авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Чеховский вестник №6

ЧЕХОВСКИЙ ВЕСТНИК

№6

стр. 1

Чеховский вестник №6

ЧЕХОВСКАЯ КОМИССИЯ

СОВЕТА ПО ИСТОРИИ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ

РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА им.

М.В.ЛОМОНОСОВА ЧЕХОВСКИЙ ВЕСТНИК Книжное обозрение. – Театральная панорама. – Конференции. – Жизнь музеев. – Чеховская энциклопедия. – Библиография работ о Чехове.

МОСКВА 2000 №6 РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

В.В.Гульченко, В.Б.Катаев (ответственный редактор), Т.И. Пыляева, А.П.Чудаков, В работе над выпуском принимали участие:

Р.Б.Ахметшин, П.Н.Долженков В оформлении 4-й страницы обложки использована карикатура Д.Левина «Чеховский вестник» – информационно-библиографическое издание.

Он готовится Чеховской комиссией Совета по истории мировой культуры Российской академии наук и содержит сведения о новых публикациях, посвященных Чехову, о постановках спектаклей и фильмов по его произведениям, о посвященных ему научных конференциях и о жизни музеев его имени;

ведет библиографию литературы о Чехове. Издание ориентировано на студентов, аспирантов, специалистов по творчеству Чехова, его читателей и зрителей.

Все цитаты из Чехова приводятся по Полному собранию сочинений и писем в 30 томах.

Номер выпущен на средства филологического факультета МГУ.

Редколлегия благодарит декана факультета профессора М.Л.Ремневу Издательством "Скорпион" выпуск подготовлен на общественных началах стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru Содержание:

Книжное обозрение • Ирина Гитович. Очень субъективные заметки об одной объективно просматривающейся тенденции • [Юрий Бычков. Шер мэтр и Елизавет Воробей. Драматургическая версия;

Юрий Бычков. Любить пересмешника (из истории личной жизни А.П.Чехова). Пьеса;

Валентина Фролова. Твой Антуан… или Последняя любовь Чехова. (Драма в 2-х действиях)] • А.Чудаков. Борис Парамонов. Конец стиля. СПб.– Москва: Аграф, 1997. 451 с.

3000 экз.

• Э.Полоцкая. Г.Бродская. Алексеев-Станиславский, Чехов и другие.

Вишневосадская эпопея.

• М.Горячева. А.П.Кузичева. А.П.Чехов в русской театральной критике.

Комментированная антология. 1887- • П.Долженков. "Мелихово-98". "Мелихово-99". Статьи, очерки, стихи, пьесы, воспоминания, хроника. Альманах.





• А.Собенников. Чеховский сборник. Материалы литературных чтений • Гордон МакВэй. John Coope. Doctor Chekhov: A Study in Literature and Medicine • Гордон МакВэй. Philip Callow. Chekhov: The Hidden Ground • Л.Мартынова. Проблемы изучения русской и зарубежной литературы • Ирина Гитович. Про "это", но и про другое тоже [Рынкевич В.П. Ранние сумерки: Роман] Театральная панорама • Кама Гинкас. О "Черном монахе" • Виктор Гульченко. "Черный монах" (Театр юного зрителя, Москва) • Алиса Никольская. "Три сестры" и "Чайка" (Театр на Юго-Западе, Москва) • Виктор Гульченко. "Дядя Ваня" (Молодежный театр "Глобус", Новосибирск) • Юрий Фридштейн. "Молитва клоунов" (Театр "Около дома Станиславского, Москва) • Татьяна Шах-Азизова. "Бабье царство" (МХАТ имени А.П.Чехова, Москва) • Харви Питчер. "Не смейтесь, прошу Вас…" (Драматический театр имени А.Н.Островского, Кинешма) • Виктор Гульченко. "Цветы календулы". Фильм по мотивам пьес А.П.Чехова Конференции • В.Старикова. Чехов в контексте духовного развития человечества. Век ХХ – век ХХI (Международная научная конференция, Мелихово, 29-31 января 2000 г) Библиография работ о Чехове стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru Книжное обозрение Очень субъективные заметки об одной объективно просматривающейся тенденции Юрий Бычков. Шер мэтр и Елизавет Воробей. Драматургическая версия. – Альманах "Мелихово", 1998;

Юрий Бычков. Любить пересмешника (из истории личной жизни А.П.Чехова). Пьеса. – Альманах "Мелихово",1999. Валентина Фролова. Твой Антуан… или Последняя любовь Чехова. (Драма в 2-х действиях). Севастополь, 1999.

Не знаю, сколько в точности существует пьес о Чехове на русском языке. Мне, кроме трех здесь рецензируемых, известна, к сожалению, только одна – "Насмешливое мое счастье" популярного в свое время драматурга Леонида Малюгина. Когда Вахтанговский театр впервые поставил ее, мне довелось рецензировать премьеру для русской газеты в Париже "Последние новости", а немного позже, кажется, уже после смерти автора, и изданный отдельно текст пьесы в "Новом мире". Эти незначительные факты из собственного "списка трудов" я нескромно сообщаю здесь только потому, что чтение текстов Ю.Бычкова и В.Фроловой все время мысленно возвращало меня к тем личным впечатлениям и воспоминаниям.

Вспоминалось, в частности, что, работая над пьесой, Малюгин часами просиживал в Отделе рукописей Ленинской библиотеки над письмами к Чехову (в "листах использования", фиксирующих всех, кто когда-либо обращался к архивным фондам, среди фамилий чеховедов осталась и его роспись), что, опытный драматург и театральный критик, он, как школьник перед решающим экзаменом, волновался, ожидая от автора "Летописи жизни и творчества А.П.Чехова" Н.И.Гитович, которой он отдал для прочтения рукопись, оценки своей пьесы, потому что пуще всего боялся допустить фактическую или психологическую отсебятину в отношении писателя, чей опыт существования личности был для него не удачно найденным материалом для пьесы, а глубоким личным переживанием, ставшим мерилом собственных поступков. А такое со-переживание, наверное, и устанавливает меру и форму допустимого вторжения в "личное пространство" чьей-то жизни – в данном случае, жизни писателя, дистанцию такта, несоблюдение которой, в лучшем случае, оборачивается пошлостью, в худшем – внутренней неправдой.

Та пьеса – для тех, кто этого сегодня уже может и не знать - была написана на основании переписки Чехова и нескольких близких ему людей. Ее фабула, отраженная в заглавии (само оно - цитата из Чехова, запущенная в оборот обиходной речи именно спектаклем), и напряженный внутренний сюжет (счастье и в самом деле - едва ли не самая насмешливая из человеческих иллюзий) держались хотя и на подлинной, но - все же эпистолярной - речи, т.е. в монологах и диалогах звучали строки из подлинных писем Чехова и его современников. Но автор довольно удачно нашел меру, а актеры - нужный тон, чтобы эта особая условность "заработала" - зарезонировали тембр, интонация, жест подлинной речи (тогда в нашем научном обиходе не было еще слова "дискурс") на что-то сокровенное во внутренней жизни людей совсем другого времени, опыта и - языка.

Но вот ведь не забыто, как и на что реагировал тогда зал, то замирая, то разражаясь аплодисментами, благодарно отзываясь в своей насквозь несвободной жизни на все, что ощущалось столь злободневным, столь важным для нее, бесконечно благодарный Чехову за собственную, не утраченную способность хотя бы слышать это. Само это ощущение казалось формой личного со-участия в достойной человека жизни, и оно, это со-участие, в сокровенном своем импульсе было - не побоюсь этого столь дико звучащего сегодня слова – целомудренным.

А пьесы, которые пробудили эти воспоминания и о которых пойдет речь, написаны в другое время. Перефразируя сподвижника отца народов, некогда курировавшего культуру, можно сказать, что и " мы уже не те … И Русь не та". И - слава богу… Мы, по крайней мере, сегодня свободны и от столь сильной психологической, эмоциональной значимости стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru переживания аллюзий и ассоциаций, открывающихся в текстах классиков и касающихся нашей сегодняшней жизни, и от слишком трепетного – иногда почти на грани то ли глупости, то ли ханжества - отношения к самим классикам, как к небожителям и носителям абсолютных истин. Мы - другие… Ну, а Чехов?

А Чехов, как и многие классики, незаметно выпал из круга актуального чтения и переживания. Его "заслонили" имена, в одночасье возвращенные нашему культурному сознанию, и связанная с ними новизна, парадоксальность и острота непосредственного читательского, зрительского переживания. Сместились и интересы филологов-чеховедов: с характерного для недавнего еще прошлого внимания к биографии, историческому фону, комментированному факту и документу как основе интерпретации и личности, и творчества к абсолютной подчас самодостаточности текста, к произвольности контекста восприятия, к первичности в самом прочтении Чехова той или иной методологии, сквозь сетку которой текст, прежде всего, и воспринимается сегодня, к очень свободным и субъективным толкованиям и текстов, и самой судьбы писателя.

Но вот что интересно.

Реальная биография писателя, которой мало сегодня интересуются наши отечественные исследователи, во всяком случае, молодые, и которой, кажется, еще меньше интересуются наши читатели, перекочевывает в художественную литературу.

Конечно, не вся биография, а отдельные ее сюжеты. Не таганрогское детство сына лавочника, не завоевывание им Москвы, не поездка молодого писателя на остров каторги или его работа в качестве врача на холере, не история отношений с Сувориным или Художественным театром – вещи, если вдуматься, не такие уж безаллюзийные для сегодняшней нашей жизни - а его отношения с женщинами, ставшие для нашего времени, сверх меры озабоченного личными тайнами, притягивающим внимание магнитом.

Неслучайно же, наверное, за два последних года написаны три пьесы об одном и том же – кого он любил, кого не любил, кто любил его… Одна из пьес носит подзаголовок, слегка даже ошарашивающий своей стилистикой – "из истории личной жизни Чехова".

