авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 16 |
-- [ Страница 1 ] --

КУЛЬТУРНАЯ ДИАСПОРА НАРОДОВ КАВКАЗА: ГЕНЕЗИС. ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ.

Материалы международной научной конференции. Черкесск, 14—19 октября 1991 года. ISBN 5-

85183-001-8

В.книге

исследуется актуальная проблема культурной диаспоры на широком фольклорном,

литературном, историко-этнографическом и языковом материалах. География исследования не

ограничена Кавказом. Представлены статьи по русской, белорусской, украинской диаспоре, а

также работы, посвященные историко-культурному развитию народов на родовой территории. Все это в целом, по замыслу авторов, позволяет наметить принципы осмысления сложнейшего спектра вопросов, связанных с целостностью национального культурного.развития.

Редколлетя не разделяет некоторых взглядов, высказанных авторами, но они имеют право на дискуссионную точку зрения к форме Свободного диалога.

В состав публикуемых материалов конференции впервые включена библиография •Зарубежная критика и литературоведение о многонациональной литературе совет ского периода (1985—1987 гг.)»., Книга предназначена для ученых-гуманитариев, а также для широкого крута читателей.

Редакционная коллегия: Н. С. надъярных. л. А. Бохизова (ответственные редакторы), Г. Г.

Гамзатов. Г. И. Ломидзс, М. И. Меретуков. А. В. Шишканова. P. X. Темирова. А. И. Сикалиев, М.

М. Векижев. А. А. Схаляхо. А. X. Карданова.

© Каркчасво-Черкссский научно ISBN 5-85183-001- исследовательский И HC III т у I истории, филологии и экономики Надъярных Н. С. л. ф.

н., профессор (г.

Москва) ДИАСПОРА В ПОТОКЕ ВРЕМЕНИ В калейдоскопически меняющейся реальности сегодня по-особом у ощущается напряженный пульс диаспоры, по-особому открывается смысл и ритм наших взаимностей.

Но что же такое диаспора? Литературная диаспора, о которой в последнее время так много и так по-разному говорится? Очередная мода на обретшую права гласности острую проблему или глубинное явление культуры, существовавшее и существующее вне зависимости от конъюнктурных экзерциций? И где точки соприкосновений диаспоры, а может, и того больше;

в чем се сопряженность с литературой, развивающейся на исторической родине, без которой (со-. пряженности) представления о целостности национального ядра культуры остаются весьма приблизительными?

Здесь огромное множество тесно связанных между собой моментов. Но очевидно одно: проблематика диаспоры по-настоящему раскрывается лишь в потоке времени. Дело не только в различении содержания ее, как не совсем точно говорят, волн: волна первая, волна вторая, волна третья..., хотя само по себе такое различение тоже важно. Ведь количество волн и их очередность в разных литературах не всегда и не во всем совпадают. К тому же и границы между волнами в некоторых случаях ока зываются размытыми.

(Взять хотя бы. к примеру, «Нью-Йоркскую группу украинских поэтов »

послевоенного времени, которая объединяет несколько литературных поколений, в том числе и представителей литературы довоенного периода:

Э. Андриевская, Б. Бойчук, Б. Рубчак, Ю. Тарнавский и др.). 1 Суть задачи в том, чтобы каждый раз находить диаспоре точный временной контекст.

Проблематику диаспоры, се содержание и характер на изломах истории и в повседневности всегда во многом определял вектор времени. Не говорим уже о пространственном факторе, о той среде — культурной и географической, в которой бытует диаспора,— ее роль очевидна.

Диаспора буквально взрывчата вопросами-проблемами, начиная с проблемы летоисчисления национального художественного созна ния и кончая определением доминанты писательской личности в национальном потенциале культуры. Было бы странно полагать, что подобные вопросы на одной диаспоре и замыкаются. Большинство из них составляет неотъемлемую часть обшей культурологической актуальной проблематики и только неотрывно от нес могут так или иначе прочитываться.

При таком подходе на передний план, пожалуй, для нас, в частности, выдвинется проблема нового взгляда на литературную действительность.

Нынче у всех на виду пересмотр коренных, как казалось в недавнем прошлом, оценок и понятий. О новом взгляде на литературу в критике заспорили буквально с первых дней перестройки. Суетность и нестабильность коснулась и литературоведения, хотя его никак не заподозришь в склонности к «агрессии актуалий». Оно тоже сложно пробивается к истине в се новом понимании, отвергнувшем монополизм и стереотипность суждений. Меняется наше представление об объеме и характере литературного процесса, широким потоком хлынули новые, забытые и отторгнутые имена и факты, в том числе и из литературной диаспоры, требующие осмысления. Вот как, к примеру, судят некоторые критики о текущем литературном процессе: «Это зрелище, способное свести с ума систематика и классификатора: ширится смута, бурно идет идейное и эстетическое самоопределение и размежевание, сосуществуют в одном контексте разные литературные эпохи, возвращаются отлученные классики, дебютируют пятидесятилетние авангардисты»2.

Увидено тут почти все верно, за исключением одного: ну, зачем, спрашивается, сходить с ума? И доколе вообще мы будем пугать друг друга апокалиптическими видениями? Не пора ли перестать ужасаться, а в меру профессиональных возможностей выйти на какие-то рубежи? Тем более, что назревшая радикализация научной мысли должна предусматривать и чувство меры, которое в числе прочего предусматривает также сохранение всего ценного, что на коплено предыдущим опытом. Историческая динамика возникает не только из оппозиции к прошлому, но и благодаря преемственности с ним. С ликвидаторской лихостью не преобразуешь методологию, в объективе которой многострадальный литературный процесс, изрядно нынче «расстроенный», да и в прошлом своем нуждающийся в существенном перечтении, сети воспользоваться термином М. Л. Гаспарова.

В перечтении, основанном на достижениях современной филологии с учетом широкого историко-культурного, этно-генетического и географического контекста нуждаются некоторые литературные этапы, деятельность диаспоры в каждой национальной литературе может внести корректив в периодизацию, требуют новых оценок многие писательские имена, произведения и многое в самих произведениях, вплоть до отдельных мотивов, тем, образов и источников — мифологических, фольклорных и классических. В этой части приоритет на сегодняшний день по преимуществу не за нашей специальностью, а за историками, этнографами, историками философии. Вот берёт, к примеру, Василий Горан образ нити, мотив прядения и, поместив его в широкий историко культурный контекст, открывает удивительные связи. Носителями мотива оказываются не только индоевропейские народы, но и народы, чрезвычайно далекие от них в этно-генстическом, историко-культурном и географическом отношениях. Это дагомейцы, которые живут в Южном и Центральном Бенине (Экваториальная Африка), это эвенки, долганы и нганасаны, живущие на Среднесибирском плоскогорье и на Таймырском полуострове. Эвенки, скажем, представляли судьбу как невидимую нить, идущую от головы человека в верхний мир, к верховному божеству (в долганском мифе — к верхней душе);

у эвенков и долган, так же, как в греческой, римской, германо-скандинавской и других мифологиях, разрыв нити означал смерть и т. д. Воззрения эти возникали независимо друг от друга, в разных и далеких друг от друга культурах. Но, имея свои корни, каждая из них прочерчивает существенные общечеловеческие закономерности и традиции мировой духовной культуры, внося свой вклад в концепцию судьбы, предвосхитившую познание таких важнейших категорий, как категория закона, необходимости и случайности. «А ведь генезис категорий закона, необходимости и случайности,— пишет В.

Горан,— это важнейший аспект такого революционного сдвига в истории познания, приравнять который по глубине и по значимости просто не к чему, ибо речь идет о возникновении философии и наук

и». Не так давно в одном из своих выступлений Сергей Залыгин высказался, против диктата истории при рассмотрении литературы, оставляя за историей ее законное право фактологической проверки художественного произведения.

Это действительно се законное право на испытание достоверности созданного художником. Но нас в данном случае заботит иное: поиски новых исследовательских подходов к взаимозависимости истории и литературного процесса, без которых (зависимостей) само понятие литературного процесса научно не реализуется. Эти подходы, как думается, должны основываться на исторически-целостном взгляде на национальную культуру, взятую в широком контексте духовной культуры нации, с учетом культурно-исторических сопредельных с ним пространств, и, разумеется, в первую очередь, пространства культурной диаспоры.

Этот принцип в моем представлении достаточно гибок. Он исходит не из примата истории и ее «регулирующей» роли в развитии национальной литературы. Он предполагает познание исторически полного объема литературного процесса, естественно, на уровне аксиологическом, в движущемся контексте духовной культуры нации, включающем все этапы ее духовного развития, начиная с самых ранних, архаических стадий, вплоть до предыстории формирования художественного сознания и истоков народной культуры, «традиционного мировоззрения, которое является стержнем духовной культуры этноса». Хотелось бы акцентировать этот момент еще и потому, что ранние стадии развития традиционной культуры народа не всегда принимаются во внимание при генезисе национальной литературы. Между тем «складывавшееся веками, вобравшее опыт многих поколений мироощущение каждого народа заключает в себе целую гамму этнически окрашенных переживаний, без которых невозможен поиск человеком своего места в мире. Именно в миро восприятии находит своеобразное отражение система моральных ценностей и поведенческих стереотипов, присущая тому или иному обществу». Исторически-целостный взгляд на национальную литературу не отъемлем также от характеристик социально-общественного становления нации, от ее языковых реалий, религиозного миросозерцания и ряда других факторов, в том числе психо-физического свойства. Насколько глубоко укоренены в диаспоре эти изначальные факторы, настолько можно судить и о ее национально-культурном потенциале.

