авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 16 |

«Л ЕКСИКО-ГРАММАТИЧЕСКИЕ ИННОВАЦИИ В СОВРЕМЕННЫХ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКАХ МАТЕРИАЛЫ АЯ IV МЕ ЖДУНАРОДНОЙ НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ ...»

-- [ Страница 3 ] --

«Система словозміни абревіатур перебуває у процесі становлення, що по яснюється незавершеністю процесів формування категорії роду абревіатур, яка лежить в основі словозмінної системи іменника. Тому нині одні абревіатури вже мають усталені відмінкові форми, інші – допускають значну варіантність у відмінюванні, а деякі поповнили групу невідмінюваних іменників» [2, 76]. У зв’язку з цим існують певні правила відмінювання абревіатур.

Отже, ці скорочення прилаштовуються до звичайних повнозначних слів і мирно співіснують із ними. Крім того, у них своєрідна морфемна будова. Поділ їх на складові частини якісно інший, ніж у нескорочених лексем. Так, у словах ВАК, внз та т. п. ніби склався новий корінь. Абревіатури не тільки швидко ви никають у мові, а й надзвичайно активно допомагають утворювати різні нові слова. Наприклад, проф- співвідноситься зі словом профспілковий і має те саме значення, виступає активним засобом словотворення: профквиток, профорган, профрух, профробота та ін.;

мед- (медичний): медкомісія, медперсонал, мед працівник, медобслуговування і т. д.

Виходить, що можна говорити про те, що творення абревіатур – це особ ливий словотворчий спосіб номінації, який отримав назву абревіація.

Цим способом творяться різні типи абревіатур, а саме: «1) ініціальні – поєднання в абревіатуру початкових звуків або літер: загс, ПТУ;

2) уламкові – поєднання в абревіатуру асемантичних частин слова: медфак, педфак, студком;

3) змішані поєднання частин слова з ініціальними звуками (літерами): райвно;

4) усічено-словесні – поєднання частин слова з повноцінним словом: запчасти ни, Казахфільм;

5) словоформні – поєднання частини слова з відмінковою сло воформою: завкафедрою, завскладом;

6) комбіновані –поєднання початкової частини першого слова з кінцем другого: мерон (малоеластичний капрон);

7) ініціально-цифрові: Ту-134, ЯК-40, Іл-62» [3, 130].

Дехто з дериватологів, зокрема Г. П. Циганенко, М. М. Шанський, вва жають, що абревіатури такого типу творяться способом складання усічених ос нов, а способом абревіації, на їх думку, творяться слова шляхом чистого скоро чення твірних слів: спец (спеціаліст), зав (завідувач), бух (бухгалтер), маг (маг нітофон), рок (рок-н-рол), універ (університет), профі (професіонал) та ін. [8, 136]. М. М. Шанський підкреслює, що «абревіація та складання скорочених ос нов – це принципово різні способи словотворення» [9, 290]. О. А. Земська та кож виділяє їх в окремий спосіб усічення твірної основи за абревіатурним спо собом [5, 275].



Але В. О. Горпинич вважає, що «в похідних цього типу формант має всі ознаки нульової суфіксації: 1) морфонологічне явище усічення твірної основи;

2) нульовий суфікс із значенням особи (зам, зав) та конкретних предметів (лаб, маг, рок);

3) нульове закінчення із граматичним значенням іменника чоловічого роду (ІІ відміна). Тому логічніше кваліфікувати їх як нульову суфіксацію» [3, 118].

Отже, абревіатури – це особливий тип номінації, який суттєво вплинув на всю систему словотворення. У наш час джерелом абревіації став науково технічний прогрес, необхідність якомога швидшого обміну науковою інформа цією. Але, як ми бачимо, абревіатури вирують з великою силою не тільки в на уковому стилі, але й в розмовному, тому що вони є зручним, економічним зна ком спілкування.

Література 1. Алексеев Д. И. Сокращенные слова в русском языке. – Саратов, 1979.

2. Горпинич В. О. Морфологія української мови. – К., 2004.

3. Горпинич В. О. Сучасна українська літературна мова. Морфеміка. Словотвір. Морфоно логія. – К., 1999.

4. Даниленко В. П. Русская терминология. Опыт лингвистического описания. – М., 1977.

5. Земская Е. А. Современный русский язык. Словообразование. – М, 1973.

6. Ковалик І. І. Вступ. Дериватологія (словотвір) як самостійна лінгвістична дисципліна та її місце у системі науки про мову // Словотвір сучасної української літературної мови. – К., 1979. – С. 5–56.

7. Словник скорочень в українській мові / За ред. Л. С. Паламарчука. – К., 1988.

8. Цыганенко Г. П. Состав слова и словообразование в русском языке. – К., 1978.

9. Шанский Н. М. Очерки по русскому словообразованию. – М., 1968.

Е. А. Селиванова (Черкассы) ПРОЦЕССЫ НЕОЛОГИЗАЦИИ В РАКУРСЕ ДИНАМИКИ ЭТНОСОЗНАНИЯ Парадигмальное пространство современной лингвистики, доминантой ко торого является когнитивно-дискурсивный вектор исследований языка и его культурно-семиотических продуктов, формирует новые принципы и параметры анализа лексических инноваций. Как справедливо подчеркивает российская ис следовательница Е. С. Кубрякова, «вся неология должна быть освещена как наука о средствах и способах языковой фиксации и репрезентации нового опы та познания мира современным человеком, как наука, изучающая принципы концептуализации и категоризации мира ON-LINE, hic et nunc, здесь и сейчас»

[2,15].

Процессы неологизации в сложной и неравновесной синергетической системе языка служат одним из наиболее весомых параметров самоорганиза ции, препятствующих деструктивным факторам и способствующих сохране нию и развитию этой системы. Синергетика внутриязыковой среды детермини рована извне прежде всего динамикой этносознания как коллективного носите ля информации о мире и внутреннем рефлексивном опыте народа, стереотипно и символически отображенных в его культуре. Реализация мощного креативно го потенциала человеческого сознания как когнитивная способность к освое нию новой информации, к конкретизации и углублению уже познанного, к соз данию новых познавательных моделей, к формированию «возможных миров»





воображения и фантазии всегда сталкивалась с одним препятствием – ограни ченным набором знаковых средств, предоставляемых преимущественно естест венным языком, наиболее значимым для хранения и трансляции информации.

Способы пополнения знакового массива языка, как известно, также достаточно регламентированы заимствованиями из другого языка, морфологическим и не морфологическим словопроизводством и креацией как «придумыванием» абсо лютно новых непроизводных слов.