Но, с другой стороны, какая же пьеса без любви? Ведь и "Насмешливое мое счастье" тоже о ней… Просто Малюгин придерживался в фабуле традиционно бытовавшего в чеховедении "прочтения" этой стороны биографии писателя (в пьесе два композиционных центра тяжести - история психологически запутанных отношений Чехова с Ликой Мизиновой и его поздний роман с О.Л.Книппер и женитьба на ней, а образ "насмешливого счастья" скорее метафора общего для всех героев переживания). Он не считал себя вправе отойти от документа, заставлять Чехова и близких ему людей говорить придуманным для них языком другого времени. Да и рассказывая о "насмешливом счастье" любви, он рассказывал все же о великом писателе, и дистанция между ним, автором пьесы, и ее героями была для него не просто только дистанцией времени и дистанцией языка, но и дистанцией такта. Как писал Пушкин, "оставь любопытство толпе и будь заодно с гением", ибо если он и бывает "и мал, и мерзок", то все же "не так", как мы – "иначе"… В сегодняшнем нашем отношении к подобным проблемам, многое изменилось. Начиная уже с отношения к материалу. В качестве его авторы смело и как-то завидно легко используют "наработки" чеховедения – сведения комментированных изданий Чехова и мемуаров о нем, эти и ограничиваясь. Что ж, это лестно – наш скромный труд оказывается востребованным хотя бы таким образом - становясь импульсом к художественному творчеству, приемом и т.п. У них нет ни фобий в отношении допустимого здесь "порога" вымысла, ни трепетного пиетета перед документом, они свободно чувствуют себя в построении дискурса (вот теперь и воспользуемся термином наших дней, поскольку его семантика как нельзя лучше отражает именно отношение к речи) как Чехова, так и других персонажей, они легко идут на всевозможные контаминации, то стилизуя монологи и диалоги под подлинные письма, то свободно переходя к словарю, синтаксису, семантике сегодняшней обыденной речи.

В.Фролова берет в качестве сюжета отраженную в письмах и мемуарах историю отношений Чехова с Книппер. Как драматург, она домысливает подробности, свободно сдвигая, переставляя или разводя во времени факты - так, как надо для реализации ее замысла, как этого требует жанр пьесы сегодня, где ружье, коли оно повешено, не просто стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru должно стрелять, или, наоборот, висеть, смущая зрителя загадкой, зачем повешено, но должно быть повешено в нужное время в нужном месте (такова, например, роль домысленных психологических подробностей, касающихся ребенка Чехова и Книппер, или роль такой внешней детали, как крашеный гипсовый мопс в саду ялтинской дачи, несущей едва ли не символическую нагрузку и т.д.). Автор смело идет вглубь складывающейся в тексте драматургической и психологической коллизии (сложные отношения любви –ревности и вспышек взаимных подозрений и недоброжелательности между О.Л.Книппер и М.П.Чеховой), по пути ее разрешения смело ставя нужные акценты и точки. В своей пьесе драматург темпераментно отстаивает право Чехова жениться на ком тот хочет, и тогда, когда хочет. В сущности, в этом и заключается сверхзадача пьесы. Неслучайно автор предпослал ее тексту небольшое предисловие, в котором, во- первых, защищает право писателя на личный выбор судьбы, не подлежащий обсуждению и осуждению, а, во-вторых, с чисто женской непоследовательностью, походя дает свое заключение по поводу запутанных отношений Чехова с Ликой Мизиновой ("Она была хорошенкая.

Она была хорошим человеком. Но она была "мелка", и брак с ней был "мелок" для Чехова"). Там же дан и психологический "ключ" к версии автора по поводу стереотипа "глухого осуждения" Книппер, в истоке которого, по мнению Фроловой, лежит … ревность к ней сестры писателя. " Замуж она не вышла: смолоду брат говорил, что не женится. Получалось, что ей нужно было служить брату…Когда брат женился, ей было 38 лет. Старая дева. Осознавать, что жертва была напрасной, горько. Брак ставил очень остро и имущественные вопросы. Жена, а не сестра, становится хозяйкой в доме, наследницей с преимущественными правами в случае смерти Чехова. Корни осуждения Книппер – в этом узле противоречия". Об этом, в сущности, и пьеса. Что ж, герои ее – тоже люди, ничто человеческое им не чуждо, в том числе, и ревность, и всплески несправедливости. К тому же интуитивно автор пьесы действительно кое-где попытался, перефразируя Тынянова, хотя бы зайти если не "за документ", то "за" один из мифов, касающихся чеховской биографии. И, если следовать логике именно интуиции, то главным героем пьесы Фроловой, должна была бы скорее стать именно М.П.Чехова.

У Ю.Бычкова была другая задача. Он никого ни от кого не защищает. Он просто расширяет привычный "канонический" ряд "женщин Чехова", делая героиней первой из пьес безнадежно влюбленную в писателя Елену Шаврову, т.е. придавая этому эпизоду биографии Чехова статус "судьбоносного" романа, а во второй - в одном условном сценическом времени причудливо соединяет Мизинову, Шаврову, Авилову, Книппер как равнозначимые для самого образа любви величины, воплощая - и в каком-то смысле оправдывая - идею любви, "правильность" которой измеряется не длительностью отношений, не правовым их статусом, а только силой и искренностью пережитого чувства. Если я правильно поняла исходный импульс, заставивший автора взяться за перо, то героини его пьесы, возникающие как видения, как наплывы перед гипотетическим зрителем (или в тексте пьесы перед самим Чеховым), превращающиеся временами в героинь его пьес, причудливо сменяющие друг друга и меняющиеся местами и даже ролями, олицетворяют что-то вроде памяти человека о пережитых чувствах. Правда, распутывая эти превращения и смены, за которыми, вообще-то говоря, стоят вполне конкретные биографии конкретных людей, вспоминаешь ключевую формулу недавнего нашего быта и, перефразируя ее, порой так и хочется воскликнуть: их много, а Чехов – один.

При чтении пьес Бычкова мне как-то назойливо вспоминался кинематографический термин - "говорящие головы". Может быть, потому, что в них, в сущности, нет отчетливого сценического действия - целостности сюжета (если не считать им саму биографию Чехова, остающуюся в некоем единстве судьбы "за кадром"). Нет в них и психологического рисунка чувства - коллизии его развития. А есть все-таки те самые "говорящие головы", озвучивающие те или иные факты биографии писателя, превращенные условностью жанра в реплики или монологи, контекст которых ясен специалисту. Вопрос в том, что окажется внятно зрителю или читателю, не знакомому с биографией писателя? О чем и для чего эти пьесы?

Хороши ли эти новации с точки зрения сценического языка, оправданы ли они, судить не берусь. Я говорю о пьесах только как о тексте, понимая, конечно, что художественный стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru текст – а любая пьеса в любом случае является таковым по определению - требует своей меры условности, и художественный образ даже реального исторического лица - это вовсе не сам тот человек, и потому Чехов в пьесах Малюгина, Фроловой и Бычкова – это, конечно же, всего лишь только личная версия Малюгина, Фроловой, Бычкова. Не больше и не меньше.

Но все-таки эти пьесы - не просто только художественные тексты, но еще и тексты о Чехове. Т.е. реальном лице, биография которого за давностью времени не превратилась совсем уж в "исчезающий текст". И перед этим реальным лицом у нас еще, наверное, остаются определенные обязательства, диктуемые, в частности, и понятием художественной правды. И в первую очередь - стилистические.

В этих трех пьесах меня смущают не столько допущенные авторами фактические неточности или несоответствия, идущие, может быть, от слишком свободного отношения к документу, не только легкость, с какой сегодня создаются и запускаются в оборот подобные версии "личной жизни", не легко считываемая с текстов проекция психологических, бытовых стереотипов совсем другого времени, другого масштаба личности, сколько вопрос о правомерности дискурса, который в подобных версиях "приписывается" Чехову. Ведь если вспомнить слова такого авторитета в вопросах языка, как Бродский, и вслед за ним считать, что речь адекватна психологическому ее содержанию, то дискурс Чехова и его современников в этих пьесах больше всего и смущает меня именно предписываемым им характером психологического поведения.

Каждый человек, в конце концов, есть то, что есть его язык. И между каждым из нас и другим человеком всегда стоит та или иная дистанция языка Эту дистанцию надо осознавать и - уважать. Тем более, если другим является человек масштаба Чехова. И лично мне поэтому все же ближе позиция Малюгина, не позволившего себе уравнивать то, что уравниванию не подлежит.

Ирина Гитович Борис Парамонов. Конец стиля.

СПб.– Москва: Аграф, 1997. 451 с.

Борис Парамонов, философ-парадоксалист, стилист-оксюморонист, блестящий оратор эссеист радио "Свобода", одну из статей своей книги посвятил Чехову. По разным поводам классик упоминается и в других местах книги – он принадлежит к любимым авторам эссеиста наряду с Фрейдом (вне конкуренции), В.Шкловским (первое место), а также Достоевским, Ницше, Толстым, Т.Манном, Тыняновым. О героях других статей, например, Вуди Аллене или Стивене Спилберге я знаю гораздо меньше;

понравились эти статьи мне гораздо больше, чем "Провозвестник Чехов".

Начинается статья с пересказа старой работы Дж.Кертиса (1985). Хваля ее за "тонкий социологический и психологический анализ", Б.Парамонов особо подчеркивает, что американский славист указал на "общеизвестный, но малоучитываемый факт, что Чехов был первым в России крупным писателем-неаристократом" (255). Об этом действительно общеизвестном и вполне учитывемом факте писали все от А.Измайлова и Ю.Соболева до В.Ермилова и З.Паперного;

слова Чехова "что писатели-дворяне брали у природы даром…" – цитата дежурная. Не стал бы я хвалить Дж.Кертиса и за то, что он отметил у Чехова "противостояние Тургеневу" (255) – просмотр критики 1885–1904гг. показывает, что подобное сопоставление в самых разных аспектах находим не менее чем в полусотне статей, а после работ А.Роскина, А.Долинина и особенно А.Дермана, эту оппозицию поставившего во главу угла, оно стало общим местом. "Литературоведы должны заметить связь драматургии Чехова с "Месяцем в деревне". Ее, кстати, заметил, но недооценил Дж.Кертис" (265).