Итак, сохраняя, по недавнему выражению акад. Д. С. Лихачева, «традиции научной школы», и помня, по его же словам, что именно прошлое культуры живет в ее настоящем, серьезная коррекция при перечтении литературных явлений должна сочетаться с не менее серьезной осмотрительностью. Важно не обойти вниманием наш понятийный аппарат, вглядеться в само понятие национальной ли тературы, а если речь идет о литературном процессе, то во всю систему понятий, связанных с представлениями об истоках данной литературы, о се летоисчислении. У нас отсутствует точная систематика отечественных литератур, нет концептуальных данных об исконно историческом отсчете каждой. Бесконечно зыбким кажется взгляд на возрастную шкал у некоторых литератур,— их истоки без достаточной аргументации отодвигаются то в глубь веков, то приближаются чуть ли не к современности. Расплывчат и достаточно живуч термин «младописьменные литературы», впрочем, как и его дежурный аналог:

«молодые литературы» (если молодые, то с какого и до какого времени?).

Всему этому мы обязаны отсутствием типологии этнических компонентов культуры,.культурологической типологии регионов и этнических сообществ,— с познанием культурной диаспоры открываются немалые возможности в восполнении и этих пробелов.

•Есть еще один примечательный момент. В поиске новых научных измерений отчетливо наметился особый интерес к национальной классике в общем русле возрожденческих процессов. На примере современного прочтения наследия Франтишека Скорины, белорусского ученого-гуманиста, первопечатника, просветителя, писателя, переводчика, издателя первых восточно-славянских книг, видишь конструктивность нового взгляда на национальную классику, согласно которому она выводила национальную культуру в мир общечеловеческих интересов, утверждала непрерывность мирового ду ховного прогресса, одновременно играя непревзойденную роль в консолидации своего этноса. Возможно, этот факт привлекает внимание ешс и потому, что имеются примеры иного свойства, когда в поисках новых оценок крупнейших национальных художников слова допускается, если можно так сказать, тон непочтительного куража, перемежающегося политическими упреками.

В лице таких деятелей, как Скорина, мы имеем дело с личностями ключевыми в национальном культурном процессе, с личностями универсальными по масштабу таланта и по совершенному ими подвигу в истории национальной культуры. И невольно возникает вопрос: почему это характернейшее для наших отечественных литератур (культур) явление постепенно пошло на убыль, а нынче и совсем исчезло? Ведь такие — заглавные — личности были в прошлом в большинстве наших культур, диапазон действия их необычайно широк, достаточно хотя бы вспомнить северокавказских просветителей. Адыгов: Султана Крым Гирея Инатова, Адиль-Гирея Кешсва, Измаила Атажукина, Шору Ногмова, Хан-Гирся, Казы Гирся, Омара Берсея. Талиба Кашсжсва, Паго Тамбисва;

осетин: Аксо Колиева,' Инала Канукова, Иналуко Тхостова, крупнейшего поэта-классика Коста Хстагурова,— он тоже в этом ряду;

чеченцев и ингушей: Чаха Ахриева, Умалата Ладасва, А.-Г. Долгиева, Ивана Цискарова, балкарца Султан-Бека Абаева и многих-многих других;

перечислить все имена просто невозможно, явление это поистине характерологическое для нашей культуры.

Объяснение некоторых причин утраты этой ценнейшей традиции, сформировавшейся из первостепенных нужд нации, народа, я нашла отчасти в одной из последних публикаций Чингиза Айтматова.^ Не со всеми из его рассуждений можно согласиться, но зерно здравой мысли в них, кажется, есть. «Не о нации думают, а о своем национальном имени»,— говорит Айтматов о той части интеллигенции (правда, он говорит обо всей нашей интеллигенции, и именно здесь с ним трудно согласиться),— и все же, прочитаем так, скорректировав: о той части интеллигенции, «которая озабочена не столько творчеством, сколько сотворением собственного имиджа на волне бескрайнего национализма.

Возникают конфликты не только межнациональные, но внутри самих наций идет раздробление, распад на родоплсменные и даже гео графические части. Все это ведет, помимо прочего, к искаженном у пониманию соотношений личности и нации — не личность важна, не ее способности, не се интеллектуальные, профессиональные, нравственные качества и служение общенациональным интересам, а се местонахождение в родовой и топонимической иерархии. Такой подход не может не влиять и на государственные дела в наших суверенных республиках». Айтматов, опять-таки, свя зываст последний момент лишь с Туркестанским регионом, но мысль его, как думается, шире, ибо. как он пишет дальше, «путь нации не в местнических ажитациях, на что уходят сейчас все силы, особенно молодежи, а в способности совершенствоваться, взаимодействовать как полноценный исторический элемент, как цивилизованная этническая общность с окружающим миром в процессе глобального развития человечества. Когда же нация увязает в собственной «мелкопоместной»

суете, она остается в стороне от этого мирового движения».

Чувство национальной исторической полноценности, этнической общности нации намного усилится в своей цивилизационной функции, если будут найдены адекватные оценки вклада в национальную культуру крупнейших деятелей диаспоры, когда будет познана их универсальная способность создавать истинные культурные ценности, когда будет научно оценен феномен этого «первичного движения», по словам Л.

Толстого, которое он трактовал как фактор «творческого движения жизни».

Культурный потенциал длительное время формировался в нашей стране в условиях его недооценки в общественном развитии. В сознании достаточно прочно утвердилось представление о «вторич-ности»

духовной культуры по сравнению с другими сферами бытия. В нынешних условиях коренным образом меняются критерии оценок национальных культур. Народы бывшего СССР получили возможность заново оценить свою историю и свое культурное наследие, осмыслить пути взаимных сближений и основы своей национальной самобытности, своей субъектности в мире, целостности своей национальной культуры.

И здесь-то сразу и возникает вопрос, который представляется одним из ключевых при обращении к совершенно теоретически неосмысленной проблематике диаспоры: можно ли считать единой национальной литературой ту, что развивается на родовой исторической территории и в диаспоре, или это два ее разных потока? А если верно последнее, то где точки их соприкосновений и расхождений?

Попробуем поразмыслить об этом, не исключая полемического аспекта.

На самой постановке вопроса: единая или два потока — лежит, как мне кажется, налет категоризма. отпечаток ущербной многолетней нашей привычки мыслить соответственно жёсткому клише: да-да, нст-нст.

Подход же должен быть гибким, подвижным, избирательным, соответствующим временным и, как было вначале сказано, пространственно-географическим координатам. Безусловно, что-то в диаспоре является частью национальной литературы, а что-то естественно за многие годы и в какой-то другой своей части (частях) вошло в культуру того народа, в которую влилась диаспора или — этимологически точнее будет сказать так: в которой народ, се представляющий, рассеялся*. Есть и такие случаи, когда представитель диаспоры становится представителем двух национальных культур. Как считает, например, американский литературовед Ольга Матич, таким феноменом двуязычного носителя двух и, как она говорит, «больше культур», «успешно совместившего и прославившегося в обеих культурах»

— русской и американской — является Владимир Набоков. 6 «Эмиграция в литературном отношении,— считает Ольга Матич,— имеет свои преимущества. Она обогащает писателя новым, говоря по-формалистски, отстраненным углом зрения на мир. Создается эффект двойной экспозиции.

В случае с Набоковым это означало наложение американских реалий и анг лийского языка на русский язык и культуру». 7 Есть в этом, конечно, некоторый резон,— и все же не все так «просто». О том, как проходило это «наложение», если о нем вообще можно в данном, случае говорить, лучше послушать самого В. Набокова. В предисловии к русскому изданию романа «Другие берега» он показывает те поистине непреодолимые препятствия, которые встали перед ним, когда он в 1940 году решил перейти со своего, как он пишет, «основного русского языка» на английский. В течение пятнадцати с лишком лет перед этим он писал по-русски и «наложил собственный отпечаток на свое орудие, своего посредника». И теперь возникли «чудовищные трудности предстоящего перевоплощения», которые не преодолелись даже тогда, когда писатель взялся за «безумное дело перевода» «Других берегов» с английского на русский.

И Набоков принимает решение создать новую, русскую версию или редакцию романа, написав его сызнова по-русски. В итоге получилось во многом новое произведение, которое, по словам автора, «относится к английскому тексту, как прописные буквы к * Попутно о термине.

Открывая в журнале «Слово и время» (Слово 1 чае. 1991. № 10) рубрику «Диаспора». В. Дончик обращает ннимание на существующую на Украине вокруг слова «диаспора» полемику. Некоторые (например. Л. Левада);

как замечает он, еще и сегодня ищут в нем, применяя «классовую методику», «двойное дно», чуть ли не политическую крамолу, «скрытый подтекст», видя в нем ни мало ни МНОГО идеологический маскировочный термин, который, мол, не надо «прививать нашему лексикону» («Советская Украина». 1990. 3 июня).