Тенденция к устранению данного препятствия изначально заложена в языковой способности человека, универсальными свойствами которой являют ся комбинаторность, вторичное означивание, компрессия, импликация. Тем са мым в языковой системе креативные механизмы сознания поддерживаются прежде всего явлениями словообразовательной производности (мотивирован ности), отражающей способность человека фиксировать в ономасиологических структурах дериватов, композитов и составных наименований осмысленные эт носом реляции различных фрагментов сознания. Пользуясь строительным ма териалом наличествующих аффиксов и основ, а также языковыми законами их комбинаторики, номинатор создает для обозначения новых реалий или новой категоризации и концептуализации лексические инновации – неолексемы, уве личивая таким способом знаковый массив языка. Комбинаторика лексем спо собствует формированию неофразем, новых составных наименований. Одним Селиванова Е. А., из проявлений комбинаторности языковой компетенции служат процессы кон таминации, в значительной мере пополнившие состав фразем и паремий совре менных языков [см. 4, 133–156].

Тенденция к расширению знакового состава сосуществует в языке с тен денцией к расширению смыслового наполнения уже наличествующих языко вых знаков, т. е. к вторичному означиванию. Семиотические механизмы вто ричной номинации, представленной метонимизацией, метафоризацией, фразео логизацией, онимизацией и апеллятивацией, терминологизацией и детермино логизацией, обусловлены прежде всего ономасиологической структурой знака, а также информационной структурой (концептом), «связанной» этим знаком [5, 6] и имеющей потенциал корреляций с иными концептами на основе процессов аналогизации. Концептуальное содержание знака включает также оценочные, эмотивные и прагматические и культурные компоненты, выступающие подчас доминантами наделения готового знака иными значениями.

Детерминирующими факторами появления в языке неосемем служат:

1) системные закономерности языка, опосредующие направления семан тических и субсистемных сдвигов;

2) объем и организация структуры знаний об обозначаемом, определяю щие возможности дальнейшего пополнения спектра его значений;

3) стереотипы этносознания, обеспечивающие регулярность означивания одной предметной сферы в терминах другой, стандартизирующие переинтер претацию культурных кодов;

4) принципы профилирования, подготавливающие для неосемемы место в системе категоризации и субкатегоризации этносознания;

5) культурные и психологические архетипы коллективного бессозна тельного, позволяющие преобразовать знак в символ, создать фразеологиче ский неологизм или его неосемему и т. п.;

6) мифологемы этносознания, апеллирующие к его иррациональным глу бинам, характеризующиеся аксиоматичностью и неверифицируемостью [9, 135–136], безоговорочным принятием на веру всем этнокультурным сообщест вом, которые обычно способствуют преобразованию коннотативных значений готовых знаков, обеспечивают процессы онимизации и деонимизации, сдвиги в терминосистемах;

7) прецедентные имена, хранящиеся в когнитивной базе человека в виде «инвариантов восприятия» [1, 49] и могущие реализовать во вторичных значе ниях различные стороны своего информационного потенциала, известного всем членам этнокультурного сообщества;

8) текстово-дискурсивные особенности, корректирующие возможности переосмысления знака путем активации прагматических компонентов первич ных значений.

Кроме того, в дискурсивной психологии «резервуаром для добавочных значений, производимых практикой артикуляции», считается так называемая «область дискурсивности» [8, 49–50], создающая барьеры для ввода новых зна ков с вторичной семантикой из другой дискурсивной сферы. Однако практика языков показывает, что, несмотря на определенные дискурсивные ограничения, переинтерпретация знаков обусловлена в большей степени стереотипами этно сознания и его динамикой, область дискурсивности не может быть жестко ог раничена в пополнении знаковых ресурсов, иначе ее дискурсивная практика очень скоро окажется исчерпанной.

Синкретичным механизмом неологизации служит компрессия (универба ция), так как, с одной стороны, с ее помощью создается новая производная форма знака, а с другой, по содержанию неолексема находится в отношениях эквивалентности с ее исходным знаковым генотипом, т. е. как бы является вто ричной. Реализуя универсальную тенденцию к избыточности, язык с помощью компрессии предоставляет говорящему возможность экономии речевых усилий путем сокращения числа средств существующего знака. Данный механизм представлен прежде всего аббревиацией, которая, как отмечает Е. С. Кубрякова, «(по существу – единственная) множит число немотивирован ных, холистических знаков и тем самым противостоит преобладанию в лексике современных языков лексики производной, охватывающей до 70–75% всего словарного состава развитых европейских языков» [2, 18]. К числу способов компрессии относятся телескопия, иногда рассматривающаяся как вид аббре виации, семантическая конденсация, фразеологическая универбация. Компрес сия может сочетаться с имеющимися в языке словообразовательными моделя ми. В русском языке регулярной моделью является создание неолексем на базе суффиксации, обеспечивающей редукцию словосочетаний «прил. + сущ.» (за рубежная литература – зарубежка, плетеная булка – плетенка и под.). Мор фологические способы нередко поддерживают фразеологическую универбацию при отфразеологическом словопроизводстве: шланговать от прикидываться шлангом.

Редукционистская способность языка реализуется на фоне импликации, базирующейся на интеграции вербальных средств с опытом, фондом знаний, коммуникативной и культурной компетенцией говорящих на одном языке [7, 179]. Декодирование импликатур, лежащих в основе порождения неолексем, преимущественно индивидуально-авторских в художественной, масс медийной, политической и др. сферах общения, восстанавливает связи онома сиологической структуры окказионализма с ее мотивирующей базой – «упоря доченной нелинейной иерархией пропозиций» [3, 114], формирующейся в про цессе внутреннего программирования знака [6, 98–106]. К примеру, в четверо стишии А. Вознесенского 1999 года: В нас Рим и Азия смыкаются. Мы исте ричны и странны. Мы стали экономикадзе самоубийственной страны, – не олексема экономикадзе, созданная путем телескопии, базируется на имплицит ных пропозициях, вербальными сигналами которых служат знаки экономика и камикадзе, интегрирующиеся с фоновыми знаниями об экономическом кризисе в России.

Нередко декодирование подобных окказионализмов осуществляется с опорой на содержательно-концептуальную информацию целого текста, вер бальными сигналами которой может быть ономасиологическая связность. В стихотворении А. Вознесенского «Женоров» смысл окказионализмов женоров и женорев, созданных способом композиции на фоне языковой игры (палин дрома слова Воронеж, телескопизма женоров от женский и норов – «устар.

