинить себе, исчерпать) содержание категорий логики, хотя и имело определяющее значение при истолковании, интерпретации категорий в целом. Каждая категория в системе оказалась связанной многими отношениями с другими категориями, она получила возможность (через систему отношений) неограниченного развития своего содержания. При этом выявилось, что целостность, единство, общность не исключают, а включают в себя богатство особенного, многообразие его форм, отношений, связей, относительную автономность и независимость различных форм, структур материи, вероятность как одну из существенных форм проявления отношений и связей в сложных системах, содержащих многообразие возможностей. И сегодня категории диалектики, позволяющие раскрыть внутренние, устойчивые, необходимые отношения за внешней, подвижной, случайной формой их выражения, играют роль важнейших методологических принципов, форм, без которых немыслимо успешное развитие современного научного познания.

Исследуя структурные уровни организации неживой и живой природы, научное познание все явственнее обнаруживает внутреннюю взаимосвязь между расширением сферы научного познания (экстенсивным направлением) и проникновением науки в глубинные, фундаментальные уровни организации материи (интенсивным направлением).

Рост количества опосредующих звеньев (приборов, регистрирующих устройств) на ступени экспериментального, опытно-эмпирического исследования, усложнение абстрагирующей деятельности, математизация знаний, отказ от наглядности при отображении исследуемых объектов на глубинных уровнях организации материи повышают методологическую и логическую роль диалектики. Это находит свое выражение в понимании объективного характера познания и раскрытии значения активности субъекта в выяснении роли различных категорий и методов познания.

Процесс научного познания не может быть полностью формализованным.

Каждая новая ступень в развитии той или иной области познания не повторяет предыдущей, имеет свои особенности, которые вытекают из новых задач и новых аспектов исследования. С прогрессом естественнонаучного познания все сильнее обнаруживается общность в развитии логической структуры форм познания.

Философские категории как формы теоретического синтеза научного знания, отражая наиболее общие отношения, стороны, формы объективного мира, аккумулируют и обобщают достижения научного мышления, в силу чего они становятся орудием дальнейшего развития познания.

Как формы теоретического синтеза, категории позволяют раскрыть внутренние отношения явлений, использовать достижения в научном познании и его методах в одной области действительности для раскрытия сущности явлений в другой области. Экспериментальное познание успешно развивается лишь в единстве с теоретическим познанием. Игнорирование или недооценка категорий не дает возможности правильно понять это единство.

Для выяснения методологической роли категорий в научном познании важное значение имеет выявление их функций в становлении теоретических основ той или иной конкретной научной дисциплины. История науки свидетельствует о том, что логическое познание даже на начальном этапе его развития не может быть ограничено двумя или несколькими отдельными понятиями, поскольку логический процесс требует совокупности структурно связанных логических категорий, чтобы отразить отношения, связь явлений с их основой – субстанцией. Так, первая ступень логического освоения и раскрытия сущности явлений находит свое выражение в диалектике отношений качества – количества – меры – единичного – особенного – общего – субстанции (причины).

Раскрытие связи свойств предметов через количественные их отношения, выявление зависимости, единства количественных и качественных изменений явлений и его выражения в определенных отношениях величин, в категории меры было характерно уже для первого этапа развития экспериментального естествознания – для механистического периода, когда господствовала тенденция объяснения явлений через сведение их к простейшим отношениям. С проникновением научного познания в глубинные уровни организации материи повышается методологическая роль таких категорий, как вероятность, целостность, система, возможность и действительность.

Открытие новых форм, отношений и переходов явлений ставит перед научным познанием новые задачи в направлении раскрытия и объяснения их сущности через выяснение их основы, субстанции, причинных связей, структурно-функциональных отношений. Расширение знаний о многообразии форм материи и их взаимосвязи ведет к познанию более глубоких уровней организации материи, ее единства. Новые теории позволяют углубить знание причинной связи, сущности явлений на основе проникновения в субстанционально-структурные отношения, выяснения характера их проявления.

ФИЛОСОФИЯ ИНФОРМАЦИИ И СТАНОВЛЕНИЕ ИНФОРМАЦИОННОЙ КУЛЬТУРОЛОГИИ А.Д. Урсул, Т.А. Урсул Проблема информации, которая возникла немногим более полувека тому назад, стала не только междисциплинарной и общенаучной, но уже глобальной и даже космологической проблемой, о чем свидетельствуют синергетика, современная физика, астрономия и другие науки о космосе. И не случайно в последнее время даже в философии появился своего рода «ренессансный»

интерес к этой проблеме [1]. Можно считать, что уже сформировалось новое направление философских исследований – философия информации. И если ранее философское видение информации базировалось в основном на теории информации и кибернетике, то в настоящее время к ним добавилась информатика, которая в какой-то степени поглотила часть проблематики ранее возникших упомянутых дисциплин и теорий.

Сейчас есть основание считать наиболее общую науку об информации – информатику одной из самых фундаментальных отраслей знания, приближающейся по «степени фундаментальности» к физике, химии и биологии.

Вместе с тем, расширение и фундаментализация категориального статуса информации и информатики позволяет по-новому рассматривать ряд проблем, в том числе касающихся природы информации [2].

Имеется ряд исследовательских программ и своего рода методологических подходов по поводу природы информации [3] [4] [5] [6], в отношении которых пока не сказано «последнего» слова. Вместе с тем, все они исходят из того, что понятие информации имеет интегративно-общенаучный характер, может использоваться во многих, или даже во всех науках.

Один из подходов к исследованию феномена информации – признание всеобщности информации – представляется нам наиболее плодотворным. В самом общем виде предполагается, что информация, также как и энергия, существует во всех сферах и фрагментах мироздания, является характеристикой всех материальных систем. При таком подходе при рассмотрении взаимодействия материальных объектов (систем) между ними происходит обмен не только веществом и энергией, но и информацией. Если акцентировать внимание только на информационном аспекте этого взаимодействия, то его можно рассматривать как «расширенный» отражательно-коммуникативный процесс. Этот процесс в предельно общем виде характеризует не только общение между людьми, либо между любыми живыми существами, но и обмен информацией между ними и объектами неживой природы.

В научной литературе сегодня можно выделить три основные интерпретации феномена информации в связи с понятием отражения (коммуникации): 1) информация – часть, аспект любых видов отражения;

2) информация – это вид, форма отражения, связанная с управлением;

3) информация – характеристика, присущая лишь человеческому сознанию.

Информацию мы связываем с универсально-философской категорией отражения как существенной стороной (аспектом) взаимодействия. Именно понятие взаимодействия является первичным для синергетики и других наук об эволюции. Поэтому не случайно Г. Хакен назвал синергетику наукой о взаимодействии [7].

Такой подход открыл возможность исследования информационных процессов как отражательных, а отражательных процессов – как информационных. Уже здесь содержится альтернативное решение: отождествить эти два процесса, либо один из них (информационный) считать лишь стороной процесса отражения.

Под отражением, в самом широком смысле, обычно понимают определенный аспект взаимодействия (воздействия) двух (или нескольких) объектов. Этот аспект выражается в том, что из всего содержания взаимодействия выделяется лишь то, что в одной системе появляется в результате воздействия другой системы и соответствует (тождественно, изо- или гомоморфно) этой последней.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.