«Но,— пишет Доичик.— нет ничего более тщетного и бесплодного, чем терминологические дебаты, чем стремление подгонять, проверять термин, приобретший распространение и семантическое расширение, под первоначальное, причем какое-то одно значение слова» (имеется в виду толкование слова «диаспора» в одном из наших словарей: «рассеяние по разным странам народа, изгнанного завоевателями за пределы родины», на которое указывает А. Левада.— II. Н.). «К тому же,— добавляет В. Дончик,— существует и понятие полисемии... слово со временем изменяет, расширяет свое содержание и лексические функции»,— и с этим нельзя не согласиться. (Слово 1 час, 1991. N9 10. с. 22).

курсиву или как относится к стилизованному профилю в упор глядящее лицо». Это весьма существенное свидетельство — штрих, предостерегающий от прямолинейности суждений в отношении крупных творческих личностей. Чтобы судить о диаспоре, о ее содержании (в частности, о стремлении к национальной консолидации, к сохранению этнической аутентичности, в особенности — языка, о возможностях популяризировать родную культуру и т. д.).— чтобы судить обо всех этих вещах как в целом, так и об отдельных ее представителях, необходимо обладать самыми точными знаниями о времени и пространстве, в которых диаспора бытует и, конечно же, об особенностях художественного дара писателя, об этой тончайшей из материй, если о ней конкретно идет речь.

В настоящее время весьма остро дебатируется проблема забло кированное^, замкнутости национальной культуры. Эта проблема тоже одна из осевых, из тех, что справедливо числятся в культурологии по ведомству глобальных;

так или иначе она имеет касательство и к проблеме диаспоры.

На международной конференции, посвященной 120-летию со дня рождения Леси Украинки, которая недавно прошла в Луцке, Лина Костенко сказала: «Страшная и мало изученная трагедия замкнутых культур все еще проходит мимо сознания человечества. Все еще не привлекает внимания выдающихся умов, которые могли бы объяснить это явление миру, и мир услышал бы их. Взять хотя бы философов,— при всем благородстве их помыслов, при всем диапазоне их интересов, они не принимали во внимание славянский мир. Украину и вовсе не видели,— в поле их зрения попадали государственные нации, или нации, судьбы которых имели мировой резонанс». Сказанное касается, естественно, не только Украины. Таково положение вещей в отношении многих культур. И обращение к культурной диаспоре, безусловно, расширит общекультурные обще гуманистические перспективы. Разомкнуться в мир, проложив мосты к диаспоре на самых разных уровнях — от теоретического, позна вательного до непосредственно-контактного — это значит тем самым во многом освободить некоторые наши народы от таких комплексов, как культурная недостаточность, как ограниченность национального культурного потенциала, как суженность культурного мировидсния, замкнутость культурного сознания и, что не менее важно, восста новить в каждом отдельном случае то, что я бы назвала национальным кодом взаимопонимания. Кстати, на характерном примере Украины видно, как этот код в зависимости от обстоятельств, среды и времени то сохранялся, то утрачивался, а также то, как он восстанавливается теперь.

Несколько фактов. На Украине существуют самые широкие связи с диаспорой США, Канады, Австралии, Бразилии, Аргентины, причем в самых разных плоскостях — научных, издательских, культурных и т. д.

И, несмотря на это, есть факты иного рода. Скажем, эмиграция в Швецию украинцев чуть ли не самая давняя, но и до сего времени об украинской культурной диаспоре в этой стране почти ничего не известно. Низким уровнем репрезентации украинистики (в этом повинны как «родовая»

культура, так и диаспора) отличаются Италия и другие страны Западной Европы, а также Восточной. Маленькая Швейцария, которая, как известно, никогда не была изолирована от большого мира, в разные периоды новой истории не раз была ареной политической и культурной деятельности украинских эмигрантов, но страницы эти тоже полураскрыты, хотя в Женеве длительное время жил Драгоманов, в 1878—82 гг. он вместе с Павлыком и Сергеем Подолинским издавал широко известную «Громаду», был редактором «Вольного слова», органа российской демократии. Здесь выходила газета «Борьба» (Боротьба),— и т. д.— фактов огромное множество, в том числе касающихся деятельности украинских музыкантов и художников, которые, кстати, и нынче работают в диаспоре, но сведения о них более скудны и не систематизированы. Налаживая связи с культурной диаспорой, мы, между прочем, тем самым сможем позаботиться через ее посредничество и о возможно более эффективном своем культурном «присутствии» в мире.

Весьма часто употребляются рядом понятия: «эмиграция» и «ди аспора». Это тоже одна из существующих проблем,— различение и сопряженность этих понятий. Акад. В. Русановский, например, под диаспорой понимает «оседлое население определенной национальности как составную часть тех народов, среди которых это население живет». Не все принимают понятие диаспоры применительно, в частности, к украинцам. Опираясь на советские справочники, некоторые, как можно было видеть, излишне политизируют это понятие, В. Русановский, не соглашаясь с такой позицией, ссылается на остроумное высказывание акад. Емельяна Прицака (США), который говорит так: эмиграция сидит на чемоданах и ожидает изменения ситуации, диаспора живет дома.

Действительно, часть украинцев, которая живет за пределами нынешней Украины, никогда никуда не имигрировала. (Например, Пряшсвскис русины-украинцы, живущие в Перемишлс). Есть и другие грани диаспоры, если вспомнить, допустим, хотя бы переселение в 1785 году запорожцев в Банат, на берега Тиссы, в пределы Австрийской империи на службу императору Иосифу II. Поэтому едва ли можно смешивать содержание понятий переселения, изгнания, эмиграции. Всякий раз необходимо учитывать также момент последовательности, видя в диаспоре качество определенной итоговости. 11 Таково мнение авто ритетного специалиста.

При рассмотрении проблематики диаспоры трудно обойти молчанием вопрос о так называемой внутренней диаспоре, т. с. в нашем случае — о культуре национальностей, живущих за пределами своей республики, в других республиках-государствах бывшего СССР*.

По поводу и самого понятия и проблемы внутренней эмиграции имеются самые разные точки зрения. Согласно одной из них, скажем, украинская внутренняя диаспора существовала в прошлом веке, а о существовании се в настоящее время говорить якобы нет оснований.

Если судить по культурному потенциалу проживающих вне Украины украинцев — а именно культурная жизнь и выражает степень духовной силы нации — то с этим можно согласиться. Так, если на североамериканском континенте издастся 300 газет на украинском языке,— за рубежом по последним данным проживает 5 миллионов украинцев,— то в Российской Федерации или, скажем, в Казахстане, подобных изданий вообще не существует, хотя в РСФСР проживает около 5 миллионов украинцев.

Но в жизни украинской внутренней диаспоры были и совсем иные времена. В 20-е годы и вначале 30-х украинские литературные организации существовали в Москве, на Кубани, в Сибири, на Дальнем Востоке. Украинские журналы и альманахи издавались в Краснодаре, Ростовс-на-Дону, в Саратове. На Кубани дебютировал один из ведущих американских писателей украинского происхождения Василий Барка, не говорим уже о творческой деятельности на Северном Кавказе известного украинского художника Филиппа Капельгородского.

Где его родина? Говорят, хочешь узнать поэта — ступай в его страну... Страна Капельгородского очень большая и очень человечная.

Он много пишет о караногайской бедноте. С усердием историка повествует о гражданской войне на Северном Кавказе. А потом с такой же искренностью и думой обращается к Украине...

В 1903 году Ф. Капельгородский скрылся от преследований за революционную деятельность на Северном Кавказе. В нем органически живет художник и преобразователь. Бросают его в Армавирскую тюрьм у — он пишет полные гнева и протеста стихи. Сотрудничает в газете «Терек» — все силы отдает просвещению и улучшению условий жизни народностей Северного Кавказа. Семь лет проводит Капельгородский с караногайскими пастухами, вместе с ними кочуя между Терском и Кумой. Он испытывает все невзгоды кочевой жизни, но всячески стремится облегчить судьбу этого веками * Параллельно с понятием внутренней диаспоры существует и понятие внутренней эмиграции.

Внутренняя эмиграция — понятие многозначное, включающее в том числе деятельность писателей (и других представителей культуры), ушедших в вынужденное молчание у себя дома, которых заставили замолчать из-за их диссидентских взглядов или по каким-либо другим политическим мотивам. (См. об этом, например, у Г. Гачаева. Литературная газета. 17 августа г.).

нс видевшего добра народа. Вплоть до практического внедрения собственных агрономических новшеств, которыми он серьезно занялся, приобщая караногайцев к хлебопашеству. Позже в его романе «Артсзиан» (1934) появляются такие же герои,— полные энтузиазма вдохнуть жизнь в бесплодные пески. Внимательно следил за жур налистской и просветительской работой Капельгородского среди на родов Северного Кавказа В. Короленко.

Еще в 1916 году Ф. Капельгородский написал повесть «Аш хаду».

Она — о караногайском народе. Писатель идет к нему с открытым сердцем, словно бы подхватывая эстафету украинской классики, всегда сильной уважением к другим народам и нациям. И вместе с тем дает новое «озвучание» традиции. Повесть как бы намеренно замкнута «площадкой» караногайской степи: «Ах, какие здесь безграничные дали и какая глушь...» Но надо было очень накрепко связать себя с этим краем и понять его, чтобы так, как это сделано у Капельгородского. ощутить глубинную цивилизационную работу, совершающуюся за высокими барханами и холмами, которые устремились на восток и тут же отпрянули прочь от моря к моздокским равнинам и ставропольским степям. Недаром сюжет повести движут резкие контрасты, перепады и столкновения между сложившимся веками размеренным степным укладом и стремительно врывающимися в него порывами новых веяний.