нрав, характер»), воспринимается исходя из ключевого концепта текста, зало женного в ономасиологической связности (А может, это ров, который бабы рыли, защитницы Москвы?) и паронимической аттракции (Воронеж – жено ров. Нас охраняют бабы от жизни жерновов).

Импликация опосредует и создание отфразеологической неолексики при наложении фраземы на лексему, сопровождающемся столкновением их стили стических маркеров, денотативными и коннотативными преобразованиями:

анахренархия от вульгарного фразеологизма а на хрена и негативно оценочного в массовом сознании слова анархия, что привносит в неолексему особый эмо тивный оттенок;

апофигей от стилистически сниженной, грубой фраземы по фигу и нейтральной лексемы апогей, что формирует у слова новое содержание и коннотативные оттенки.

Создание подобных неолексем демонстрирует не столько креативные ме ханизмы этносознания, сколько динамику оценочного, идеологического и куль турного восприятия действительности и круга нереферентных понятий в кон цептуальной системе. Сдвиги в языковой картине мира являются результатом концептуального переосмысления, детерминированного сменой идеологии, ми ровоззренческих и методологических принципов, усложнением категоризации эмпирического и внутреннего рефлексивного опыта, доминированием и возрас тающей универсализацией научной картины мира и цивилизационной культуры в условиях все более расширяющихся межкультурных связей и усиления про цессов глобализации мирового сообщества.

Литература 1. Красных В. В. Этнопсихолингвистика и лингвокультурология. – М., 2002.

2. Кубрякова Е. С. Лингвистическая сущность номинации: когнитивно-семиотические ха рактеристики // Sowo. Tekst. Czas VII. Новые средства языковой номинации в новой Ев ропе. – Szczecin, 2004. – S. 15–20.

3. Леонтьев А. А. Основы психолингвистики. – М., 1999.

4. Мокиенко В. М. Фразеологические неологизмы в славянских языках // Komparacja systemw i funkcjonowania wspczesnych jzykw sowiaskich. Opole, 2000. – S. 133–156.

5. Никитин М. В. Лексическое значение в слове и словосочетании. Владимир, 1974.

6. Селиванова Е. А. Когнитивная ономасиология. – К.: Фитосоциоцентр, 2000.

7. Селіванова О. О. Сучасна лінгвістика: термінологічна енциклопедія. – Полтава, 2006.

8. Филипсс Л., Йоргенсен М. В. Дискурс-анализ. Теория и метод: Пер. с англ. – Харьков, 2004.

9. Шейгал Е. И. Семиотика политического дискурса. – М., 2004.

О. А. Стишов (Київ) ДЖЕРЕЛА ЯДЕРНОЇ ЛЕКСИКИ В СУЧАСНИХ УКРАЇНСЬКІЙ І РОСІЙСЬКІЙ МОВАХ Кожна жива мова постійно вдосконалюється як у своїй структурній орга нізації, так і в плані вираження. Головною рушійною силою розвитку мови є Стишов О. А., суперечність між наявними мовними засобами і постійним зростанням номіна тивних і комунікативних потреб суспільства. Серед усіх рівнів найбільш дина мічною підсистемою української і російської мов кінця ХХ – початку ХХІ сто літь була й залишається лексична. Як іманентна властивість названих мов ви ступають характерні тенденції – поповнення словника новими лексемами й ін новаційними значеннями відомих одиниць, їх активізація, нормалізація і коди фікація та усунення надлишкових слів і значень, тобто пасивізація. Теоретичні й практичні аспекти названих тенденцій в останні десятиліття стали предметом дослідження багатьох мовознавців (Б. Ажнюка, Д. Баранника, Г. Віняр, К. Городенської, С. Єрмоленко, Є. Карпіловської, Н. Клименко, Д. Мазурик, Л. Мацько, О. Муромцевої, В. Русанівського, Л. Ставицької, Л. Струганець, О. Тараненка, Е. Галлоєвої, О. Говердовської, О. Дуліченка, О. Єрмакової, О. Земської, В. Костомарова, Н. Котелової, Л. Крисіна, Л. Кудрявцевої, Р. Намітокової, Т. Пристайко, Н. Тропіної, І. Улуханова, Л. Ферм та ін.). Науко вий доробок названих вище авторів є надійною основою для проведення порів няльних досліджень розвитку лексичних підсистем східнослов’янських мов.

Особливості й шляхи поповнення, а також перегрупування ядерної лекси ки української і російської мов на межі ІІ – ІІІ тисячоліть є, на наш погляд, ак туальною й важливою проблемою, яка потребує нагального розв’язання. Зок рема, варто показати, як нам видається, типове і відмінне на прикладі слів, які ще до недавнього часу в обох мовах вважалися неологізмами.

У збагаченні ядерної лексики близькоспоріднених слов’янських мов кінця ХХ – початку ХХІ ст., на нашу думку, важливу роль відіграють такі засоби но мінації:

1. Словотворення на основі власних і запозичених ресурсів. У порівню ваних мовах засвідчено традиційно високу номінативну активність морфологі чного способу деривації. Серед підспособів домінує с уф і к с а ц і я, зокрема такі типові для обох мов продуктивні афікси, як -ик, -ець/ец, -ист/-іст, -к-, -ізацій /-изацій-, -ість/-ость, -изм/-ізм, -щин-, -ств-/-цтв-, -н-, -ов-/-ев-, -льн-, -ськ-/ ск-, -о- та ін. (укр. суверенник, податківець, нобеліст, фристайлістка, собори зація, українськість, солідаризм, азійщина, рейдерство, піарний, трастовий, медіальний, рухівський, ексклюзивно – рос. силовик, ЛДПРовец, лоббист, могу листка, бартеризация, русскость, нашизм, брежневщина, державничество, имиджевый, электоральный, моджахедский, ментально), а також специфічні для кожної з них – -ач, -нн-, -ува-;

-щик-, -ний-, -ирова- тощо (укр. розсліду вач, зомбування, спонсорувати – рос. суверенщик, лоббирование, спонсирова ние, зомбировать). Засвідчено зростання п р е ф і кс а ц і ї, особливо в іменнико вих і прикметникових новотворах. З-поміж префіксів і префіксоїдів продуктив ними виступають здебільшого однакові препозитивні форманти для порівнюва них мов, переважно інтернаціональні, зокрема супер-, анти-, архі-/архи-, гіпер /гипер-, контр-, ультра-, де-, ре-, не, до-, про-, після-/после-, пост-, міні /мини-, квази-, екс-/экс-, нео- та ін. (укр. суперприбутки, антирухівець, анти бартерний, архітерміновий, гіпербагатій, контрреклама, ультраринковик, дек риміналізація, реструктурувати, дочорнобильський, міні-пекарня, квазіуряд проспонсорувати, невласник післячорнобильський, постприватизаційний,, екс республіка, неототалітарний – рос. суперцена, антирыночник, архимонополия, гипертекст, контрэлита, ультракороткий, деприватизация, реинвестиро вать, негражданин, доперестроечный, пропрезидентский, послереферендум ный, постсоветский, мини-школа, квазирелигия, экс-советский, неодержавник).