Заметили давно, в отличие от Кертиса оценили и написали об этом десятка полтора статей. О переосмыслении в "Чайке" ситуации "Гамлета" тоже говорилось многажды (в частности, в близко для Б.Парамонова лежащих работах американского слависта Т.Виннера). О том, что в стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru "Чайку" осколок от бутылки на плотине перекочевал из собственной прозы ее автора, не писал только ленивый.

Но если американская статья с несвежими мыслями "провоцирует русского исследователя" (257) – исполать, у всех свои источники вдохновенья, у некоторых великих даже несвежие яблоки в ящике письменного стола. Не будем придираться и к многочисленным неточностям – многотемный философский эссеист не обязан знать литературу о Чехове. Хорошо б только было проверить перед тиснением приводимые по памяти факты и цитаты (в других статьях тоже) – что дозволено вольному сыну радиоэфира, не дозволено спустившемуся на землю Гуттенберга.

При всем том в Чехове Б.Парамонов остро отметил и подчеркнул то, что не часто видится и отмечается.

В Чехове интересен прежде всего "русский провинциал", провинция – "резервуар его художественного творчества" (261).

Многоязыкому Таганрогу Чехов обязан прежде всего своим богатейшим словарем и знанием самих денотатов – всех этих "сутажет", "камбре", "семибратняя кровь". С поэзией "мещанского быта" (без ухудшительного оттенка) Б.Парамонов справедливо связывает главную художественную интуицию Чехова – ее "розановский пласт" (исторически точнее было б говорить о чеховском пласте у Розанова), вроде "дырочки на сапоге" и веточки укропа на соленом огурце в "Уединенном". Если б в "Чеховском вестнике" мы давали названия рецензий, то эту можно было бы, продолжая стих-заголовок одной из статей книги, назвать "Нежны кремовые брюки".

Этот пласт Б.Парамонов проницательно связывает с бытовой церковностью – "одной из важнейших составляющих духовного облика Чехова" (261). Действительно, без нее не понять ни "Казака", ни "Святою ночью", ни "Перекати-поля", ни один из лучших рассказов русской литературы – "Архиерей". Но сказать "Чехов не был религиозным человеком" (262) – странное упрощение вопроса. Б.Парамонова здесь не насторожил даже единственный в своем роде в русской литературе абсолютный адогматизм Чехова (название одной из самых знаменитых прижизненных статей о нем: "Есть ли у г. Чехова идеалы?") – по Л.Шестову, сочувственно пересказываемому в книге, "феномен религиозного, а не атеистического сознания" (191).

"Сама жизнь – "буржуазна", она держится щами и пеленками, что великолепно знал не только Розанов, но и, к примеру, Пушкин" (94). Еще лучше это знал Чехов, возведя в перл создания пушкинский "щей горшок" и жареную утку, которой пахнет даже на улице. Не отвергание "быта", а устроение его на разумных началах науки – это и есть приверженность к буржуазной (также без отрицательных коннотаций) культуре. Вестернизацию "таганрогской глуши" Б.Парамонов связывает со Столыпиным. В чеховском случае это происходило гораздо раньше. Таганрог был русским вариантом срединоземноморского порто-франко, русским Марселем;

в ранние гимназические годы братьев Чеховых можно было пройти версту вдоль причалов и не встретить русского флага;

по набережной толпами ходили итальянские, греческие, французские, английские матросы;

в городе пели итальянские примадонны, выступал Сарасате и играл Сальвини. Детство в российском захолустье, продуваемом ветром европейской жизни, предвещало – Б.Парамонов прав – "иной духовный тип" (263).

"Интеллигенция никуда не годна, потому что много пьет чаю, много говорит, в комнате накурено, пустые бутылки" (С.17, 100). Это написал ученик основоположника русской гигиенической науки Ф.Ф.Эрисмана, лекции которого будущий автор очерка "В Москве" ( г.) слушал в Московском университете. Невозможно представить, чтобы Достоевский, размышляя о судьбах русской интеллигенции, написал что-нибудь в таком роде.

Что на самом деле "не привлекало внимание литературоведов" (до последних лет) – это "тема позднего Чехова, тема смерти …, фантазии о смерти как преображении, – движение по ту сторону бытия. … он превратил смерть в комический персонаж". В "Вишневом саде" "драматическая поэтика Чехова – водевиль, осложненный темой смерти" (264).

Б.Парамонов читает литературу и нелитературу – лучше, чем он сам о себе, не скажешь – "привычным к философии взглядом". Любое мало-мальски значимое интеллектуальное явление он не может не встроить в мировую линию спекулятивной мысли от Платона до Фрейда. Говоря о Зощенко, он потревожит имена Русо, Толстого, Кавелина, того же Фрейда, стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru Бахтина. И странно, что в Чехове Б.Парамонов не увидел философских интуиций о мире.

Действительно, в его письмах и записных книжках по соседству с фразами о философии и литературе найдем записи о груздях в сметане, клопах в диване редакции либерального журнала, о поносе, триппере и белях. Но ведь философ Б.Парамонов тоже не смущается впускать в свои медитации и фекалии, и менструации, и те же бели. Чехов – философ особого рода, у него нет категориального аппарата, он никогда не переходит на язык спекулятивных терминов. Его философия растворена в повседневности, быте, вещности, с которой человек связан как пожизненный каторжник с ядром или кандалами, от которых он не может освободиться ни в моменты духовного просветления, ни на пороге смерти.

Б.Парамонов отмечает чеховское "амбивалентное отношение к традиционным интеллигентским ценностям, отталкивание и притяжение одновременно" (238). Это – в более широком смысле действительно регулятивная для Чехова черта. Но бросив это верное замечанье, автор "Конца стиля" о нем тут же забывает (издержки эссеизма?) и уже через две страницы может спокойно написать, что Чехов "повторял все ученые благоглупости того времени" и упрекнуть его в "поклонении интеллигентским фетишам" (261). Да, Чехов высоко ценил образование, университеты, но у него же находим горькие слова о том, что пресловутое российское чиновничество – это бывшие студенты. И вряд ли можно сказать, что человек поклоняется фетишам тех людей, о которых написал: "Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция …, которая непатриотична, уныла, бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель … там падение искусств, равнодушие к науке, там несправедливость во всей своей форме" (письмо А.С.Суворину от 28 декабря 1889 г.).

В жизни и искусстве Чехов искал закономерностей развития и эволюции, подобных тем, которые существуют в естественных науках – и изображал броуновское движение жизни, наполненной непредсказуемыми и разнонаправленными случайностями;

ища гармонию – изображал аморфный поток бытия;

считая, что создал реалистический театр, где "все так просто, как в жизни", – стал родоначальником сначала модернистского символического, а затем и театра абсурда;

приветствовал антропогенную структурирующую деятельность в природе и сам ее осуществлял, разбив культурный сад, где было дикое пыльное место – и скорбел, что человек губит дикую природу ("Свирель"), что "русские леса трещат под топором";

был адептом европейской культуры – и писал в последних письмах из Баденвайлера, что русская жизнь гораздо талантливее.

Прогнозов о конце русской литературы было завались – общих и частных. Запихнув в малую прессу и в юмористические журналы, похоронили рассказ – но были написаны "Дама с собачкой" и "Чистый понедельник". Отменили роман – появились "Тихий Дон", "Дар", "Мастер и Маргарита", "В круге первом". Забыли про "простую" литературу – явился Сергей Довлатов.

Говорили, что кончилась большая поэзия – возник Иосиф Бродский.

Б.Парамонов в очередной раз похоронил литературу – родить настоящее искусство может или "мир инквизиции", или борьба с тоталитаризмом, или даже "тоска по коммунизму", правда, "обыгранная: не эмоция, а прием" (52–53), что дела не меняет.

Прогнозы футурологов никогда не оправдываются по той причине, что они исходят из уже бывшего и известного. Но перед человечеством (в целом) могут возникнуть задачи совсем другого измерения – "закат Европы" не в культурно-метафизическом смысле, а прямом физическом: ее затопление в результате глобального потепления и таяния арктических льдов. Это для литературы может оказаться не менее "интересным", говоря в терминах Б.Парамонова, чем вся предыдущая история цивилизаций. Но вдруг Б.Парамонов – страшное дело! – прав? И с коммунизмом кончилась "русская литература, более того – литература как форма сознания" (50), и в демократическом обществе "не может быть большого, "серьезного" искусства" (52), высокое искусство замещается игровым, ироническим, пародийным, шутейным, роднящим "искусство и спорт" (131)? Неужели мы, как автор "Конца стиля", должны радостно-поспешно приветствовать то, что "весь мир превратился в сплошной стадион" (Н.Коржавин)? Подсвистывать в ту сторону, куда ямщик уже и так мчит демократического жандарма?..

В русском языке с начала двадцатого века стала распространяться форма множественного числа на -а: учителя, профессора. И тем, и другим это не нравилось. Увы, стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru всем пришлось смириться. Несомненно, нормой станут и "инженера" – молодые читатели "Чеховского вестника" когда-нибудь увидят это в словарях. Но надо ль торопиться с энтузиазмом отвергать старую форму? Остановить процесс не удасться, однако сопротивляться следует до последней возможности – только таким может быть нормальный механизм великого консерватизма культуры.

Литература не кончилась несмотря на "конец стиля". Ведь, как восемьдесят лет назад писал чтимый Б.Парамоновым автор, ей закажут Индию, а она откроет Америку.

А.Чудаков Г.Бродская. Алексеев-Станиславский, Чехов и другие.

Вишневосадская эпопея.

Том I. Середина ХIХ века –1898. 288с. Том II. 1902– 1950-е. 592с. М., 2000.

До этой книги у нас не было монографии о "Вишневом саде" (было лишь "пособие для учителей" А.И.Ревякина,1960, написанное в духе того времени). Книга Г.Бродской – итог многолетнего изучения документальных, в том числе архивных материалов, большинство которых только в наше время стало доступно исследователям (кроме, кажется, президентского архива). Уже это достойно высокого уважения к нелегкому труду автора.