...Поиск украинской Атлантиды предпринял В. Крикуненко.

Он утверждает, что она простиралась от Таганрога до Калача и Саратова, от Москвы до Краснодара (Екатсринодара) и Алма Аты, от Воронежа до Самары, от Омска до Хабаровска и Вла дивостока. 12 ' Вот только некоторые, пунктирно обозначенные координаты ук раинской диаспоры на Северном Кавказе и близлежащих к нему землях.

В 1926 г. в Ростове-на-Дону выходит украинская газета «Красное знамя»

(Чсрвоний прапор) и открывается книжный магазин Государственного издательства Украины. На протяжении 1926—28 гг. действуют украинские литературные организации на Северном Кавказе (Полтавская в станице Полтавская, «Степь» в Ростове-на-Дону, «Новая Кубань» в Краснодаре). В 1927—29 гг. в Краснодаре издается украинский общественно-педагогический журнал «Новым путем» (Новим шляхом). В 1930 г. Президиум Совета Национальностей ЦИК Союза ССР издал постановление, в котором предписывалось «в ближайшее время образовать в центрах Северного Кавказа и округах (районах) с украинским населением очаги украинской культуры... литературные объединения писателей-украинцев». В 1931 г. издательство «Северный Кавказ» издало и готовит к печати целую серию учебников для украинских школ (а их на Северном Кавказе действует в начале 30-х годов около тысячи, кроме того, 12 украинских пед. техникумов, пединститутов им. Скыпника, украинский отдел при Ро стовском коммунистическом вузе). Кафедра украинской литературы Краснодарского пединститута проводит исследования творчества ук раинских писателей Северного Кавказа. В 1931 г. в издательствах Северного Кавказа издано 149 названий украинских книг и брошюр общим тиражом около 1 млн. экземпляров. После 1933 г. картина резко меняется, украинская культурная диаспора на Северном Кавказе перестает, собственно, существовать. Но по отношению к периоду 20-х — начала 30-х годов мы с полным основанием можем говорить о се плодотворной деятельности в этих местах, и се исследователя ждут важные результаты.

*** Таковы лишь некоторые раздумья о культурной диаспоре. Ее изучение только начинается и может осуществляться совместными усилиями.

Примечания:

См. об этом подробнее в ишервью Г. Грабовича. «Лттературна Украша». 17 декабря I 987 г.

' А I с с » А. Ьесконечное вращение. Литературное обозрение. 1990, N9 7, с. 42.

I Г о р а н П. П. Древнегреческая мифолоа'ма судьбы. Новосибирск, Наука. 1990. с. 5.

Мировоззрение финно-угорских народов. Новосибирск. Наука. 1990. с. 3.

' А й т м а т о в Ч. Преодолеть себя. Литературная Газета, 1991, I I сентября.

Литературная Газета. 1988. 17 августа.

'Гам же. ' * Н а б о к о в В л а д и м и р. Собр. соч. в четырех томах, том. 4. М. Правда.

1990. с. 133. 134.

* Л1тературна Украша. 1991. 26 сентября Лпературна Украша. 1990, 13 сентября.

II См. там же.

См. Литературная газета. 1988, 17 августа.

См. Лттературна Украша. 1990 г 10 мая.

Федосеева Л. Г. л д. ф. н. (Москва) НАЦИОНАЛЬНЫЕ ДИАСПОРЫ КАК ПРЕДМЕТ ИССЛЕДОВАНИЯ В историческом формировании социальной жизни на земле на циональные диаспоры, появившиеся после образования нации, государств, давно уже являются органической частью мирового духовного сообщества.

И здесь, чтобы представить сложный путь этого движения, следует помнить, что развитие наций и общение народов было всегда связано с так называемой «емкостью» страны, определено стожившейся совокупностью самых разнообразных экономических, религиозных, психологических, политических, культурных, этнических и эстетических условий, которые составили потенциал обеспечения возникновения, развития, укрепления, распада или возрождения той или иной нации, народа. Могли пройти годы, десятилетия, века, и в какой-то миг бытия в силу ряда причин создавалось определенное стечение обстоятельств, случайностей, факторов, переходящих в такого рода момент истории страны, когда эта «емкость», образно говоря, «переполнялась» и, как уснувший вулкан выбрасывал горящую лаву из своего затухшего кратера, так страны избавлялись от излишка населения.

Создавалась обстановка вынужденного «выхода» части населения из родной страны, переселения народов в отдаленные от отчизны края. Чаще всего это оказывались представители менее экономически оснащенных и потому более ущемленных людей, но это совсем не значило, что они не могли быть духовно более богатыми, более нравственно крепкими, сохранившими свои национальные традиции.

Ситуация естественного переселения народов заключала в себе широкое понимание эмиграции как высылки, то есть выселения народов как фактора развития процесса самодвижения нации. Люди направлялись искать новые места жительства, более благоприятные, более благополучные для продолжения жизни нации в страны большей «емкости». Путеводителем часто служила устная поэзия, мифы, сказания, рассказы очевидцев. Так, например, в глубокой древности таким местом большей «емкости» стала Европа, куда устремились многие народы Азии и даже Африки.

Эмиграция — явление столь же древнее в мире, как и само существование человечества. Во многие исторические эпохи всегда происходило передвижение, расселение народов из одних земель в другие, из одной страны в иную. Порой это расселение было совсем незначительным, а иногда расширялось до таких размеров, что охватывало целые племена, разрасталось, превращалось в «пересе ление»

народов, становясь даже центром образования новых цивилизаций или же глубинного распространения старых!

Все чаще переселение стало носить частичный, индивидуальный характер, когда отдельные лица в силу разных причин уезжали, покидали свое отечество. «Эмигрант» — это лицо, которое по той или иной причине покидает свое отечество с целью остаться на чужбине, а самый акт передвижения таких лиц стал называться эмиграцией, в противоположность иммиграции, то есть вселения.

Постепенно с усилением роли политической власти и политических причин смысл понятия «эмиграция» все больше наполняется насильственным содержанием. Сначала по отношению к народам, к их культурам, когда переселяющая нация становилась хозяином положения на новых землях. Так, «передвижение», «выселение» греков и римлян стало откровенной формой колонизации, выходящей за пределы своих территорий. Но постепенно этот процесс становился средством объединения, развития культуры.

Таким образом, историческое явление эмиграции не происходило в духовном вакууме. Эволюция духовной жизни людей не знает ни одного примера культурного развития стран без международных связей. И эмиграция поэтому есть одно из действенных средств воздействия культуры одного народа на другой.

Греки и римляне, например, расселяясь по Средиземноморью, распространяли античную культуру. Этот процесс шел двумя путями: 1) путем расселения самих греков по их заморским колониям;

2) путем эллинизации местного населения. Здесь налицо три существенных момента распространения античной культуры: во-первых, эпоха колонизации (VIII—VI вв. до н. э.) — культура, разносимая греческими поселенцами, оседала по всем берегам Средиземноморского и Черного морей;

от Марселя и Кипра, от Азова до Кирснаики;

во-вторых, эпоха эллинизма (IV—III вв. до н. э.) — по маршруту, открытому македонским завоеванием Персии, когда античная культура доходит до Индии и Средней Азии;

а в-третьих,— античная культура проникла до запада и берега Атлантического океана. Границами такого передвижения античной культуры стали Рейн и Дунай на Севере, Сахара — на юге.

Но эмиграция, как носитель культуры нации могла иметь и такую судьбу, когда обычаи, традиции эмигрантов на новой культурной почве не прививались, а «замирали», оставаясь лишь «зна ками», «символами»

ушедшей культуры.

Остановимся лишь на двух моментах «у.мирания» культуры при эмиграционных процессах, а значит, и «угасания» национальных диаспор. Один момент связан с «сознательным» культурным наци онализмом, который, безусловно, входит в духовный мир эмигранта, в котором прочное место занимает родной язык, обычаи, обряды, песни отчизны. Если эта основа долго развивается в изоляции от своей отчизны, а также без взаимосвязи со сходными проблемами страны большей «емкости», если признаки своей родной культуры даже как будто и несущественны, не передаются из поколения в поколение, то может произойти постепенное размывание национальных самобытных черт, замена их местными, может бытв* и «модными», появляется обеднение языка, теряются, забываются диалекты, уходят из жизни черты бытовой символики, утрачивается интерес к празднованию важных в жизни этноса дат, выражающих существенные грани национального самосознания.

Идет разрушительный процесс ослабления культурного потенциала того или иного народа в эмиграции, исчезает питательная среда для сохранения и укрепления и самой национальной диаспоры...

Момент «затухания» национальной диаспоры таится также в принципиально ином типе творчества писателя-эмигранта, сравнительно со свойственным ему на родине. Писатель-эмигрант понимает, что его ожидает весьма ограниченный круг читателей, знающих его родной язык.

Кроме того, писатель-эмигрант, если он хочет быстро выдавать на суд читательский свою продукцию, чаще всего затрачивает свою творческую энергию на воспоминания о покинутой отчизне, на тс проблемы, с которыми он только что расстался, а все это создает атмосферу творческой зыбкости, неуверенности, страха быть не прочитанным, не понятым читателем. Все это, как думается, в целом приводит к национальной ограниченности. И только лишь крупным талантам диаспор удается в этой специфической атмосфере создать общечеловеческое, значительное явление культуры и вместе с тем остаться органической частью своего народа, ценной крупицей своей национальной диаспоры и своей национальной культуры в целом.