Рідше засвідчено різні префікси для обох мов, які є питомими, на зразок: над-, напів-, спів-, сверх-, полу-, со- (укр. надпатріот, надособистісний, напівглас ність, напівмафіозний, співдиректор, співтовариство – рос. сверхспекуляция, сверхкриминализация, сверхпрофессиональный, полурынок, полумафиозный, со руководитель, содоносчик). Інтенсифікувалося творення слів о с н о во с кл а д а н н я м (високодуховний, трастово-мафіозний – лизингодатель, кланово бюрократический), кількома видами а б р е в і а ц і ї, особливо зі скороченими прикметниковими складниками, що є здебільшого інтернаціональними й типо вими для аналізованих мов – теле-, євро/евро-, нарко-, політ-/полит-, дем-, еко-/эко- та ін., а частково й різними, перереважно власне національними – держ-, укр-;

гос- тощо (СБУ, НаУКМА, нардеп, демсила – ЕС, наркоденьги, де мпартия, экокатастрофа, госидеолог, госпрограмма) і с л о во с кл а д а н н я м (реформатор-ринковик, склошпалери – страна-донор, киновидеорынок).

Останній спосіб словотворення в порівнюваних східнослов’янських мовах та кож характеризується впливом глобалізації (інтернаціоналізації), що виявляєть ся в нанизуванні на українські/російські та запозичені слова компонентів аудіо /аудио-, бізнес-//бизнес-, бліц-//блиц-, відео-/видео-, гала-, інтернет /интернет-, кіно-/кино-, медіа-//медиа- шоу- та ін. (укр. аудіокурс, бізнес новини, бліц-опитування, відеоогляд, гала-вистава, інтернет-видання, кіносвіт, медіа-простір, шоу-передача – рос. аудиокнига, бизнес-словарь, блиц депортация, видеомир, гала-матч, интернет-магазин, киностолица, медиа магнат, шоу-простор). В обох мовах відзначено появу нового способу слово творення – т е л е с к о п і й н о г о (снігомобіль, Азіопа, метробус – папомобиль, солнцемобиль, демократура).

Фактичний матеріал і його аналіз засвідчують, що в словотворенні порів нюваних східнослов’янських мов більше типового, що спостерігається в проце сах глобалізації. Протилежна ж тенденція – до автохтонізації – більш перекон ливо виявляється в українському словотворенні. Зокрема, посилюється тенден ція до використання в науково-технічній термінології питомих форм, формантів та основ замість варіантних утворень, у яких переважають російські компонен ти. Вона виявилася в активізації прикметникових суфіксів -ов-, -н- замість -очн /-ічн- (пор.: виставочний – виставковий, ностальгічний – ностальгійний, теле скопічний – телескопійний), іменникових суфіксів -ик, -ач, -нн- замість -щик/ чик, -тель, -к(а) (пор.: компґютерщик – комп’ютерник, цукрозаводчик – цукро заводник, розпасовщик – розпасувальник, вимагатель – вимагач, глушитель – глушник, доставка – доставлення), компонента -гін замість -провід у складних словах (нафтогін – нафтопровід, газогін – газопровід) і т. ін.

2. До активних засобів номінування нових реалій і понять належать ін шомовні слова, які в останні роки досить відчутно поповнили ядерну лексику української і російської мов. Серед таких одиниць найінтенсивніше збагачують основний лексикон порівнюваних мов запозичення, що мають інтернаціональ ний характер і представляють термінологічні підсистеми, зокрема політологіч ну, соціально-економічну, науково-технічну, конфесійну, спортивну, культуро логічну та ін., з англійської – переважно її американського варіанта – (укр. са міт, траст, стример, кікбоксинг, фентезі – рос. имидж, лизинг, плоттер, пей нтбол, байк-шоу) та інших європейських (макіяж, кітч, піца, фазенда – кутю рье, автобан, капучино, ламбада) і неєвропейських (айкідо, кунг-фу, гуру, алія – караоке, агни-йога, моджахед, зомби) мов. Щодо української мови варта уваги істотна особливість – донедавна запозичення з інших мов світу в українську здійснювалися переважно опосередковано – через російську мову, а нині цей процес здебільшого відбувається безпосередньо. Переконливим свідченням чо го є відмінна від російської мови їх фонетична, графічна та орфографічна адап тація, тобто своєрідна «українізація» нових запозичень (пор.: дилер, чип, рей тинг, харизма, дистриб’ютор, вотергейт, інавгурація, рієлтор, кутюр’є, кілер, гінді та ін., які раніше передавали по-різному, а переважно неправильно, зокре ма, ближче до англійської чи російської мовної системи: діллер, чіп, рейтінг, харізма, дістрібьютор/дистриб’ютер, уотергейт, інаугурація, ріел тор/ріелтер, кутюрьє, кіллер, хінді тощо).

3. Семантична деривація (вторинний семіозис), пов’язана зі змінами значеннєвої структури слова (переважно з розширенням її). Вторинні, або опо середковані, номінації з’являються в результаті пошуків ефективніших засобів називання, нерідко ускладнених конотативною семантикою. Для обох спорід нених мов характерне виникнення здебільшого однакових значень як в іншомо вних та запозичених лексемах (демонтаж «знищення або докорінне перетво рення чого-небудь (суспільних структур, системи управління державою тощо);

усунення, ліквідація чогось», тандем «пара, дует;

дві особи, які діють спільно, об’єднані однією метою, справою;

спілка, співтовариство кого-, чого-небудь»), так і в питомих спільних одиницях (живий/живой «безпосередньо витворюва ний, не фонограмний (про звук)», дім/дом «держава»). Проте, закономірно, за свідчено й відмінності, пор: укр. кітч «блюзнірство, ошуканство, фальш, коме дія», довкілля «оточення, загал, публіка, людність» – рос. обгладить «обласка ти», украинизация «передача чого-небудь Україні» та ін.