Значение этой работы для понимания великой пьесы XX века, оказавшей огромное влияние не только на драматургию, но и на театр и вообще на мировую культуру, трудно переоценить.

Как сообщает читателю Г.Бродская в коротком Введении, три части ее двухтомной книги соответствуют категориям эпоса. Это прошлое ("До "Вишневого сада", вплоть до встречи автора пьесы с Художественным театром в 1898 г.), настоящее (создание пьесы, работа над которой оживилась в Любимовке, т.е. в 1902 г., и ее постановка во МХТ’е, г.) и будущее (1905 –1950-е гг).

Перед нами уникальный труд, не только по материалу. Уникальна сама цель автора, отраженная в заглавии с необычным, впервые употребленным сочетанием слов:

"вишневосадская эпопея". Пьеса и спектакль рассматриваются как эпохальные произведения искусства, связанные с русской историей с середины XIX века до середины XX-го. Этим определяется и жанр самой книги: роман- эпопея. Она читается как роман – трудно оторваться – и значительна как монументальное произведение, в котором повествователь дает читателю на суд материал и общается с ним как посредник. Отсюда так часто звучащие "скорее так", "пожалуй" после утверждения чьей-то мысли, дающей автору основание для гипотезы о протообразах "Вишневого сада", как осторожно называет реальных лиц Г.Бродская, понимая, что неосмотрительно было бы возводить каждого героя Чехова к одному человеку, попавшему в поле его зрения. (это касается, конечно, всякого подлинного художника) "Доисторическое" для "Вишневого сада" время, не относящееся прямо к генезису пьесы, совпадает со временем жизни родителей Раневской и Гаева и уже потому вызывает ассоциации с отдельными мотивами чеховского сюжета. Исходя в основном из впечатлений Станиславского о чертах людей, живших в Любимовке и воспроизведенных, по его мнению, в героях Чехова (о чем писала Г.Бродская в своих статьях и раньше, подтверждая это мнение фактами), она обогатила этот аспект "родословной" пьесы собственными наблюдениями.

Елизавета Васильевна, мать Станиславского, навеяла на мысль об ее объективном сходстве с характером "либеральной старухи" в первоначальном замысле пьесы. В прошлом родителей Станиславского замечена деталь: выезды за границу, возможно во Францию. И, "конечно, на лошадях", – добавляет Г.Бродская словами Фирса о поездках старого барина в Париж. Таких примеров в книге множество.

В этой и следующих частях книги, посвященных "настоящему" и "будущему", может быть, самое важное – облик Станиславского как воплощения честности и подлинной интеллигентности, верности высоким традициям, сложившимся в Художественном театре на рубеже двух веков. Облик Прекрасного рыцаря театра. А в связи с "Вишневым садом" особый стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru интерес представляет то, как удается Г.Бродской в ходе повествования сделать для читателя все более зримым отсвет личности Станиславского на центральной для Чехова фигуре пьесы – Лопахине (что тогда еще не осознавал сам режиссер). Купец К.С.Алексеев включается здесь в плеяду "ненастоящих" (в литературоведческой терминологии – "нетипических") капиталистов. То, что казалось и раньше ясно (желая видеть своего Лопахина в исполнении Станиславского, Чехов исходил из сочетания в его личности купеческого происхождения с артистической натурой), теперь подтверждено биографией рода Алексеевых и лично Станиславского.

Г.Бродская вводит читателя в прошлое "Вишневого сада" двумя тропами – тропой культурного купечества из рода Станиславского (изучено и систематизировано пять колен Алексеевых) и тропой разночинцев-провинциалов, героев, условно говоря "безотцовщины" – Вл.И.Немировича-Данченко и Чехова. Образно прошлое этих трех деятелей русской культуры и создателей первой постановки "Вишневого сада" представлено автором в способах передвижения по Москве в их молодые годы: Станиславского в коляске на мягких шинах, Немировича на конке, Чехова – пешком.

Вглядываясь в жизнь каждого в начале 80-х годов, автор книги находит немало случаев, кода они могли бы встретиться задолго до 1898 года, начиная со спектаклей Сары Бернар и кончая зеркалами Благородного собрания в конце 80-х, в которых отражались их лица. Могли бы… – повторим в стиле Бродской. Смолоду эти трое шли где-то рядом и дошли до встречи, завершившейся для Чехова созданием спектакля, который так огорчил автора пьесы и все-таки оказался самым долговечным в чеховском репертуаре Художественного театра с бессменной до начала 1940-х годов Раневской – Книппер.

Известное нам о генезисе пьесы не только углублено и аргументировано фактами, но и обогащено рядом новых деталей, частных и более крупных. Таковы мотивы, подсказанные – еще до Любимовки – В.Ф.Комиссаржевской (привычка Раневской пить кофе, рассказ о гибели Гриши), или появившиеся в пьесе под впечатлением, как полагает Г.Бродская, от старой няни Алексеевых, не вышедшей в 1861 г. на волю наподобие будущего Фирса (и в параллель к упомянутой Гаевым умершей няни). Брат и сестра Станиславского, Владимир Сергеевич и Анна Сергеевна, навеявшие драматургу, по версии Станиславского, Гаева и "порочную" Раневскую;

горничная Дуняша и ее Володя, напоминающий будущего Трофимова;

лакей Егор, полуобразованность которого, как заметил Станиславский же, могла сказаться на Епиходове. Кстати, этот лакей – тезка того Егора, который в пьесе забыл отправить Фирса в больницу, что дало повод автору книги связать любимовского слугу и с этим внесценическим персонажем Чехова. Акцент на этом эпизоде снимает вину за равнодушие Ани к судьбе Фирса, на чем настаивают иногда исследователи, забывая о Яшином настойчивом заверении ("Что ж спрашивать по десяти раз!"), которое и сбило с толку наивную и доверчивую Аню, по словам автора, "ребенка", "не знающего жизни". Даже некоторые подробности из отброшенного по просьбе театра конца второго акта могли быть, оказывается, внушены Чехову любимовскими впечатлениями.

Многое уточнено также в книге в связи с Лили Глассби, гувернантки родственников Станиславского, как одного из возможных прототипов Шарлотты, по сравнению с тем, что писал о ней автор "Моей жизни в искусстве". Сказалось, видимо, то влияние, которое иногда производит литературный образ, особенно в его сценическом воплощении, на мемуаристов. В действительности Станиславский не мог видеть Лили на плечах Чехова с комическим приветствием шляпой уже потому, что он приехал в Любимовку после отъезда писателя.

Представилась же ему в начале 20-х годов эта "ярмарочно-балаганная" сцена в духе прошлого чеховской героини, родители которой были бродячие артисты цирка. Жаль только, что нет сведений о том, как встретила эту подробность в воспоминаниях Станиславского О.Л.Книппер.

Из повествования Г.Бродской образ премьерного спектакля 1904 г. становится для нас более конкретным. Прощание с родовым гнездом в спектакле оказалось подчеркнуто обильными слезами Раневской (о чем мог Чехов говорить жене в связи с его недовольством минорным тоном спектакля). Это объясняется в книге чувством вины актрисы перед больным Чеховым, вынужденным подолгу жить без ее ухода, и иллюстрируется словами Книппер из письма мужу: "…Господи, прости мне грехи мои, – скажу я вместе с Раневской". Это дает стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru основание автору книги снова поставить перед читателем полувопрос: "И неизвестно, кто с кого списал эту реплику", т.е. Книппер с Раневской или наоборот. И напомнить, что у Чехова в пьесе есть мотив жалости героини к больному возлюбленному.

В характере Раневской, как доказывается в книге со ссылкой на родных Станиславского, знавших Книппер и Чехова тоже по Любимовке, отразились черты личности актрисы. Но и здесь, возможно, может идти речь об обратном влиянии характера выдуманной героини на реальную актрису. Той легкости и непосредственности, которые отличают Раневскую, не было у предыдущих героинь Чехова, сыгранных Книппер, – ни у Аркадиной, ни у Елены Андреевны, ни даже у Маши в "Трех сестрах". Общение с Чеховым, не терпевшим искусственности в людях, могло тоже сыграть свою роль в преображении Книппер, все более и более сближавшейся с Раневской (хотя, как увидим, до поры до времени). И опять скажем словами Г.Бродской, заимствованными у Чехова: "Если бы знать…".

Среди мизансцен, введенных режиссером, но отсутствующих в пьесе, - гимназист, танцующий с девочкой на балу (как деталь, невольно подсказанная Станиславскому Чеховым в словах о гимназистах, произнесенных по другому поводу). Взыскательному зрителю нашего времени, много раз остававшемуся неудовлетворенным звуком лопнувшей струны на современной сцене, не безынтересно, как мучился Станиславский над воспроизведением звука, которому придавал особое, символическое значение автор, и все же театр не сумел достичь желанного эффекта. Любопытна и режиссерская выдумка Станиславского, не использованная в спектакле, – финал второго акта с живописной группой крестьян с граблями и косами, пение которых подхватывают герои (нечто подобное мы видели в спектакле А.Щербана на Международном театральном фестивале имени Чехова в 1992 г, воспринимая это как новацию современного режиссера).

Анализируется в книге и последующая жизнь спектакля. Традицию противопоставления чеховского замысла "тяжелой драме", сыгранной театром, Г.Бродская нарушает сведениями (в том числе и опубликованными) о том, как шел театр навстречу требованию автора к жанру спектакля уже в следующих после премьеры выступлениях в январе и феврале. Ощущение "исхода", тяготившее зрителей в присутствии больного автора, исчезло, зал много смеялся, и актеры играли, как писала Книппер мужу, "без переживаний". Богатейший материал содержит обзор апрельской печати во время петербургских гастролей с разноречивыми отзывами известных литераторов и театральных критиков. Петербуржцы увидели в пьесе и спектакле кто отражение трагедии русской жизни после "воли", кто комедию или даже фарс.