И, тем не менее, значительно чаще эмиграция, в особенности как постоянно повторяющееся в культурном своем выражении явление, остается верной своим родным краям, развивает их на новой культурной основе, органично перекликаясь, иногда соединяясь, пер.сплавляясь в обновленные формы, но в целом обязательно оставаясь в своем существе самостоятельной, самобытной, верной истокам, и тогда она выходит за рамки просто процесса эмиграции, становится более широкой культурой — национальной диаспорой той или иной национальности.

В последние годы все чаще в литературоведении появляется термин «диаспора», который происходит от греческого слова, которое означает — рассеяние. «Дословно Диаспора — совокупность национальности евреев, рассеявшихся (со времени Вавилонского плена, 586 век до н. э.) вне Палестины: постепенно термин этот стал применяться и к другим религиозным и этническим группам, живущим в новом районе своего расселения на положении национально-культурного меньшинства» 1 и сохраняющего все признаки, традиции своей культуры.

Мы понимаем под термином «диаспора» исторически выросшую из постоянного и длительного процесса эмиграции устойчиво-стабильную духовно-культурную общность народа, представители которого в разнос время были высланы, добровольно уехали или другим каким-то образом покинули свою отчизну. Национальные диаспоры, рассеянные по другим странам и континентам, стремятся бережно сохранять, развивать язык, обычаи, традиции. Нередко складывается так, что национальная диаспора в силу особых условий выживания, сохранения своей культуры становится более строгой носительницей и хранительницей культуры прародины. «В произведениях эмиграции духовный потенциал выше, потому что там присутствует бог, а во-вторых, всплеск души стал неизбежен, потому что путь писателя всегда страдание, особенно на чужбине» 2,— писал, заостряя этот момент, Кастусь Акула, представитель белорусской диаспоры.

Весьма симптоматично, что эмиграцию (как передвижение, вы селение), диаспору (как рассеяние) долгое время не изучали сис тематически как научное явление. Исторически предопределилось, что изучают эмиграцию только тогда, когда она сопровождается действиями политического характера, когда она становится фактом того или иного события и порождает эмоции и действия, связанные с политическими и социальными факторами и проявлениями.

Эмиграция делается также предметом научного интереса, когда, например, расширяется государственная территория страны, осно вываются или уничтожаются колонии. Эмиграция становится предметом внимания науки и тогда, когда процесс приобретает характер массового движения, более или менее перманентно повторяющийся. Особенно изучают эмиграцию тогда, когда она вызвана какими-либо репрессивными мерами со стороны правящих кругов тех стран, откуда выселение исходит. Так появились в литературоведении Запада попытки «объяснить» беспрецедентный акт высылки русской интеллигенции в мае 1922 г. в Берлин.

Наиболее обширная география расселения наций во всем мире — это Китай, Германия, Италия и Польша. Словарь Брокгауза и Эфрона свидетельствует, что за 83 года из Германии (1820—1902) выселилось 4556068 человек. За 26 лет из Италии (1876—1901) выехали человек. В Соединенные Штаты из Китая с 1821 по 1899 год приехали 312599 китайцев. В настоящее время самой многочисленной диаспорой считается польская: в 1987 году поляков в США проживало 8,3 млн.;

в СССР — 150000;

во Франции — 900000. В общем в настоящее время польской диаспоры в мире насчитывается 13,5 млн. человек. Долгое время полагали, что русская диаспора — одна из молодых. С 1828 по 1915 год из Российской империи эмигрировало 4,5 млн. человек.

Причины ее были в основном экономические, она получила определение «трудовой эмиграции». После свершения Октябрьской революции за 3— года цифра покинувших Россию в основном по политическим мотивам увеличилась до 2 млн. человек, что составило почти 50% эмигрировавших за предыдущий век. Из кого же состояла эта эмиграция?

В основном из тех, кто занимал в царской России привилегированное положение — политические деятели различных партий и организаций, помещики, капиталисты, часть высшего и старшего офицерства, активные организаторы белого движения. Кроме того, эмигрировала большая часть казаков и солдат, рядовых участников белогвардейских армий, различные эсеровские и националистические формирования. И не следует забывать, что этим тяжелым путем пошли, и их было немало, также неимущие, простые люди, боявшиеся наказания за свое участие в гражданской войне на стороне белых. В этой эмиграции, которую иногда называют «великим исходом», был представлен почти весь социально-политический срез России, и эту эмиграцию называли «белоэмигрантская Россия» или «Россия № 2».

Мы не будем подробно останавливаться на различных «волнах»

русской и других национальных диаспор, подчеркнем лишь то. что в изучении этой проблемы еще до перестройки наметились суще ственные сдвиги.

В 50-е годы проблема эмиграции и национальных диаспор не столько разрабатывалась научно, сколько политически клеймилась, определялась однозначно негативно, освещалась как культура, пре дающая интересы народа (живущего в СССР), порвавшая все традиционные связи со своей родиной, а если и существующая, то в основном выполняющая или задания ЦРУ или магометанско-му-сульманских служб. Поэтому, когда встал, например, вопрос о такой надвигающейся важной дате русской диаспоры, как празднование 200-летия русской духовной культуры в Северной Америке, то к этому относились весьма осторожно, ибо видели в этом «происки идеологического наступления» на социализм.

Неверно было бы полагать, что только перестройка, время де мократизации и гласности помогли нам начать отходить от имиджа эмигранта, как от образа врага. Собирая по крупицам научный опыт этой важнейшей к современной обстановке национальной проблеме, обратимся к 1977 году, когда появилась первая ласточка обществоведения в попытке научного подхода к проблеме эмиграции и национальных диаспор.

В апреле 1977 г. в Москве, недалеко от Чистых прудов, в старинном особняке В. Н. Столетов, президент Академии педагогических наук СССР, председатель Президиума Общества «Родина», сказал: «Ученые Москвы, девяти союзных республик и Кабардино-Балкарии собрались на научный симпозиум «Соотечественник за рубежом и современная идеологическая борьба», впервые проводимый Советским обществом по культурным связям с соотечественниками за рубежом и редакцией газеты «Голос Родины» и журнала «Отчизна». В. Н. Столетов отметил, что такой важный участок работы с миллионами наших соотечественников за рубежом «еще недостаточно обеспечен глубоко научными, аргументированными анализами и прогнозами со стороны советских философов, историков, психологов, правоведов, специалистов в области научного коммунизма».5 Он призвал к разработке научных концепций и анализа процессов, происходящих в различных слоях эмиграции. Указал, «...что в СССР имеется немало, ученых, которые косвенно или прямо занимаются изучением истории, идеологии, психологии, искусства и литературы эмиграции. К сожалению, эта работа, насколько нам известно, нигде не координируется». 6 Были провозглашены «Задачи общества «Родина» по укреплению связей с соотечественниками». 7 (Г. В. Горшков).

Впервые в научном обиходе появилась цифра, мы узнали число эмигрировавших: 10 млн. человек 8 уехало за рубеж из нашей страны за период после революции.

Интересный доклад сделала тогда Сильва Капутикян «Армяне за рубежом». Она подчеркнула горестную предысторию армянской диаспоры: «В 1915 году в результате политики младотурецкого правительства, население Западной Армении, находившееся под господством Турции, подверглось геноциду и было огнем и мечом изгнано с земли своих предков. Чудом спасшиеся от этой резни поселились частично в Восточной Армении, т. е. в нынешней Советской Армении, а большая часть рассыпалась по всему миру. И вот уже 60 лет как в армянском словаре образовалось новое слово «спюрк» от корня «спрвел — рассеяться, разостлаться — и означает «рассеянное по всем у миру армянство»: Сильва Капутикян впервые заострила вопрос о необходимости более глубокого изучения связей между родиной и спюрком. Н. Н. Соломатйн в докладе «Украинская эмиграция и проблемы идеологической борьбы» говорил о наиболее компактных этнических организациях украинцев в США и Канаде, где сосредоточено более млн. человек, примерно 80% украинской диаспоры. Он подчеркнул активность процессов ассимиляции. Так. например, в США лишь 18,9% украинцев называют родным языком украинский. В докладе прозвучала верная мысль о дифференцированном подходе к укра инской диаспоре.

Украинская эмиграция представляет очень пестрое этническое образование по своему происхождению, географическом у рассредоточению, а главное — по социальному расслоению. Ученый разделил эмиграцию с точки зрения происхождения на экономиче скую и политическую: «первую составляли в основном трудящиеся массы, которые на протяжении полувека — с конца прошлого столетия и до конца 30 годов нынешнего — уезжали из западных областей Украины, находившихся под властью Австро-Венгерской монархии, а затем панской Польши, за океан в поисках работы и куска хлеба. В неимоверно тяжелых условиях они добывали уголь в шахтах Пенсильвании, корчевали леса в Канаде» |2. И, несмотря на тяжелые условия, эта часть украинской диаспоры сохраняла любовь к отчизне, помнила язык своей родины и культуру, передав это и второму, и третьему поколению в странах поселения (в странах большей ёмкости)).