4. До важливих лексико-семантичних процесів збагачення ядерної лекси ки належать внутрішні запозичення, серед яких виділяємо такі підгрупи, як:

1. Ак т у а л і з а ц і я (відродження, ревіталізація) питомих українських і російсь ких слів та окремих давніх запозичень, безпідставно вилучених у радянську до бу, здебільшого зі зміною стилістичної маркованості останніх. Проте тут спо стерігаємо істотні відмінності в порівнюваних мовах. Якщо в російській мові названих одиниць є не такий уже й високий відсоток (десь у межах 4–6% від усієї ядерної лексики), то в українській він відчутний (близько 12–15%). У пе ршій – домінує конфесійна лексика (Господень, духовник, Евангелие, елиосвя щение, сорокоуст тощо), а також деякі інші реалії та поняття (Дума, целитель, совок та ін.). В українській мові серед цього досить значного масиву слів і по нять виділяємо цілі тематичні підгрупи лексики, зокрема с у с п і л ь н о п о л і т и ч н о ї (тризуб, незалежник, соборний, перемови, державець, бандері вець, чільник, достойник, співтовариство, зросійщення), ко н ф е с і й н о ї (Бог Отець, Успіння, всеношна/всенічна, рукоположення/рукопокладання, антимінс, тризна), с о ц і а л ьн о -е ко н о м і ч н о ї (гривня, акціонер, міняйло), військової (чота, військовик, однострій), культури та мистецтва (стрій «наряд, вбрання», витинанка, поціновувач), спорту (перегони, верхогони, лижви, ключка), побуту (гостина, помешкання, філіжанка, городина) тощо.

2. Д е н о та ти в н о -к о н о та т и в н а п е р е о р і є н та ц і я колишніх номінацій Заходу, що використовуються для називання сучасних українських і російських реалій: спікер «голова Парламенту України й Російської Федерації та деяких інших пострадянських держав», правоцентрист «прибічник поміркованої соці ально-політичної течії, що ґрунтується на поступових, еволюційних змінах сус пільства і належить до проміжної ланки між лівими і правими політичними си лами, тяжіючи до останніх», коледж «вищий або середній навчальний заклад в Англії, США та інших зарубіжних країнах;

у сучасній Україні й Росії: середній навчальний заклад», геополітика, бізнесмен, бакалавр, магістр тощо.

3. Активізація вн у т р іш н ьо м о в н и х р е с ур с і в, тобто використання не кодифікованої часто однотипної лексики, яка під впливом демократичних про цесів в українському і російському соціумах пересувається з периферії до центру: а) р о з м о в н і о д и н и ц і – крутий/крутой, прихватизація / прихватиза ция, політ тусовка / политтусовка;

б) а р г о ти з м и й ж а р г о н і з м и – наїха ти/наехать «поводити себе агресивно щодо когось;

висувати (мати) претензії;

погрожувати, чинити утиски комусь, застосовувати насильство», колеса «табле тки, що містять наркотичні речовини»;

в) окремі п р о ф е с і о н а л і з м и – розкру тити / раскрутить «широко розрекламувати, популяризувати (когось, щось)»

тощо. Серед останніх засвідчено і деякі специфічні одиниці для кожної з порів нюваних лексичних систем: укр. ґенделик «кіоск, у якому продають алкогольні та безалкогольні напої, продукти харчування» демократизатор розм., ірон.

«міліцейська ґумова палиця;

кийок»;

– рос. демократка розм., ірон. «міліцейсь ка або омонівська ґумова дубинка;

кийок» та ін.

Підсумовуючи розгляд особливостей поповнення ядерної лексики україн ської і російської мов, варто відзначити, що аналізовані процеси відбуваються здебільшого в річищі загального розвитку словникового складу сучасних висо корозвинених мов світу, але для кожної з порівнюваних систем характерна своя національна специфіка.

Г. Я. Томилина (Запорожье) ФРАЗЕОЛОГИЧЕСКИЕ ИННОВАЦИИ В ИРОНИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ Н. НЕСТЕРОВОЙ НАЧАЛА ХХІ В.

Фразеологические неологизмы, как и лексические, рождаются в речи.

Предмет нашего рассмотрения – фразеологические инновации в романах Ната льи Нестеровой «Уравнение со всеми известными», «Двое, не считая призра ков», «Татьянин дом», «Девушка с приветом». Фразеология прозы автора отра Томилина Г. Я., жает ее язык, легкий, непосредственный, ироничный, необыкновенно тонко пе редающий связь эпох – советской и постсоветской.

Богато представлены в произведениях Н. Нестеровой просторечные ФЕ, относящиеся к просторечию II по определению Л. А. Кудрявцевой [4, 225–226]:

а) нуль без палочки, задрать хвост пистолетом, мыльная опера (о сериалах), жилы рвать, купить с потрохами (экспрессивные устойчивые обороты);

б) хо лера их разбей, коту под хвост, чушь собачья, послать к чертовой бабушке, какого лешего (бранные фразеологизмы);

в) тестировать на вшивость, ни фи га себе, навешать лапшу на уши, молчать в тряпочку, пудрить мозги (ФЕ об щего сленга).

Особое место среди устойчивых оборотов прозы Н. Нестеровой занимают индивидуально-авторские ФЕ: Стройка – это дойная корова махинаций («Двое, не считая призраков»);

Борис Голохватов научился давать взятки. Не фунт изюма, а наука. Не подношение, а дьявольский крючок (Там же);

Сам он не решался нарушить магазинную девственность чужой вещи (т. е., отпары вать ярлык) («Девушка с приветом»);

Проходной вариант, рутинная интрижка («Двое, не считая призраков»);

На мамином лице, родном до остановки сердца, целая гамма чувств (Там же);

Бывает платоническая любовь, а у тебя плато нический разврат (Там же);

Да будем восстанавливать силы («Татьянин дом»);

…Юра всегда говорил: без суеты разведем проблемы по их важности и начнем решать («Уравнение со всеми известными»);

Антону нравились эти минуты, когда ты…нетерпеливо бьешь копытом на старте (о начале ухажи вания за женщиной) («Двое, не считая призраков»).