В дальнейшем все новое в спектакле изображено на фоне драматической истории России, начиная с кровавых событий 1905 года. Затем наступил еще более тяжелый период – 1917 – 1919-е годы и последующее десятилетие, когда театр и особенно Станиславский, не поддаваясь требованиям новой власти стать на путь митингового искусства, переживали трагедию. Это подтверждается многими свидетельствами, в том числе письмами О.Л.Книппер и Станиславского. И материалом двух гастролей театра в Америке.

Позже, с поддержкой советской власти главному театру страны победившего социализма, общий тон спектакля продолжал меняться. Но не столько за счет нового режиссерского рисунка (несмотря на так называемую редакцию 1928 года), сколько за счет переакцентировки актерских интерпретаций ролей новыми исполнителями. Это касается особенно Пети Трофимова (после Качалова и Подгорного – Добронравова и В.Орлова) и Ани (от Лилиной и Косминской до Кореневой, Тарасовой, Степановой). Движение роли молодых, точнее Ани, было движением от мягкой лирики и драматизма к уверенности и жизнеутверждению. Время ставило точки над і, справедливо замечает автор книги, и предчувствие Чеховым общественных перемен в новую эпоху приобрело значение пророчества. Трофимов, бывший у Чехова "вечным студентом" с чертами "недотепы", мог бы уже предстать в сознании общества как революционер. Но не предстал, во всяком случае сразу. Хотя Чехов, мы знаем, предполагал в своем герое участие в политических событиях рубежа веков, в текст он этого не мог вставить по цензурным соображениям, а смешные стороны личности Трофимова невольно снижали значительность его речей. Думается, отчасти поэтому Станиславский как режиссер, не изменив старому драматическому тону спектакля, не смог превратить Трофимова в герои. Как пишет Г.Бродская, возобновленный в 1928 г.

стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru спектакль определили "старики", участники премьеры. Соответствие же идеологии новой эпохи появилось лишь в составе второго поколения МХАТ’а, в 30-е годы.

Тяжело читать о любви к "сталинско-калининской Совдепии", засвидетельствованной в публичных выступлениях Книппер. Из этого чувства, по-видимому, и родились в ее Раневской новые интонации. Теперь она на сцене не "была" легкой, как в старых спектаклях, пишет Г.Бродская, а "играла" легкость "как порочащее дворян легкомыслие" и "так же много смеялась, как раньше много плакала" (том II, с.372). Станиславский почувствовал в ее новом исполнении подмену выразительности изобразительностью, но повлиять на нее не смог… К сожалению, здесь нет возможности даже бегло остановиться на трансформации других ролей пьесы.

По двухтомнику Бродской будут изучать "Вишневый сад" не только театроведы, но и филологи, и просто любители русского искусства. Кроме пьесы Чехова, в этой работе по новому освещены и другие его произведения, и многие стороны культурной жизни России. И не только культурной (но об этом – позже).

Первая пьеса Чехова, целый ряд его юмористических рассказов и фельетонов, рассказ "Невеста" в новом аспекте, хотя и в связи с темой молодых, много раз сравнивавшихся и раньше, и т.д. – все это прозвучало по-новому. Если прибавить к сказанному огромное число лиц из разнообразного окружения Чехова, о которых автор пишет попутно, но обстоятельно, то учет в готовящейся Чеховской энциклопедии всего этого материала неизбежен.

В качестве Приложения (К.С.Станиславский. Третья редакция "Вишневого сада") собраны не публиковавшиеся раньше материалы к неосуществленной мечте режиссера об идеальной постановке пьесы. Как известно, одновременно он начал работать над теоретическим трудом "Работа актера над ролью" на материале "Вишневого сада". Но завершить не успел. Из публикации ясно, что в эти последние годы и месяцы жизни, отданные "Вишневому саду", Станиславский, переполненный воспоминаниями о Любимовке и о своем купеческом прошлом, осознал, наконец, в себе, молодом тогда, черты Лопахина. И оценил прозорливость Чехова. Все, кто занимается драматургической природой "Вишневого сада", особенно же будущие его постановщики и исполнители ролей, не раз будут обращаться к этим недописанным страницам.

Разобраться в изобилии фактов, которыми насыщено повествование Г.Бродской, помогают продуманная четко система ссылок, родословные таблицы, фотографии, среди которых есть и никому не известные.

Живое изложение эпопеи вызывает в читателе желание как-то откликнуться. Большей частью – выразить свое согласие и благодарность, иногда задать вопрос, внести уточнение, даже поспорить.

Несколько смущает одна из первых фраз Введения к первой книге: "Ему пришлось продавать за отцовские долги свой таганрогский родительский дом" – в качестве одного из автобиографических штрихов к генезису пьесы. Действительно, мать Чехова поручала шестнадцатилетнему Антону вести какие-то переговоры, связанные с предстоящей продажей дома, когда Павел Егорович уже тайно бежал в Москву. Но сведения о самой продаже дома весьма туманные;

публичной продажи, если верить мемуарам М.П.Чехова, не было.

Независимо от того, какой свет прольют на это событие две готовящиеся к печати Летописи Чехова, Академическая и Таганрогская, ясно одно: для фабулы пьесы важен не столько факт продажи дома, причем купеческого, сколько то, что дом перешел в собственность человека, который слыл другом семьи. Это не упрек, а просто суждение, внушенное неточной фразой, тем более, что она не связана с основной темой книги.

Интересно то, что пишет Г.Бродская об отношении Чехова к Тургеневу. Но ставил ли он его как художника выше Толстого – это вопрос.

Вряд ли можно считать, что Чехов предпочел Малый театр для постановки "Дяди Вани" "хотя бы потому", что дал Ермоловой свою "Безотцовщину". Эта пьеса в свое время была забракована Малым театром, что ранило начинающего автора;

с этим эпизодом желание Чехова попасть в репертуар Малого театра не вяжется. Кроме того, судя по неопубликованной еще статье покойной Е.М.Сахаровой о несостоявшемся дебюте Чехова драматурга, к Ермоловой его рукопись вряд ли попала. Дав уже слово Малому театру, Чехов не хотел его нарушать, а для молодого театра, давшего его "Чайке", как он сам выразился, стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru жизнь, обещал написать новую пьесу. ("Дядю Ваню", переделанного из "Лешего", он, как известно, считал пьесой старой).

Несомненно, что Чехов не сказал о постановке своей пьесы ни одного доброго слова (нравился ему только Москвин-Епиходов), ни в письмах, ни в беседах с будущими мемуаристами. Но достаточно ли этого, чтобы сделать вывод о чуть ли не истерическом состоянии больного Чехова, которому изменило чувство юмора? Кстати, после резких и обидных для Н.Эфроса слов, высказанных сгоряча, Чехов послал критику телеграмму с "безграничной" признательностью за участие в его чествовании на премьере и позже выразил желание помочь ему, если понадобится. Недовольство его было сосредоточено на спектакле, и более чем грустная премьера давала ему основание для этого. Чувство же юмора было природным даром писателя, и оно не покинуло его, как известно, даже в самые последние часы жизни.

Но общее впечатление об этом труде такое сильное, что меркнут и эти, и еще какие нибудь подробности, которые могут вызвать, в соответствии с его эпическим размахом, замечание знатока театра, специалиста по жизни и творчеству Чехова, или даже профессионального историка.

Потому что значение книги, как это и диктуется ее жанром, выходит далеко за рамки научного исследования чеховской пьесы и ее судьбы на сцене Художественного театра. И дело не только в том, что кроме пьесы, не говоря о других произведениях Чехова, в ней, как было сказано, читатель найдет многое, касающееся большой полосы русской истории до появления "Вишневого сада" и выдающихся явлений отечественной культуры того времени.

За всеми крупными и более частными находками и наблюдениями автора встает образ нашей многострадальной страны с более поздними трагическими событиями. Значительная часть архивных сведений имеет прямое отношение к этим событиям. Страшная правда о судьбе реальных прообразов пьесы в годы сталинизма – расстрелы, гибель в лагерях и тюремных больницах, признания под психологическим давлением следователей и пытками в несовершенных преступлениях, и в центре всех этих ужасов – фигура Станиславского, делившего напряженный творческий труд с неустанными и большей частью безуспешными хлопотами перед сильными мира того о жертвах режима. Все это составило содержание "пятого акта" "Вишневого сада", последней главы книги. Читая эту главу, нельзя не вспомнить лучшие страницы произведений нашей литературы, посвященные этой страшной теме.

Но работая в чеховском ключе и проникаясь его взглядом на жизнь, интонациями его и героев его пьес, Г.Бродская не могла не обратить внимание и на то светлое, что держало в эти годы персонажей ее книги: нравственная чистота и любовь к прекрасному. Через всю книгу светлой нитью проходит образ Мани Смирновой, по мужу Ивановой, сестры того Коки, гувернанткой которого была в Любимовке Лили Глассби. В 30-е годы Маня Смирнова, вдова скончавшегося в лагере "врага народа", и родственница ряда других "врагов", сохранила способность интересоваться музыкой и театром и продолжала писать обстоятельные письма с своими впечатлениями об увиденном и услышанном. Из Свердловска, где она провела остаток своих дней, Маня откликнулась 13 августа 1938 года на смерть Станиславского, "дяди Кости", письмом к М.П.Лилиной. В письме – милые, запомнившиеся на всю жизнь подробности прежних чеховских спектаклей, такие же, какими были полны ее старые письма к самому Чехову и Ольге Леонардовне. Воспоминания о том времени, вместе с другими радостями духовного свойства, грели, не давали душе усохнуть. Маня до конца не потеряла способности улыбаться, "как улыбаются в любую, самую бесчеловечную эпоху умные и порядочные люди". Этими последними словами последней главы книги хочется закончить впечатления об уникальной книге Г.Бродской.


Э.Полоцкая стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru А.П.Кузичева. А.П.Чехов в русской театральной критике.

Комментированная антология.

1887-1917. М.: ЧПК, 1999. 542 с.