Сегодня накоплен большой опыт работы с украинской диаспорой и, очевидно, встает задача сейчас, когда открываются двери архивов и хранилищ, еще глубже, а может и точнее, объективно изучить украинскую диаспору и решить такую актуальную задачу, как ее связь с национальными процессами в современной Украине, на прародине национальной диаспоры.


По крайней мере, по последним данным на 1991 год, украинская диаспора — одна из самых многочисленных в мире: из 20 млн. человек, выехавших из территории СССР — лиц украинского происхождения свыше 3 млн. человек. • Для атмосферы «холодной войны» было характерно высказывание «Мы в свободной стране можем бастовать. Вы не можете... Мы пользуемся свободой слова. Мы можем издавать газеты, журналы, агитировать против своего правительства по радио, телевидению, на улице, на публичных собраниях. А могут ли так поступать граждане вашей страны?.. У нас вы нигде не увидите очередей у магазинов».

Все, что говорил тогда К. Акула, совпадает с нашими сегодняшними представлениями. Фактам К. Акулы было бы трудно возразить.

В то же время Б. И. Загорский в силу отсутствия «разрешенной сверху» «гласности» был вынужден отходить от научного анализа и говорить по отношению к К. Акуле лишь пропагандистскими схемами:

«гитлеровский прислужник», «провокационные разглагольствования» и т. д. И в этом была не вина, а беда наших ученых. И к этому надо относиться исторически.

Ничуть не пытаясь опорочить Б. И. Загорского, а исходя из понимания того, что многое должно было быть пережито нашим сознанием, многое надо было понять, а также во многом должен был эволюционизироваться сам Акула, чтобы уже в 1990 г. сформулировать следующее: «Тема белорусской эмиграции в культурно-творческом аспекте — это был процесс, корни которого находятся на родине. Его источник и вдохновение — патриотизм и грусть по родине». 16 И еще:

«Одним из самых непростительных преступлений (является — Л. Г.) — ликвидация христианской морали, системы элементарных жизненных правил, обычно не очень уважаемого, но незаменимого в жизни здравого смысла. Раньше этим обладал народ, теперь же не владеет никто». 17 И бывший «подголосок» соглашается с Василсм Быковым. «Прав Быков, что обвиняет сталинщину, Сталина выпестовала сама безбожная антинародная система...» Так представитель диаспоры говорит почти то же, что не раз утверждает в наши дни писатель его родины В. Быков.

Таким образом, в изучении национальных диаспор непременно должен присутствовать историзм, глубокий такт и понимание эволюции творческого самосознания представителей национальной диаспоры, смелость ученого отказываться от догм, порушенных самой жизнью.

В заключение, в благодарность возможности высказаться на земле горцев по поводу многогранной проблемы многонациональных диаспор — несколько размышлений о страдальческой истории переселения ссверокавказских горцев за рубеж.

Мы знаем, что освободительная борьба горцев в XIX веке против колониальной политики царского правительства завершилась наци ональной трагедией — массовым переселением, особенно адыгов (около 1 миллиона) в Турцию. Переселенческое движение, а попросту самая жестокая эмиграция продолжалась вплоть до 1917 года. Она сопровождалась подстрекательством местных феодально-клерикальных кругов, турецких панисламистов, безземельем, голодом, нищетой.

Мы никогда не верили клевете буржуазных авторов о кавказских переселенцах. «Этих переселенцев можно причислить к самой тру долюбивой и порядочной части населения: прибытие их принесто стране (Турции — Л. Ф.) много пользы». 18 Вот с этим можно согласиться.

Основная масса населения стала заниматься земледелием и скотоводством, пользуясь только плодами своего труда. Представители феодальной знати служили при султанском дворе, в административных, военных, полицейских учреждениях. Причем многие кавказские переселенцы были участниками демократических движений, в частности, являлись соратниками Ксмаля Мустафы — основателя Турецкой республики. Основную массу северокавказских переселенцев составляли адыгские народы (черкесы, адыгейцы, кабардинцы) и их за рубежом стали называть черкесами.

Каково рассеяние черкесской диаспоры? По официальным данным в Турции их насчитывается 110 тыс. человек, в Сирии 25 тысяч человек, в Ираке — 8 тыс. человек, в Иордании — 20 тыс. человек, в США — около 6 тыс. человек, на острове Мадагаскаре — 5 тыс. В основном, это сюжившаяся национальная диаспора, которая насчитывает уже почти около ста лет. Однако данные о числе национальной диаспоры не точные, так как в бюллетенях турецкой переписи графа о национальной принадлежности заменена графой о родном языке. Несмотря на политику отуречивания и арабизации, зарубежные черкесы пытаются сохранить свой язык, сохраняют и развивают свои обычаи.

Борьба за сохранение своей национальной самобытности особенно видна по деятельности черкесского благотворительного общества в Сирии.

Весьма примечательна диаспора в Сирии. Она насчитывает около тысяч человек, состоит из адыгейцев, кабардинцев, дагестанских народов, балкарцев, чеченцев, ингушей, абхазцев. Объединяются представители северо-кавказской диаспоры в Сирии вокруг официально действующей общественной организации Черкесского благо творительного общества.

Как же создавались подобные общества? Еще в 20-е годы нашего века северо-кавказские эмигранты (в дальнейшем — черкесы) на территории бывшей Османской империи (Сирия, Палестина) при поддержке, оккупационных властей начали объединяться в общественно благотворительные и культурно-просветительные объединения. Каковы же были цели и задачи самых первых черкесских обществ? В уставах того времени подчеркивалась необходимость объединения и консолидации разобщенных черкесских масс, а попросту людей беженцев различных северокавказских национальностей перед лицом постоянных конфликтов и локальных войн с представителями местных племен (бедуинов, друзов и других). Попросту стояла задача сохранить свою жизнь на чужбине.

Люди понимали, что сохранить жизнь — это прежде всего сохранить себя, каким ты был на родине. Поэтому ставилась задача сохранить язык, литературу, не забыть обычаи, не отрекаться от традиций. Старики советовали вести просветительскую работу, обязательно открывать и содержать школы, литературные и спортивные клубы. В уставе было рекомендовано издавать газеты, журналы, выпускать учебники и художественную литературу.

Важнейшей заботой общества считалась благотворительная и любая помощь неимущим, сиротам, старикам.

Таким образом, в 1927 году впервые за пределами этнической родины в сирийском городе Эль-Кунсйтра (Сирия) было организовано «Черкесское культурное общество». Оно имело собственную типографию «Мардж» и выпускало общественно-политическую газету на черкесском, арабском, турецком и французском языках.

Любая национальная диаспора испытывает в другой иноязычной стране ассимиляцию и прежде всего ей подвергается молодежь.

Черкесское общество разрабатывало и выпускало черкесскую азбуку и учебники по черкесской грамматике, при этом же обществе был создан «Клуб черкесского литературного союза», различные комитеты и спортивное общество. Одновременно в 1928 году в столице Сирии Дамаске создается другое «Черкесское общество по обучению и сотрудничеству», которое основной целью поставило культурно просветительскую деятельность, разработав, в частности, букварь черкесского языка «Адыгэ алфаб». Параллельные идентичные структуры создавались также в различных регионах территории нынешней Турции.

Благодаря деятельности указанных и других общественно-про светительских и культурно-массовых центров в диаспоре, не только не была предана забвению история, культура, литература черкесов, но, напротив, возникла качественно новая литература, воспевающая исторические корни народа, борьбу горцев за независимость и сво 2. болу, способствовавшую самосохранению черкесов, а главное — идеи возвращения на свою историческую родину.

Но когда были выведены французские войска и Сирия получила независимость, положение северокавказской эмиграции в сирийском обществе несколько ухудшилось, и все черкесские организации, школы и культурно-спортивные центры сирийскими властями были закрыты. Это было вызвано тем, что в 20—30-х годах XX века особые черкесские кавалерийские полки принимали участие в подавлении выступлений местного населения и в борьбе против бандитизма на стороне французов.

Но вновь изменилось отношение к диаспоре в результате активного участия черкесских полков в первой арабо-израильской войне (1948 г.) уже в защиту Сирии и Палестины. Проявленное черкесами мужество способствовало восстановлению авторитета северо-кавказской обшины перед арабской общественностью и признанию статус-кво черкесского нацменьшинства в Сирии.

В связи с этим в 1948 году сирийские власти вновь выдали официальное разрешение на открытие в Дамаске «Черкесского благотворительного общества», которое функционирует по настоящее время. С момента восстановления своей деятельности Общество поэтапно возглавляли лидеры различных политических ориентации. И качествено новое содержание приобрела деятельность ЧБО в 80—90-х годах, благодаря активизации контактов с этнической родиной (общество «Родина», частные визиты и др.) и как результат роста национального самосознания эмиграции.

На фоне происходящих в мире перемен и порцессов демократизации в Союзе сирийские власти в текущем году удовлетворили давние просьбы черкесской обшины об открытии филиалов ЧБО в провинциях страны наибольшего расселения соотсчественников -сс-всрокавказцев.

Таким образом, в настоящее время в Сирии, кроме столичного ЧБО, функционируют филиалы в гг. Хомсс, Киева, Ра-асаль-Эйн. На стадии рассмотрения находится вопрос открытия филиалов и в гг. Алеппо.

Кунсйтра, Мснбедж.

Происходит расширение и укрепление черкесской диаспоры, и все же:

«Вот уже сто лет мы на чужбине,— пишут сирийские кабардинцы...— Но чем же виноваты мы, дети слепых отцов, которые разбросаны, как сироты, по всему свету!»