Целый ряд устойчивых оборотов содержат фразеологический намек на крылатые выражения советской эпохи: трудиться, трудиться и еще раз тру диться (построено по модели известного ленинского высказывания);

путевка в жизнь (обыгрывается название популярного советского фильма) живее всех живых (намек на слова В. Маяковского о Ленине);

рожденный ползать (аллю зия на горьковский афоризм Рожденный ползать летать не может из «Песни о Соколе»). Некоторые устойчивые обороты представляют аллюзию на крыла тые выражения прошлых эпох: ФЕ Раздавите гадину содержит намек на ло зунг, провозглашенный Вольтером и подхваченный Гамбеттой, выражающий непримиримую ненависть к церкви. ФЕ экспериментальное мясо в структурно семантическом плане перекликается с крылатым оборотом пушечное мясо, воз никновение которого обычно связывают с Шатобрианом [1, 463]. Крылатое вы ражение Буря и натиск, содержащее призыв, побуждающий людей к активным, энергичным действиям, восходит к наименованию литературно-общественного движения немецкого бюргерства 70-х – 80-х гг.ХVIII в., главными фигурами которого явились Гете и Шиллер, а в области филологии – Кант [3, 274]. ФЕ за виральные идеи реминисценция фразы Фамусова «Ты завиральные идеи эти брось…» из комедии Грибоедова «Горе от ума». Этот афоризм подразумевал политическое вольнодумство. Крылатое выражение Пошла писать губерния, представляющее цитату из «Мертвых душ» Гоголя, обозначает в прозе Н. Нестеровой начало действия. ФЕ Ларчик пуст содержит в себе намек на крыловский афоризм А ларчик просто открывался из басни «Ларчик».

Особенно часто писательница обращается с целью обновления к транс формации общеязыковых устойчивых оборотов. Рассмотрим основные виды авторских трансформаций фразеологических оборотов.

1. Включение в ФЕ слов, разрушающих целостность фразеологизма и возвращающих значение свободного словосочетания: дорогой и изысканный синий чулок;

Боренька! Я круглая, квадратная, многогранная и-ди-от-ка.

2. Разрушение семантики за счет включения в ФЕ слова, противополож ного ей по стилистической окраске и экспрессии ваше ублюдочное высочество.

Введение прилагательного отрицательной оценки сообщает обращению острый сарказм.

3. Расширение сочетаемости фразеологизма;

причем характер контек стуальных связей устойчивого оборота раскрывает своеобразие его фразеоло гического значения [2, 139]: скрыться от всевидящего ока органов, пускаться во все тяжкие разврата.

4. Изменение структуры и семантики ФЕ за счет включения в нее слу жебных слов, ведущее к разрушению устойчивого оборота: осталось буквально на хлеб на соль (сравн.: хлеб-соль).

5. Сокращение ФЕ в результате пропуска компонента, эквивалентного предикативной части: бес в ребро (первая часть – седина в бороду – опущена).

6. Эллипсис глагола-сказуемого: Я свою красоту, мечты.. на алтарь.

Задрать нос, хвост пистолетом и смотреть на всех свысока.

7. Использование эвфемистических устойчивых оборотов: по гроб жиз ни (т. е. до смерти);

сдвиг по фазе (об отклонениях в психике).

8. Изменение семантики ФЕ вследствие возрождения устаревших устой чивых оборотов: Кулачные бои прекратились (о драках).

9. Использование в рамках сложного синтаксического целого расшири тельного контекста, разрушающего фразеологическое значение устойчивого оборота: Большому кораблю большое плаванье. Но запомните, девушки, порты приписки у нас разные.

10. Изменение семантики ФЕ при сохранении ее формы: Костя понимал, что виноват перед женой, но, кроме мирного сосуществования, ничего дать ей не мог (общественно-политический термин переносится в бытовую сферу).

11. Замена одного из компонентов ФЕ при сокращении двух других, ве дущий к изменению семантики устойчивого оборота: Моральный кодекс строи теля коммунизма – джентльменский кодекс.

12. Употребление в одном контексте общеязыкового и авторского фра зеологизмов (при этом окказиональная ФЕ разрушает целостность узуальной):

Он был хозяином с большой буквы, и первой ставила большую букву бабушка.

(ФЕ ставить большую букву «высоко оценивать»).

13. Повторение ФЕ для выражения абсурдности смысла высказывания:

Компьютерные игры развивают ум для игры в компьютерные игры.

14. Замена одного из компонентов ФЕ другим, ассоциативно связанным с первым, ведущая к разрушению целостности устойчивого оборота: Возьмите себя в руки, вернее в ноги;

…Только червь сомнения совсем не червь, а удав.

15. Употребление «осколков» ФЕ, требующих мысленного восстановле ния устойчивых оборотов: Ей тоже жизнь отпустила немало ударов (ФЕ удар судьбы), но синяков на ней никогда не было (ФЕ набить синяки).

16. Контаминация двух ФЕ, в результате которой возникает индивиду ально-авторский устойчивый оборот карманный врач = карманные деньги + се мейный врач;

пуп мироздания = пуп земли + центр мироздания.

17. Употребление в одном предложении двух ФЕ, содержащих контек стуальные антонимы: Проблемы на двух фронтах – личном и служебном.

Таким образом, большую часть фразеологии в прозе Н. Нестеровой со ставляют просторечные устойчивые обороты. Хорошее знание русской литера туры проявляется в обыгрывании цитат из произведений русской и советской классики. Индивидуально-авторские ФЕ в романах Н. Нестеровой отличаются оригинальностью, экспрессивностью и служат нередко средством комического.

Автор широко использует различные виды трансформации фразеологизмов для обновления их структуры и фразеологического значения.

Трансформации общеупотребительных ФЕ направлены на «освежение образа». Преобразования устойчивых оборотов иногда затрагивают семантику, не касаясь компонентного состава (кулачные бои);

касаются словесного состава ФЕ (бес в ребро);

при лексико-семантическом преобразовании изменяется и компонентный состав и семантика ФЕ (ублюдочное высочество). Именно тре тий тип трансформации наиболее характерен для иронической прозы Н. Нестеровой.

Основные функции фразеологических инноваций: познавательная, коми ческая, игровая, характерологическая, смыслообразующая, эллиптическая.

Литература 1. Ашукин Н. С., Ашукина М. Г. Крылатые слова. – М., 1955.

2. Жуков В. П. Русская фразеологія: Уч. пособие для вузов. – М., 1986.

3. Займовский С. Г. Крылатое слово: Справочник цитаты и афоризма. – М.–Л., 1930.

4. Кудрявцева Л. Л. Новое русское просторечие // Лексико-грамматические инновации в современных славянских языках: Материалы II Междунар. науч. конференции. – Дн., 2005.

Н. П. Тропина (Херсон) СЕМАНТИЧЕСКАЯ ДЕРИВАЦИЯ В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ КАК СРЕДСТВО ЕГО НЕОЛОГИЗАЦИИ Понятие семантической деривации возникло в языкознании относительно недавно. Его появление связано с несколькими глобальными лингвистическими идеями – представлением о языке как о творческом созидательном начале, по нятием динамической синхронии, выделением лексико-семантического вариан та как основной двусторонней единицы лексического яруса и некоторыми дру гими.