Книгу А.П.Кузичевой можно считать первым опытом комментированного сборника критики о Чехове. Дореволюционное издание В.Покровского "А.П.Чехов. Его жизнь и сочинения" (М., 1907) обладает многими недостатками: статьи там приводятся зачастую в сокращениях, произвольно делятся на несколько частей, которым составителем присвоены заголовки – в силу этого книга не может использоваться серьезным исследователем. В советское же время о Чехове не вышло, как о других классиках, сборника типа "Н.В.Гоголь в русской критике", "Ф.М.Достоевский в русской критике". Между тем критические материалы (особенно прижизненные) способны существенно изменить картину наших сегодняшних представлений о восприятии и оценке творчества Чехова, развеять более поздние легенды, снять стереотипы или, наоборот, найти их истоки. Это особый тип материалов, требующий последующего научного осмысления, без которого не может развиваться современное чеховедение. Однако в большинстве случаев материалы эти труднодоступны – их можно найти лишь в подшивках старых газет (или микрофильмах с них), которые хранятся только в крупнейших книгохранилищах Москвы, Петербурга, Вашингтона, Хельсинки. С этой точки зрения ценность подобного издания понятна всем, кто когда-либо работал с материалами прессы и брал в руки пожелтевшие и рассыпающиеся станицы газет столетней давности, а частенько не мог их получить в библиотеке из-за ветхости.

Составителем антологии была выбрана одна часть критической литературы о Чехове – театральные рецензии. Все помещенные статьи – это непосредственные отклики прессы на постановки чеховских пьес (включены также отзывы на спектакли по прозе). Таким образом, проблемы чеховской драматургии, ее восприятия и проблемы театрального процесса того времени занимают равноправное место на страницах данного издания.

Сборник охватывает временной период в тридцать лет – с 1887 г. по 1917 г. Весь опубликованный материал размещен в хронологическом порядке и разделен на два тома. В первом (1887-1904 гг.) – представлена прижизненная чеховская критика, во втором (1904 1917 гг.) – собраны статьи, в котором отразился "первый период посмертного бытования творческого наследия Чехова на сценах российских театров" (с.8).

Как известно, главная проблема, стоящая перед составителем подобного издания – это проблема отбора материала. Литература о Чехове огромна. О точном количестве театральных рецензий, опубликованных в прессе за этот период, судить невозможно. Неизбежно встает вопрос: какому материалу отдать предпочтение? Принадлежащему перу известных критиков, а потому уже вошедшему в научный обиход, часто цитировавшемуся или явить миру неизвестное, не зафиксированное в библиографиях, не упоминавшееся в комментариях (например, в академическом собрании сочинений Чехова)? Составитель выбрал для себя первый путь. В книге мы находим наиболее репрезентативные имена театрально журналистского мира этого периода, а значит, и многие известные работы, некоторые из которых были перепечатаны впоследствии в авторских сборниках и других изданиях (например, статьи Джемса Линча (Л.Н.Андреева), Андрея Белого, А.Андреевского, А.Богдановича). В этом случае полезно было бы отметить эти переиздания и указать их библиографические данные.

Однако составитель данной антологии предпринял попытку расширить географию чеховской театральной критики и включил разделы о постановках чеховских пьес на провинциальной сцене, справедливо отметив, что "рецензенты писали здесь подчас без оглядки на столичные авторитеты.... Поэтому воссоздание общей картины восприятия чеховской драматургии, вхождения ее в репертуар и освоения русским театром невозможно без рассмотрения провинциальной театральной критики" (с. 12).

Важным достоинством книги является наличие научного аппарата и комментария, в котором содержатся краткие сведения об авторе рецензии, отмечается характер его отношений с Чеховым, если таковые были, приводятся другие отклики на данный спектакль и т. п. Как интересное новаторство составителя можно оценить и включение в издание в стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru качестве приложений писем современников Чехова (в основном адресованных самому писателю), в которых содержатся отзывы на постановки его пьес в театрах.

Некоторое недоумение, однако, вызывает у читателя помещение имени составителя, автора комментария и вступительной статьи вверху титула, там, где обычно, по научной традиции, стоит имя автора книги. Впрочем, может быть, это лишь досадный недосмотр издателей?

Будем надеяться, что этот первый научный опыт издания критики о Чехове не останется единственным, а, наоборот, положит начало дальнейшим публикациям ценных критических материалов.

М.Горячева "Мелихово".

Статьи, очерки, стихи, пьесы, воспоминания, хроника.

Альманах. Государственный литераутрно-меморианльный музей-заповедник А.П.Чехова "Мелихово". Вып. 1. 1998. 199с. Вып. 2. 1999. 272с.

К уже существующим периодическим изданиям, посвященным Чехову, в 1998 году присоединилось еще одно - альманах "Мелихово".

"Чеховский вестник" - информационно-библиографическое издание, "Чеховские чтения в Ялте" и "Чеховские чтения в Твери" публикуют прежде всего научные доклады конференций. Добавившийся к ним альманах не повторяет эти выпуски по тематике, мелиховцы нашли свое особое место в ряду чеховских изданий.

"Мелихово" издается музеем-заповедником А.П.Чехова, и бльшая часть альманаха (уже вышли два выпуска: за 1998 и 1999 годы) отдана материалам, посвященным жизни писателя в Мелихове, мелиховским окрестностям и их жителям, так или иначе связанным с Чеховым, музейной жизни и истории музея. Одним словом, альманах знакомит читателя главным образом с жизнью писателя в мелиховский период. Но уже во втором выпуске мы обнаруживаем и научно-исследовательские работы, часть которых не имеет отношения к Мелихову. Невольно напрашивается вопрос, на сколько номеров альманаха хватит чисто мелиховских материалов, количество которых не может быть большим. Какое будущее ожидает это издание?

Важным достоинством вышедших номеров альманаха является то, что в них жизнь Чехова предстает перед нами не только со стороны событий (о них мы уже не раз читали в различных работах), но и со стороны своего повседневного течения, со стороны быта, со стороны хозяйственной. В этом отношении весьма интересна статья Н.Ю.Бунтиной "Наивный двор", в которой рассказывается о "живности" (лошади, коровы и другие животные), населявшей чеховскую усадьбу. Не менее интересна и полезна чеховедам статья Э.Д.Орлова "Я мог бы быть садовником". В ней повествуется о садовом искусстве и садовом хозяйстве Чехова не только в Мелихове, но и в Ялте. Эта работа позволяет лучше понять те произведения писателя, в которых присутствуют сады и садовники.

С бытовой, повседневной стороной жизни в Мелихове (например, празднованием Пасхи, обеденным столом Чеховых) знакомят читателя работы Ю.А.Бычкова, О.Ю.Авдеевой, К.А.Чайковской, Т.Н.Разумовской, Н.Ю.Фигуриной и других авторов.

В альманахе описываются и окрестности Мелихова: прежде всего - "Пушкинское гнездо", усадьба Васильчиковых-Гончаровых, а также Серпухов, Лопасня и другие места, связанные с Чеховым. Мы узнаем интересные подробности об участии Чехова в борьбе с холерой, о строительстве школ, о его взаимоотношениях с Серпуховским собранием любителей драматического искусства и в целом - с местным земством и земцами.

Часть публикаций альманаха посвящена истории музея-заповедника "Мелихово" и отдельным экспонатам, в нем хранящимся. В конце обоих выпусков дан раздел "Хроника музейной жизни", в котором кратко описано все, происходившее в усадьбе Чехова за последние несколько лет.

Во втором выпуске опубликованы интересные работы двух известных историков медицины. Б.Н.Коростелев, обратившись к повести Чехова "Скучная история", убедительно стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru доказывает, что это произведение - "самая факультетская повесть" писателя, имея в виду медицинский факультет Московского университета. Автор статьи приводит много новых аргументов в пользу того, что прототипом главного героя "Скучной истории" стал выдающийся медик А.И.Бабухин, и утверждает, что "общая идея" в повести - Бог, но герой не сознает "этого голоса Бога, зовущего его к себе". Г.В.Архангельский, к сожалению, ныне покойный, проделал большую работу, постаравшись выявить имена всех врачей, с которыми писатель общался с раннего детства до своей смерти, и дать хотя бы минимальные сведения о них и об их общении с Чеховым.

Из научно-исследовательских работ, опубликованных во втором номере, наиболее интересны статьи В.Б.Катаева "Солженицын о Чехове: полемика по умолчанию" и Э.А.Полоцкой "Чехов языком балета".

Кроме научных работ и публикаций, в альманахе напечатаны несколько стихов различных авторов, посвященных Чехову и Мелихову, а также две пьесы Ю.А.Бычкова, трактующие взаимоотношения Чехова с любившими его женщинами: Шавровой, Авиловой, Мизиновой, Книппер (см. статью И.Е.Гитович в настоящем номере).

В заключение обзора нельзя не сказать, что серьезные издания не должны во вступительном "Слове к читателю" содержать фразы вроде следующих: "...пришло время Музею-заповеднику зажечь свечу и по возможности осветить и ныне продолжающуюся здесь жизнь духа великого художника-новатора и правдолюбца Антона Чехова. Неисчерпаем кладезь чеховской мудрости,... этого вполне земного, но по сути святого человека".

П.Долженков Чеховский сборник.

Материалы литературных чтений.

Отв. ред. А.П.Чудаков. М.:

Изд-во Литературного института им. А.М.Горького, 1999. 238 с.


В "Чеховском сборнике" опубликованы материалы международной конференции "Чехов и литература ХХ века", прошедшей 17 апреля 1997 г. в Литературном институте имени Горького. Среди авторов как известные исследователи творчества Чехова (А.П.Чудаков, А.К.Жолковский, Е.Толстая), так и молодые (А.Д.Степанов, С.Н.Бочарова, Д.Хаас, Р.Е.Лапушин и др.). Но литературная табель о рангах условна, в сборнике нет проходных статей, его общий уровень весьма высок. Везде чувствуется уверенная рука научного редактора - проф. А.П.Чудакова. В предисловии он еще раз повторил свою любимую мысль о необходимости изучения прижизненной критики: "Сознание непохожести писателя-новатора у нее гораздо острее, чем у критики посмертной" (с.6). И в своей статье "Драматургия Чехова в кривом зеркале пародий" А.П.Чудаков сделал основной акцент на литературно-критической функции пародии, показывая, как пародисты обращали внимание прежде всего на новаторские элементы поэтики Чехова. Особую ценность имеет приложение, в котором автор опубликовал несколько забытых театральных пародий.