Стремление вернуться на Родину дедов и отцов не покидает черкесов никогда;

даже когда отчизне трудно, как сейчас.

Это святое чувство присуще почти всем представителям многих национальных диаспор.

В заключение справка:

Примечания:

Советский.нтикдоисдическин словарь, M.. 1979. С. 393.

К. Л к v л а Сегодня есть вчера. 1968.

. 1 Б р о к г a v з Ф. Л. и К ф р о и И. Л. Спб. 1904. г. 80. СПб. 1904. С. 747—755.

С т о л с т о в п. II. Вступительное слою. Сб. Сошечеспаооп за рубежом и идеологическая борьба.

М., 1977. С. 3.

Там же. • Там же. С. 4.

' Г о р ш к о в Г. В. Задачи общества но укреплению связей с охнечестве-никами. Там же. С.

7.

* Там же. С. 9.

К а п v г и к я н С. Армяне за рубежом. Гам же. С. 127.

Там же. С. 134.

С о л о м а г и н II. II. Об украинской."«миграции и проблема идеологической борьбы. Гам же. С. 140.

Там же. С. 137.

и Справка общества «Родина» о численности национальных диаспор, живущих вне Отчизны. Данные собраны на основании ориентировочных данных. '* «Беларусь» (Нью-Йорк), всресень 1973 "' lliii.

письмо К. AK V. TI.I ИЗ Торонто CI 10.4.90 17 Гам же.

'* Материалы для описания Азиатской TypUMM и БатУМСКОЙ области. Тифлис. 1882 г. С. 66-67.

Пит. по ст Л. X. К а с у м о в а. История переселения част северокавказских горцев за рубеж и идеологическая борьба M. 1977, с. 158. 20. Справка общества -Родина».

Гамзатов Г. Г.

чл.-корр. РАН (Махачкала) К ПРОБЛЕМЕ ВОСТОКОВЕДНЫХ АСПЕКТОВ ИСТОРИИ НАЦИОНАЛЬНЫХ ЛИТЕРАТУР НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ Как известно, долгие годы в нашей научной и общественной мысли постулировал тезис игнорирования положительной роли Востока в исторических судьбах мусульманских народов страны. Исключительно реакционным объявлялось, например, влияние арабской культуры на духовную жизнь народов Кавказа и Дагестана, находившихся на протяжении веков в орбите интенсивного культурно-исторического общения с арабским миром.

Исламизационный процесс на Восточном и Северном Кавказе, охвативший длительный период с VII по XV вв., завершился за креплением здесь магометанской веры как официальной религии и идеологии. Процесс этот был чрезвычайно сложным и противоречивым. И влияние ислама как системы политического учения, права, морали на духовную жизнь народов данного региона, безусловно, составило целую полосу в духовном становлении и развитии Дагестана и Северного Кавказа.

Дело в том, что исламизация на долгие века подключала народы Северного и Восточного Кавказа к мусульманскому «кругу мирового культурного сообщества» (В. В. Бартольд). Антагонизм и распри, ересь и вздор были, вопреки ходячим утверждениям, отнюдь не единственным и далеко не главным способом и формой общения народов этой великой географической, демографической и идеологической общности.

Движению эпохи были свойственны не только «разложение» и «торможение» местных культур. Сказались здесь и объективные факторы стимулирующего ряда, такие, например, как внедрение арабского языка и насаждение восточной словесности, приобщение местного населения к современной культуре Ближнего и Среднею Востока, а через него — и более обширных ареалов.

Взаимный обмен материальными и духовными ценностями в условиях более развитых традиций арабо-мусульманской цивилизации пробуждал в местных культурах их собственные потенции, вызывал к жизни новые интеллектуальные потребности и творческие возможности здешних народов. Это было проявлением важнейшей закономерности развития человеческого общества. Впрочем именно аспект историко-культурного и.

в частности, художественного прошлого народов, еще недавно именовавшихся «народами советского востока», находился в центре внимания IV Всесоюзной конференции востоковедов — «Восток: прошлое и будущее народов», проходившей в 1991 г. в Махачкале.

Работа секций истории, языкознания, ли тсратуровсдсния и искусствознания, экономики, политологии, куль турологии, а также Круглого стола, посвященного проблеме по литических отношений народов Востока и России, вызвала пристальный интерес крупнейших специалистов, в докладах которых очерчивались и осмысливались новые подходы в теории и методологии востоковедных исследований.

Востоковедение как своеобразная область гуманитарных наук имеет в нашей стране давние и прочные традиции. Российское востоковедение всегда пользовалось огромным признанием и уважением как на Востоке, так и на Западе. Известны имена и дела его корифеев, таких, как В. В.

Бартольд, И. Ю. Крачковский, И. А. Орбсли. Достойное место в этой плеяде по праву принадлежит дагестанскому ученому-историку, члену Российской академии М. А. Казембску.

Вряд ли следует особо доказывать, насколько плодотворную почв у для востоковедческих наблюдений и исследований представляют прошлое и настоящее Дагестана и Северного Кавказа. Тут мы имеем дело со многими факторами. Прежде всего, уникальное своеобразие и многообразие края как историко-культурного и этнонационального ареала. Здесь представлены самые различные ветви иранских, тюр-ко монгольских и собственно кавказских языковых систем. Множество культурных напластований различных эпох и народов хранит почва этой земли, некогда служившей ареной неоднозначных исторических событий и древних передвижений и находившейся на скрещивании путей, связующих цивилизации Запада и Востока.

оциально-экономическими и этнокультурными условиями многих веков определялась известная ориентация народов юго-восточного Кавказа на цивилизации Ближнего и Среднего Востока, восходящие преимущественно к персидской, тюркской и арабской культурным общностям. Сложились взаимоотношения Дагестана и Ближнего Востока, которые приняли устойчивый характер и обрели многовековые, можно сказать, тысячелетние традиции. Традиции эти ох-атывают важнейшие сферы деятельности человека — экономику, олитику, культуру, да и идеологию.

Нсобъемлемое многообразие и сложное переплетение этих связей, естественно, обусловливают систематический и фронтальный харак-ер их изучения и осмысления. Комплексного подхода требуют прежде всего источииковая и источниковедческая база. А она у нас богата и многообразна по составу: нарративные тексты, документальные данные, эпиграфический материал, бесценные лингвистические и фольклорные «показания», не говоря о литературных памятниках. В сущности, необходимость составить основу для восстановления, понимания, интерпретации всего комплекса взаимоотношений с мусульманским востоком, принявших по роду обстоятельств глобальный характер и имевших определенное значение для истории и культуры народов всего нашего края,— такая необходимость была у нас в свое время осознана как самая актуальная и наиважнейшая научная, интеллектуальная, да и нравственная задача кавказской, в частности, дагестанской, культурологии. Так сложились в Дагестане «собственные традиции» востоковедения.

Обратимся к некоторым реалиям восточных «вливаний» в культурное прошлое Дагестана. Так, только в фонде точных рукописей Института истории, языка и литературы, формирование которого началось чуть более четырех десятков лет назад, сосредоточено более десяти тысяч единиц памятников восточной письменности, преимущественно на арабском языке, а также на тюркском, персидском и дагестанских языках на основе арабской графики. Но мы должны знать, что не меньшее богатство национального рукописного наследия хранится в многочисленных частных и мечетских коллекциях: такова дагестанская традиция, таков культ рукописной книги у нашего народа. Причем начальный этап создания местных сочинений исследователи относят к X—XI вв. Что же касается более позднего времени — XVIII—XIX вв., то оно знаменует собой целую полосу в истории книжной культуры Дагестана, можно сказать, полностью перешел на самостоятельное обеспечение своих запросов в рукописной книге.

Хронологически охватывая около 900 лет, рукописная книга в Дагестане отмечена исключительным тематическим разнообразием — арабская грамматика и комментарии к ней, мусульманское право, коран, тафсиры, Хадисы, лексикография, поэтическое творчество, труды по логике, истории.• этике, философии, вплоть до медицины и астрономии.

Обоснование арабского языка в Дагестане, его укрепление, «три умфальное шествие» пережили несколько этапов, начиная от арабских завоеваний в середине VII в.. укрепление позиций ислама и рост торгово экономических контактов X—XV вв., вплоть до XVIII— XIX вв., когда можно зафиксировать невероятный взлет литературы на арабском языке со многими ее жанрами, что сопровождалось также бурной деятельностью по размножению рукописной книжной продукции. Рядом с арабским языком в Дагестане функционировали персидский и тюркские языки, позиции которых, несмотря на доминирующее положение арабских традиций, со временем (в XVI — нач. XX вв.) значительно усилились, особенно в равнинных районах. Всестороннее изучение литературных потоков, представленных указанными языками, их взаимоотношений и роли в собственно дагестанском литературном процессе выдвигается как одно из приоритетных направлений дагестанского востоковедения.

Литература на арабском язвке в Дагестане представляла собой сочетание арабской литературы, проникшей сюда из Ближнего Востока, Средней Азии, Закавказья, с памятниками, созданными ме стными творческими силами, в числе которых значительное место отведено трудам по истории и суфизму. Большую роль в этом процессе сыграло, в частности, появление в Дагестане собственного книгопечатания на рубеже XIX—XX вв., ориентированного по пре имуществу на выпуск литературной продукции как на арабском, так и на местных, языках, что было связано с внедрением так называемой «аджамской» системы письма, основанной на арабской графике.