Тропина Н. П., Под семантической деривацией принято понимать развитие у слов новых значений (новых лексико-семантических вариантов);

то, что с точки зрения ста тики является многозначностью, с точки зрения языковой динамики предстает как семантический процесс. Понятие семантической деривации основывается на том, что между значениями полисема усматриваются отношения производ ности (в диахронном ключе) или мотивации (при синхронном рассмотрении). У истоков такого взгляда на многозначность стоят А. А. Потебня [7] и С. Д. Кацнельсон [3], становлению это понятие обязано Ю. Д. Апресяну [1], но окончательное формирование понятия семантической деривации было бы не возможно без благотворных идей «разлитости» деривации по всем уровням языка, внесенных в отечественное языкознание Л. Н. Мурзиным [6]. В резуль тате семантической деривации появляются новые номинативные единицы – лексико-семантические варианты слов. Конечным этапом семантической дери вации является утрата семантических связей между значениями слова, находя щимися в отношениях производности, и, как результат, появление гомогенных омонимов. Таким образом, в результате семантической деривации пополняется кладовая лексико-семантических единиц языка – основных элементов лексико семантического яруса. Семантическая деривация относится к языковым уни версалиям;

явления, связанные с «переносом» значений волновали умы ученых уже в античности, первые научные осмысления и классификации многозначно сти связаны с именами Аристотеля [2] и Квинтилиана [4]. Вместе с тем, семан тическая деривация как актуальный языковой процесс требует теоретического осмысления во многих своих аспектах, в том числе в аспекте связи семантиче ской деривации с формированием языковой картины мира.

В современном русском языке семантическая деривация действует актив но, играет значительную роль в неологизации его лексико-семантической сис темы. Об активности этого способа изменения лексикона можно судить хотя бы по данным Словарного сектора Института русского языка АН России – в пери од 60-80 гг. ХХ в. появилось около тысячи семантических неологизмов, отно сящихся к нормированному языку и кодифицированных неологическими сло варями (данные З. Н. Котеловой [5]).Не менее интенсивно этот процесс проте кает и в последующий период. Кроме того, что таким способом неологизирует ся словарь литературного языка, семантическая деривация – основной способ образования сленговых единиц;

сленг же перестает быть языковым кодом замкнутых групп (ср. понятие общего сленга), сливаясь с языком нормирован ным. Тем самым роль семантической деривации как инструмента пополнения словаря усиливается, а ее всестороннее изучение делается все более актуаль ным.

Значение семантической деривации и ее основных способов – метафори зации и метонимизации – не ограничивается количеством образованных узу альных неологизмов. Семантические неологизмы являются не просто новыми номинативными единицами, и в этом статусе интересны как отражающие изме нения в обществе – в его материальной и духовной культуре (что номинирова но таким способом). Семантические неологизмы – всегда мотивированные зна ки с прозрачной внутренней формой, и как таковые несут в себе информацию о языковой ментальности этноса, о динамике в языковой картине, присущей на роду (как видится мир).

Наблюдения над семантической деривацией в современном русском язы ке привели нас к выводу, что лингвоментальность русского этноса изменяется по нескольким векторам (отражающих, естественно, сдвиги в области социо культурных констант) [8]. Вот, на наш взгляд, главные из векторов:

1. Происходит интеллектуализация языковой картины мира, что реализу ется семантической деривацией в интенсивно протекающих процессах детер минологизации: герметизм общества, вакуум власти, девальвация морали, эпицентр скандала, координаты политики и др.

2. Рядом с традиционным, архаичным восприятием мира, которое остает ся характерным для современного русского человека, что выражается прежде всего в антропоморфных, зооморфных, пространственных семантических дери ватах (дочерняя фирм, оздоровление экономики, ястребы войны, переходить улицу по зебре, вышестоящие инстанции и др.), возник новый технократиче ский тип семантической деривации, отражающий сдвиги в мировосприятии эт носа: торможение перестройки, подключение к переговорному процессу, чел ночный бизнес и др. Семантические неологизмы технократического типа ярко отражают перестройку лингвоментальности, ее «осовременивание», техниза цию, и соответствующую перестройку способов семантической (вторичной) номинации.

3. Наблюдается демократизация и идущая параллельно с ней прагматиза ция языковой картины мира. В современном русском языке появилось значи тельное число коннотативно окрашенных семантических неологизмов, особен но много (более 70%) глагольных: пилить на автомобиле, накапать начальст ву, вкалывать над проектом, инфляция галопирует и др.

Таким образом, можно сделать вывод, что на современном этапе семан тическая деривация активно изменяет лексико-семантическое пространство русского языка. Основными векторами этой перестройки являются интеллек туализация, технизация и прагматизация лексико-семантического уровня. Вме сте с тем, семантическая деривация сохраняет архаичные черты, характеризо вавшие ее на протяжении веков – прежде всего – антропоморфизм и зоомор физм. Благодаря семантической деривации в языке воплощаются изменения, происходящие в мировосприятии этноса.

Литература 1. Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. 1: Лексическая семантика. – М.: Языки русской культуры, 1995.

2. Аристотель. Поэтика. – Л.: Академия, 1927.

3. Кацнельсон С. Д. Типология языка и языковое мышление. – Л.: Наука, 1972.

4. Квинтилиан Марк Флобий. Двенадцать книг риторических наставлений. – СПб, 1834.

5. Котелова Н. З. Первый опыт описания русских неологизмов. –Л.: Наука, 1978. – С. 5–26.

6. Мурзин Л. Н. Основы дериватологии. – Пермь, 1984.

7. Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. – М.–Л., 1941, т. 4.

8. Тропина Н. П. Семантическая дериватология: мультипарадигмальное исследование. – Херсон, 2003.

И. И. Турута (Днепропетровск) НОВАЯ ЖИЗНЬ СОБСТВЕННЫХ ИМЕН (на примере отонимных производных в языке СМИ) На страницах современных СМИ отмечается своеобразный бум новооб разований, возникший вследствие новых процессов в русском и других языках постсоветского пространства (по крайней мере, восточнославянских), на что обращают внимание многие исследователи. Так, Н. С. Валгина подчеркивает, что «Свобода форм выражения породила тенденцию к небывалому словотвор честву» [1, 5]. И если некоторые языковые процессы, возникшие или активизи ровавшиеся в конце ХХ в., начинают постепенно затухать, то продуцирование новых слов набирает все большую силу.