По этому же пути пошла М.О.Горячева, рассказавшая о стихотворных рецензиях на произведения писателя Lolo (Л.Г.Мунштейн) и поместившая несколько "страничек из писем" в "Приложении". Богатый фактический материал содержится и в статье Е.Толстой "Мерцанье и бурленье: Чехов и декаденты в изображении И.Ясинского". Правда, на наш взгляд, у Е.Толстой есть существенный недостаток: как и в книге "Поэтика раздражения", она излишне прямолинейно переводит жизненные реалии в литературный текст. Если встать на ее точку зрения, следует признать, что Чехов, Ясинский, Волынский и Мережковский только тем и занимались, что писали друг на друга литературные памфлеты. Однако напомнить о колоритной для того времени фигуре М.Белинского (И.Ясинский) в чеховском контексте было не лишним.

Тема конференции спровоцировала появление в сборнике нескольких статей сопоставительного плана. Так, Л.А.Давтян собрала исчерпывающий материал, связанный со взаимоотношениями Чехова и Рахманинова. А.К.Жолковский в статье "Зощенко и Чехов" рассматривает мотивы "футлярности" и "случайности". У М.Зощенко чеховская генеалогия в этом случае несомненна. В статье много верных и точных наблюдений, но выводы?! Видеть в стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru Чехове только "критика клишированной, окостенелой, футлярной культуры эпохи заката Российской империи" (с.187)??? Эпохи, конечно, влияют на писателей, но кто будет спорить, что Шекспир шире своей эпохи. Чехов, надеюсь, тоже.

Статья С.Н.Бочаровой "Повесть В.Г.Короленко "Не страшное" и рассказы А.П.Чехова 90 х годов" не претендует на столь глубокое постижение связи времен, но ее анализ темы абсурда в творчестве двух писателей вполне корректен. С.В.Евдокимова в работе, посвященной проблеме дискурса в рассказе Чехова "Несчастье", убедительно доказывает зависимость этого рассказа от романа Л.Н.Толстого "Анна Каренина". Опора на контекст, метод "медленного чтения", микроанализ - фирменный почерк многих молодых исследователей: А.Д.Степанова, И Су Не, Р.Е.Лапушина, Д.Хааса. А статью Степанова "Иванов": мир без альтернативы" я бы счел образцом научной строгости и точности. Это как раз тот случай, когда вывод не вербализован, он естественным образом вытекает из поиска "закономерности сцепления элементарных сюжетных единиц в чеховской пьесе" (с.58).

Увы, этого не скажешь, например, о статье О.В.Шалыгиной "Развитие идеи времени от А.П.Чехова к А.Белому". Постановка проблемы не вызывает возражения, но в рамках статьи, как мне кажется, не удалось соединить раннего Чехова (художника) с поздним А.Белым (теоретиком).

А.М.Ранчин делает выводы, опираясь на рассказы "Черный монах", "Святою ночью", "Архиерей". Однако название его статьи ("Образы священнослужителей у Чехова") предполагает более широкий охват текстов. К тому же Черный монах - порождение больной фантазии Коврина, это не "образ священнослужителя" в точном смысле слова. Молодой исследователь обильно цитирует западных ученых, хотя название статьи (опять-таки) предполагает знакомство с работами А.Измайлова, М.Степанова, И.Гладкова, М.Каллаш и многих других, писавших о чеховских героях- священнослужителях.

И.Е.Есаулов ищет в пространственной организации рассказа "Студент" православную традицию и, естественно, находит ее, хотя в "топосе пути" и "топосе огня" при желании можно найти любую, даже самую экзотическую, традицию.

Тем не менее, еще раз повторимся, теоретический уровень сборника очень высок. И только один факт вызывает легкое недоумение: многие статьи уже были опубликованы раньше (И.Е.Есаулов, С.Евдокимова, М.О.Горячева (частично), А.К.Жолковский, Р.Е.Лапушин). Сей факт заслуживает упоминания хотя бы в сноске. Но оставим его на совести редактора.

А.Собенников (Иркутск) John Coope. Doctor Chekhov: A Study in Literature and Medicine.

[Джон Кyп. Доктор Чехов: исследование в области литературы и медицины].

Chale, Isle of Wight: Cross Publishing, 1997. 159 pp.

Доктор Джон Кyп, врач из г. Боллингтона, Чешир, горячо любящий Чехова, но не владеющий русским языком, опубликовал изящно оформленную монографию Доктор Чехов:

исследование в области литературы и медицины. Работа хорошо продумана и ясно изложена.

Отдельные главы посвящены таким темам, как "Сахалин", "Толстой против науки", "Земской врач", "Астров и Kо: чеховские врачи" и "Туберкулез легких". Исследуя, как "занятие врачебной практикой" нашло отражение в творчестве Чехова (с. 9), д-р Кyп также предлагает полезные сведения из истории медицинской науки (например, с. 17, 38, 43, 86 87, 107, 126).

В главе "Психические болезни" дан тонкий анализ пьесы "Иванов" и таких произведений, как "Дуэль", "Припадок", "Случай из практики", "Палата № 6" и "Черный монах". Говоря об "Иванове", Кyп замечает: "С точки зрения современной психиатрической практики, Иванов представляет собой типичный случай эндогенной депрессии" (с. 37).

"Люди, страдающие меланхолией и депрессией, – частые герои произведений Чехова. … Это показывает, как хорошо он понимал весь спектр депрессивного поведения и реакцию врачей, имеющих дело с такими пациентами. Особенно он подчеркивает опасность "поспешных выводов", морализирования и прописывания готовых рецептов, – черты, и стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru сегодня до конца не изжитые в нашем профессиональном подходе к лечению депрессии" (с.

39, 42).

Приятно приветствовать книгу о Чехове, написанную врачом, за которым стоит преимущество опыта практической работы и теоретических знаний. Но нужно отметить, что в целом этому разностороннему, заслуживающему внимания исследованию не достает глубины и определенности. Несмотря на то, что д-р Кyп пользовался англоязычными и переводными русскими источниками, несомненным препятствием явилось его незнакомство с русскими фамилиями, географическими названиями и историей.

Помимо опечаток в английском тексте, в его работе довольно часто встречаются искаженные русские слова. Так, вместо Melikhova (passim), Kuzetsky (с. 8, 158), dashas (с.

11), Mireskovsky (с. 48), Gregorovitch (с. 49), Tagenroch (с. 56), Iralki (с. 66), Varonyezh (с.

97), Lopashnaya (с. 98) и Lopasnaya (с. 111), Telepkina Kupernik (с. 111), Schleglov (с. 141), Nemirovitch Dashenko (с. 142) – применяя ту же транскрипционную систему – должно быть Melikhovo, Kuznetsky, dachas, Merezhkovsky, Grigorovitch, Taganrog, Irakli, Voronyezh, Lopasnya, S[h]chepkina-Kupernik, S[h]cheglov, Nemirovitch-Danchenko.

Есть различные фактические ошибки. Так, вместо "Николай II" должно быть "Александр II" (с. 14, 101);

вместо "в предыдущем году" должно быть "тремя годами раньше" (с. 18);

"Союз Советских Социалистических республик" (sic) на карте – анахронизм (с. 56);

фотографии на с. 62 и 63 сделаны не Чеховым;

вместо "1887 год" должно быть "1897 год" (с.

120);

Николай не был "младшим братом Антона" (с. 134);

"Ольга и Мария" жили еще двадцать лет после "тридцатых годов" (с. 159). По воспоминаниям Ольги Книппер, профессор Эвальд, осмотрев Чехова, просто пожал плечами и молча вышел, а не "сказал что-то тактичное умирающему русскому писателю" (с. 155). Такие ошибки и неточности серьезно снижают ценность этой заслуживающей внимания работы.

Гордон МакВэй (Бристоль, Англия) Philip Callow. Chekhov: The Hidden Ground.

[Филип Кэлоу. Чехов: неизвестная территория].

London, Constable, 1998. xiv + 428 pp.

Автор утверждает, что "эта книга, в первую очередь, - биография, а не литературная критика", несмотря на то, что "новые подходы в ней почерпнуты как из произведений Чехова, так и из других источников" (с. xiii). Используя терминологию Филипа Кэлоу, мы и будем рассматривать данное исследование как "в первую очередь, биографию".

Компетентно и методично изложенное жизнеописание Чехова периодически перемежается психологическими оценками. С одной стороны, Чехов был "общительным" (с.

120), "всегда дружелюбным и гостеприимным" (с. 225), проявляющим "исключительную скромность и неэгоистичность, – черты, делавшие его таким легким в общении" (с. 269).

Однако в то же время он "упорно держался в стороне и был скрытным" (с. xiv), "удивительно отстраненным и застенчивым" (с. 15);

всю жизнь его отличала "необычайная упорная сдержанность" (с. 11). (Интересно, почему застенчивость и сдержанность называются не естественными и вполне рядовыми качествами, а "необычайными"?) За "внешностью Христа" (с. 53) и "почти женской чувствительностью" (с. 55) стояли "железная воля" (с. 50), "что-то холодное и непреклонное" (с. 32), "внутреннее одиночество" (с. 118) и "страх перед обязательствами" (с. 211). Чехов практически никогда не показывал свои чувства (с. 125);

его "сдержанность в отношениях с противоположным полом" (с. 212, 337) проявлялась в "глубоко амбивалентном отношении к женщине" (с. 131), боязни слишком прочных связей и вторжения женщин в его внутренний мир. "Казалось, он был огорожен невидимой оградой" (с. 47).