Научная периодизация литературного процесса в Дагестане и на Северном Кавказе требует еще серьезных корректировок и уточнений. О ней можно говорить пока лишь в общих чертах, обозначив в целом, крупные этапы и вехи. В основе этой периодизации лежат как тематические характеристики, так и интенсивность развития отдельных направлений, стилей, жанров, и в немалой степени — социальная направленность творчества. Применительно к Дагестану следует выделить XVIII и XIX вв., когда местная литература представлена на арабском, персидском, тюркских, русском, дагестанских языках, что само по себе предстает как явление уникальное в истории мировой культуры. Выдвинутые ранее версии периодизации в известной мере условны, они не были подтверждены достаточным фактическим материалом. Да и известная документальная и источ-никовая база была сокрыта от исследователей и читательской массы, она надолго и прочно попала в разряд запретных истин. И нам теперь предстоит сложная и кропотливая работа по изучению и осмыслению феномена Дагестана, где множество крупных населенных пунктов как центров политической и экономической сферы выступает одновременно мощными очагами науки и образования, выполняя функции своего рода ближневосточных городов.

Что касается изучения судеб ислама в Дагестане, то длительное идеологическое господство в науке и жизни атеистической ориентации привело к тому, что до недавнего времени эта система религиозных воззрений и нравственных ценностей оказалась почти обойденной, более того — оторванной от критериев духовной культуры. Длительное историческое и духовное «равнение» ряда областей нашей страны на «исламские центры» — явление исторически обусловленное и требующее к себе пристального внимания востоковедов.

Значительной была деятельность выходцев из Дагестана за пре делами своей родины. Вопрос об изучении этой стороны литературной и научной деятельности не только не осмыслен, но и не поставлен вообще.

Так что нам предстоит в высшей степени актуальная и вместе с тем благородная задача осмысления и переосмысления вклада дагестанских и ссверокавказских авторов в общее культурное наследие народов Востока.

Да и в свое собственное духовное, культурное, литературное наследие.

Для большей убедительности позволю себе хотя бы упомянуть об удивительно многообразном и почти не изученном богатстве дагестанского культурного наследия. Так. в рукописном фонде Ин ститута истории, языка и литературы собраны сочинения замечательных дагестанских авторов XV — нач. XX века: Ахмада ал-Йамани из Кухума, Али из Кухума, Шаабана из Обода, Мухаммада из Кудутля, Таййиба из Карахи, Дамадана из Мегсба, Мухаммеда из У бра, Да уда из Усиша, Ибрагима из Урада, Мирзаали из Ахты, Абиркади из Хунзаха, Исмаила из Шиназа. Мухаммеда из Яраги, Гасана из Кудали, Абдурахмана из Казикумуха, Сайда из Аракани, Мухаммадтахира ал-Карахи, Зайда из Куркли, Гасана Алкадари, Абусуфьяна из Нижнсгс) Казанища, Джамалудина из Карабудах-кента. Али Каяева, Назира из Дургсли и мн.

других. Это не некий персоналий малозначащих и преходящих лиц.

Каждое из перечисленных имен — яркая и самобытная личность, оставившая заметный след в науке, культуре, литературе, и все они в целом — носители и распространители знаний как в духовной, так и в светской сферах. Это представители самых различных областей мышления синкретического склада, подлинные профессионалы, нередко совмещавшие многие специальности широкого поля деятельности:

правоведы, историки, филологи, комментаторы научных текстов и пособий, авторы трактатов по этике, незаурядные поэты. Явление это в известной мерс типичное для средневековой культуры.

Конечно же, в наши дни игнорирование очевидных исторических реалий выглядит достаточно абсурдным и нелепым. Но абсурд этот долгие десятилетия был облачен в одежды истины единственной и непоколебимой. Хотя немыслимо и смешно закрывать глаза на то, что наши народы на протяжении веков находились в орбите интенсивного культурно-исторического общения с арабским миром. Непризнание этого фактора можно объяснить насаждавшимся в науке и идеологии известного периода высокомерием по отношению к арабо-мусульманской культуре средних веков. А высокомерие это, думается, смыкалось с устоявшейся концепцией «европоцентристского» пренебрежения так называемым «отсталым Востоком».

Как известно, X—XV века в Средневосточной зоне Старого Света, а это ареал функционирования арабской, персидской, тюркской и кавказской культур.— время наибольшего расцвета возрожденческой культуры. Именно арабская культура выступала для многих народов как ведущая и втягивала в свой процесс другие литературы, развивавшиеся рядом и входившие в данный культурный круг. Невиданное развитие, например, состава литературы, повсеместное распространение научно публицистической книги, жанров поэмы и послания, возрастание общественной роли литературы, ее влияния на умы составляли характерологические черты историко-литературного процесса рассматриваемого периода. В то же время в них сказался всемирный, международный характер литературного 1 процесса.

Феноменальна модель крупнейшей культурной общности, коор динаты которой простирались на необъятные пространства Афроев-разии от Филиппин до Пиренеев и захватывали обширнейшую зону, населенную неисчислимым множеством разных народов. В так называемую «арабскую зону» входил и Дагестан, где арабский язык оказался «главным литературным языком» (И. Ю. Крачковский). История материальной и духовной культуры народов Дагестана даст многочисленные свидетельства того, что данный регион никогда не находился в изоляции от других географических ареалов и исторических цивилизаций.

Средневековье отмечено определенными связями Страны гор с Европой и многими районами Востока, такими, как Средняя и Передняя Азия, Индия и др. Известно, например, что сюда, в самую, казалось бы, отдаленную глушь, проникали не только образцы суфистики аль-Маари и аль-Фараби, не только мусульманские учения Египта, но и трактаты Аристотеля и Платона, новоявленные поэтические традиции далекой Андалузии.

Передатчиком и «переносчиком» этих ценностей на Кавказ и Дагестан была арабо-мусульманская культура.

Взаимообмен и взаимопроникновение духовных ценностей всегда было и остается проявлением нетленных закономерностей движения и функционирования человеческой цивилизации. Дагестан и Северный Кавказ не представляли исключения. Так, никто не может отрицать того факта, что собственно дагестанская литература XVI — XIX вв. на арабском языке формировалась под общим и непосредственным воздействием средневековой арабской словесности и в то же время своими корнями уходила в глубь истории и культуры своего края и имела своим адресатом отечественного читателя. И эта литература по праву принадлежит национальному наследию народов Дагестана.

Всестороннее, вдумчивое осмысление арабоязычноач — равно тюркоязычного и ираноязычного — наследия народов Дагестана и Северного Кавказа как своего рода «предыстории» и одного из ключевых факторов зарождения многих национальных литератур народов региона продолжает оставаться в числе нерешенных проблем филологического дагестановедения. В равной мере назрела и задача более предметного и углубленного изучения того гуманитарного и интеллектуального вклада, который внесли в культуру и литературу Востока многие так называемые «малые» народы Средней Азии. Кавказа, Дагестана. Возросшее национальное самосознание этих народов восстает против продолжающегося стараниями иных исследователей растворения тех или других пластов их родного наследства в некой «общемусульманской»

культуре. При этом необходимо остерегаться как негативистских, так и идеализаторских тенденций из арсенала традиционного «европоцентризма» и новоиспеченного «азиацентризма».

Важнейшим — в историко-культурном отношении — фактором благотворного влияния арабской культуры следует признать — и уже признано — создание в Дагестане, на Восточном Кавказе в целом, местной письменности, основанной на арабской графике и приспособленной к фонетическим особенностям родных языков. В значительной мере этим был обусловлен перевод еще в XVIII веке словесной культуры здешних народов с иноязычных начал на их родную языковую основу, что дало мощный импульс к зарождению и развитию подлинно национальных литературных традиций. Преодоление так называемого «языкового барьера» — переломный момент развития национальной литературы, и, как известно, явление этого рода — не единичное в истории мировой цивилизации. И речь теперь должна идти и идет в сущности о возвращении потомству исторической и духовной памяти народа во всем се богатстве и многообразии.

В наше время бурного роста национального самосознания и обострения чувства национального достоинства проблема пополне ния, обогащения и, я бы сказал, очищения национальной духовной памяти обретает все больший вес и значимость. Не случайно, при всей неодинаковости и разбросе идейных установок и политических стремлений, почти все современные общественные движения в Да гестане, и не только в Дагестане, единодушны в одном — в идее национального возрождения. Я всецело разделяю эти благородные порывы и вызванные ими в жизнь программы, но лишь с одной корректировкой — с непременной ориентацией на общедагестанские, возможно, и обшекавказскис судьбы истории и культ уры. И в реализации этой программы огромна миссия гуманитарной науки, в частности, нашего современного востоковедения.

Решительное избавление от вульгарно-социологических наслоений и пережитков при выяснении места арабо-мусульманского Востока в судьбах национальных культур и характеристике природы и роли творческих истоков и влияний р эволюции художественного сознания собственных народов, в становлении и развитии их национальных литератур обретает значение проблемы большого гуманитарного, нравственного да и вообще методологического смысла и масштаба.

Преодолению подлежит, с одной стороны, недооценка позитивных начал в культуре арабского Востока и, с другой, непризнание за так называемыми «малыми» народами самобытных духовных реалий.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 16 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.