Отмечая связь с сегодняшним днем, Кэлоу подчеркивает, что Чехов "поразительно современен;

он воплощает новый тип людей – неуютно чувствует себя в этом мире, но обходится без душевных излияний по поводу этого дискомфорта" (с. xiv);

он – "аутсайдер" (с. xiii, 107) и "кочевник" (с. 92, 138, 271). У Чехова была отрешенность, присущая творческой личности (с. 292) (или любому чувствительному, склонному к размышлениям стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru человеку – например, ученому или монаху?). Кэлоу также – несколько преувеличенно – заявляет: "Внутренне он был надломлен, …став заложником беспощадной работы самосознания. Тайный страх, который внушал ему мир, заставлял его уходить в себя" (с.

337). В конце концов, как практически каждый биограф Чехова, Кэлоу вынужден признать, что этот "застенчивый" и "уклончивый" (с. 370), "очень сложный" (с. 291) человек "непостижимо… ускользает от нас" (с. 404).

Большей частью интерпретация жизни и личности Чехова совпадает здесь с тем, что было написано ранее. Не будучи опытным исследователем, Кэлоу искусно излагает уже неоднократно рассказанную историю. Однако в этой работе автор руководствуется любопытным принципом. Кэлоу признается (с. 405): "Как и покойный В.С.Притчет, чья превосходная книга и побудила меня написать эту работу, я не знаю русского языка и никогда не был в России". Как следствие, Кэлоу ссылается (и полагается) на ограниченный круг англоязычных предшественников, особенно на Притчета и Рейфилда. (В индексе, не отвечающем стандартным требованиям, ссылки на эти и другие имена сведены к минимуму см. также упоминания о Гоголе и Достоевском, - а в избранной библиографии не указаны многие известные англоязычные источники). Мы не стремимся ограничить западное чеховедение узким кругом ученых, владеющих русским языком, но тем не менее возникает вопрос: может ли исследователь, который "не знает русского", собрать необходимый и оригинальный материал для полноценной биографии.

Симпатичный портрет Чехова, нарисованный Кэлоу, воспринимается легче, чем тот, что представлен в книге Дональда Рейфилда "Антон Чехов. Жизнь" (Harper Collins, 1997)1. Но в то же время полемическая работа Рейфилда, в основе которой лежат богатые русскоязычные – как опубликованные, так и архивные – материалы, действительно написана со знанием дела и несомненно заслуживает изучения. И хотя Кэлоу (как и Притчет), руководствуясь самыми лучшими намерениями, предлагает свою эмоциональную оценку произведений Чехова, его замечания редко выходят за рамки изложения сюжета и остаются импрессионистичными и поверхностными. Автору, не владеющему русским языком, скорее подошел бы жанр художественного очерка (каким является, например, книга Дж.Б.Пристли "Антон Чехов" - International Profiles, 1970).

Бесспорная по своим выводам, легкая в чтении работа Кэлоу содержит большое количество ошибок и опечаток. Так, вместо Kovanlenko (с. 14), Mizinsk (с. 45), Abromov (с.

136), Borget (с. 137, 221), Bovgorod (с. 245), Vokol (с. 251), Vinkur (с. 269), Gladonov (с. 277, 282), Rozanova (с. 306), obvateli (с. 315), Cheputykin (с. 343, 344, 348), Perapont (с. 306), Konakov (с. 372), Takolev (с. 395), Dream (с. 413) должно быть Kovalenko, Mtsensk, Abramova, Bourget, Novgorod, Vukol, Vinokur, Gladkov, Roksanova, obyvateli, Chebutykin, Ferapont, Kondakov, Yakovlev, Drama. В 1895 году Льву Толстому было шестьдесят семь, а не семьдесят семь лет (с. 242);

Ольга Книппер не была младше Чехова на "одиннадцать лет" (с.

293). На странице 171, строки 3-5, дан неверный перевод. В индексе во второй ссылке на Михаила Чехова вместо "брат" должно быть "двоюродный брат" (с. 420), а примечание "Lvovich, Lev" (с. 424) относится к Льву Львовичу Толстому.

Гордон МакВэй (Бристоль, Англия) Проблемы изучения русской и зарубежной литературы.

Таганрог, 1999. 210с.

Особое место в сборнике, вышедшем на родине писателя, занимают статьи, посвященные изучению его творчества.

Две из них – ""Загадочное" произведение А.П.Чехова" А.Крошкина и "Рассказ А.П.Чехова "Счастье". Ассоциативный фон" Е.Секачевой - обращаются к чеховскому рассказу "Счастье" и, во многом споря друг с другом, показывают разность подходов к изучению столь непростого произведения. А.Крошкин выделил в рассказе две существенные проблемы, вокруг которых развиваются его размышления: проблема основной темы рассказа и Рецензию на эту книгу Д.Рейфилда см. в "Чеховском вестнике", № 2 (1998).

стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru проблема авторского соотнесения жизни города и жизни степных людей. Мотив поиска клада и есть центральная мысль рассказа "Счастье", утверждает автор статьи и обращается за доказательствами к внешнему, событийному ряду рассказа, не пытаясь раскрыть и наполнить это явно метафорическое понятие чеховской поэтики иным – философским смыслом. Решая вторую проблему, автор изучает смысловое соотнесение понятий "город, прогресс" и "природа, сельский человек". На наш взгляд, А.Крошкин далек от верного видения это антитезы. Он склонен считать, что в чеховском понимании - в городе не просто другая жизнь, но, в отличие от степной, это жизнь мыслящих людей, полная смысла и движения, жизнь, в которой достижимо счастье. Однако природа в поэтике Чехова - не просто мир безразличия и стагнации, но значимая философская категория и живой сложный организм, живущий и развивающийся по своим законам. Не учитывает А. Крошкин и развитие конфликта внутри антитезы "город – природа" в дальнейшем творчестве Чехова.

Исследование Е.Секачевой обращено к ветхозаветным и славянским символам, которыми наполнен рассказ, что, безусловно, и дает возможность раскрыть философский подтекст этого произведения, который, по словам Ал.П.Чехова, "производит сильное впечатление". Автор работы выделяет несколько смыслообразующих символических единиц, среди которых "дорога", "пастухи", "клад", "дорога к счастью". Тонко интерпретируя текстовой материал рассказа, проводя этимологический анализ-сравнение слов "Бог", "небо", "Свет", автор статьи считает, что в чеховском рассказе в скрытой форме показывается и содержание, и направление "дороги к счастью": "путь был предложен с древнейших времен, именно о нем было сказано в Писании".

Последующие три "чеховские" статьи, хотя и посвящены изучению различных проблем, но объединены одной существенной тенденцией: в каждой из них, в связи с той или иной темой, автор статьи прикасается к современному для Чехова пласту культуры, таким образом отчасти реконструируя (во многом непроизвольно) чеховское понимание и оценку определенных событий и личностей. Так, В.Д.Седегов ("Об одном из средств поэтики А.П.Чехова"), обращаясь к категории времени в чеховской поэтике, рассматривает его сложные формы в рассказе " Скучная история". Они представлены и прямым указанием на время, и опосредованно – упоминанием определенных имен и тенденций. Таким образом, В.Д.Седегов рассматривает категорию времени не только как элемент хронотопа, но как своеобразный ключ к расшифровке и уточнению многих затекстовых событий, важных не только для характеристики героев, но во многих случаях для прояснения мировоззренческих позиций Чехова–художника.

Статья Г.И.Тамарли называется " От склада души к типу творческой личности" и имеет подзаголовок "К психологии творческой личности". Автор подчеркивает, что у Чехова были довольно обширные "личные, деловые, творческие контакты с людьми самых разных сословий, профессий, духовных наклонностей. Особый интерес с точки зрения психологии творчества, безусловно, вызывают взаимоотношения Чехова с людьми искусства, которые не могли не повлиять на особый склад чеховской души. Автор статьи выявляет своеобразный тип эстетического мышления Чехова, который она определяет как синтетический. Это вывод позволяет говорить о том, что пьесы Чехова представляют собой синтез искусств и являются новой формой драмы, в которой воплощается динамическая картина жизни.

Работа Л.П.Перебайловой, сделанная в жанре "постановки вопроса", называется "А.П.Чехов и русская философская мысль конца 19 – начала 20 века" и является попыткой рассмотреть отношение Чехова к одному из общественно–философских явлений его времени – Религиозно-философскому обществу. Автор статьи показывает, что взаимоотношения Чехова с представителями первой волны русского идеализма развивалась неоднозначно. С одной стороны, он испытывал несомненный интерес к формировавшемуся в конце 80 – начале 90 годов религиозно-философскому течению в русской общественной мысли. Но, с другой стороны, Чехов крайне негативно отнесся к созданию Религиозного Общества, не принимая многих его программных статей. Чехов увидел в позиции Религиозного общества угрозу личности, свободе ее выбора. Оторванность от реальности и официальное покровительство, считает автор статьи, и лежали в основе неприятия Чеховым деятельности Общества. Однако автор статьи делает существенную оговорку: "Комментировать позицию стр. Чеховский вестник №6 www.antonchekhov.ru Чехова возможно только при сопоставлении ее с содержанием деятельности Религиозно– философского общества". Очевидно, такое сопоставление будет предпринято в дальнейшем.

Л.Мартынова ПРО "ЭТО", НО И ПРО ДРУГОЕ ТОЖЕ.

Рынкевич В.П. Ранние сумерки: Роман. Коммент. Т.Ю.Буйновой. М., 1998. 458с.

Название будущей рецензии родилось, как часто бывает, случайно - из выхваченной в мгновение ока фразы : "Он желал сейчас же увести ее в номера на Малую Дмитровку и сделать это". Он - Чехов. Она - в предыдущем абзаце вызвавшая в нем своей "здоровой милой невинностью" "острое сложное чувство", в котором соединялись "неясная щемящая жалость к ее чудесному неопытному телу", "жесткое сознание своего мужского долга, требующего совершить над ней известное насилие, которого она боится и жаждет" и "возникшее вдруг могучее желание", – Лика Мизинова.



Pages:   || 2 | 3 |
 



Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.