Действительно, в языке СМИ новые слова создаются буквально от любо го слова или словосочетания, по существующим в языке законам и правилам и вне их. Они придумываются, моделируются для того, чтобы, с одной стороны, сэкономить место на газетной полосе, а с другой – найти новые, необычные способы привлечения внимания читателя к предлагаемой информации, своеоб разной формой слова выразить определенное отношение к сообщаемому, пере дать нужную автору публикации или телепередачи экспрессию. Понятно, что намного компактнее можно выразить мысль с помощью слова «киевсоветов ский», чем полного названия «Киевский совет народных депутатов», и намного интереснее воспринимаются публикации, пестрящие такими словами, как «староновогодняя» [ночь], «белопятенная» [биография], [отечественная] «мы ловарня» и др.

В эту игру по правилам и без них вовлечены и собственные имена (СИ), которые становятся производящими основами самых разных по структуре, се мантическому наполнению, эмоционально-экспрессивной окраске, прагматиче ской установке новообразований. Среди них представлены абсолютно все зна менательные части речи: существительные («саакашизм» – от М. Саакашвили, «киркоровщина» – от Ф. Киркоров, «Поттеромания» – от Гарри Поттер), при лагательные («антижеваговская» [цитата] – от К. Жеваго, «протимошенков ский» [лагерь] – от Ю. Тимошенко, «дядисэмовский» [карман] – от перифрасти ческого названия Америки – дядя Сэм), глаголы («онатились» – от НАТО;

«продинамили» – от названия днепропетровской баскетбольной команды «Ди намо») и наречия («по-барышевски» – от топонима Барышевка, «по люксембургски» – от Люксембург, «фабрично» – от названия телепроекта «Фабрика звезд»).

Производящими основами масс-медийных отонимных новообразований могут быть как СИ-слова (Кучма – «кучмізм», Пинчук – «Пінчукоманія»), так и СИ, равные словосочетаниям (политическая партия «Наша Украина» – «нашеу краинцы», название песни В. Ивасюка «Червона рута» – «червонорутовщина»), устойчивые формулы, например, имя и фамилия (Пьер Безухов – «пьербезухов ский» [характер], Джулия Робертс – «джулия-робертсовские» [фильмы], а так Турута И. И., же аббревиатуры (БЮТ – «бютовцы», ВВ (музыкальная группа «Вопли Видоп лясова») – «вэвэшники»).

Среди СИ, выступающих производящими основами новых слов, фигури руют самые разные группы: антропонимы, топонимы, эргонимы и т. д. Большая часть отантропонимических дериватов – это образования от фамилий (Кличко – «кличкомания», Т. А. Тарасова – «тарасята», Р. Ахметов – «Ахметовсіті», В. В. Путин – «Путинбург»), и только некоторые из имеющихся в нашей карто теке примеров представляют собой новообразования от личных имен (митро полит Филарет – «филаретовцы», Фидель Кастро – «фиделисты», П. Ющенко – возглавляемая им компания «ПетроГаз»). Активность антропонимов в каче стве первооснов новообразований, а именно «собственных имен лиц наших со временников», Е. А. Земская [2, 99] относит к проявлению одной из характер ных черт нашего времени, выделенных М. В. Пановым в конце ХХ в. [3, 27], – усилению личностного начала.

Оттопонимические дериваты восходят к названиям континентов (Европа – «еврооптимисты»), государств (Россия – «антироссийскость»), групп госу дарств (СНГ – «Эсенговия»), населенных пунктов (подмосковный поселок Ап релевка – «апрелевские» [фанаты А. Пугачевой]), внутригородских объектов (Майдан – «майданный» [метод]). К новым словам, образованным от эргони мов, можно отнести следующие: «криворіжсталізація» – от «Криворіжсталь», «суперзвездовцы» – от наименования редколлегии спецвыпуска газеты «Аргу менты и факты» «Суперзвезды», «плюсовский» – от названия телеканала «1+1»

и др.

Живя в условиях становления украинской политики, мы уже привыкли к ономастическим производным, образованным от названий многочисленных партий, политических блоков, движений или фамилий членов данных партий.

Они прочно вошли в общественное сознание и стали частью политического лексикона. Это и «регионалы», и «нашеукраинцы», и «пористы», «руховцы», «бютовцы», «народники», «яблучники» и многие другие. Прототипами данных новообразований являются разные по своей структуре языковые единицы:

единственный компонент официального названия партии («Пора», «Яблуко»), стержневое слово многокомпонентного наименования («Партия регионов», «Народный рух Украины»), аббревиатурное название (БЮТ) и даже целое сло восочетание («Наша Украина»).

Эти ономастические дериваты используются в публикациях разного ха рактера. Они включаются в тексты, сообщающие только конкретные факты без какой-либо оценки их участников: «Народники» и без того в последнее время постепенно отдалялись от НСНУ и БЮТ» – статья «НАШИх БЮТ» в «Мос ковском комсомольце в Украине» [17–24 августа 2005 г.];

«Регионалы» гаран тируют сохранение «нашеукраинских» и назначенных по квоте президента министров...» – статья «Ющенко «перезагружается» в газете «2000» [2006, № 39]). Эти и подобные им отонимные производные становятся, по сути, ней тральными, хотя и неофициальными наименованиями представителей украин ской политической системы. Однако помимо них, в СМИ имеются и другие но вообразования, дающие определенную оценку действиям тех или иных полити ков, результатам их государственной и общественной деятельности, отражаю щие тенденциозность печатного издания, телеканала, приверженность к кон кретной партии или же раскрывающие взгляды самого автора публикации или телепрограммы («нашисты» – от названия блока «Наша Украина»).

Новые слова создаются и от фамилий конкретных политиков («ющенков цы», «тимошенковцы»), служат для обозначения сторонников, соратников кон кретного политического деятеля, при этом чаще всего выражают негативное отношение к ним со стороны авторов этих новообразований («Теперь же «ющенковцы» и «тимошенковцы» открыто пошли стенка на стенку» – «Оранжевое совражество» [2000, 2005, № 36]).

Именно через использование стилистически маркированных словообра зовательных средств (например, деминутивных или пейоративных суффиксов), атрибутов конкретной семантической наполненности (в первую очередь, поло жительно или отрицательно «заряженных»), вовлечение новообразований в особые микроконтексты раскрывается авторская целеустановка, отношение к героям публикации, создается определенный настрой при чтении данного тек ста. Например, «отъявленные евроатлантисты» – характеристика министров иностранных дел и обороны Украины в статье «Невъездные» [2000, 2006, № 41].

Однако при всей политизированности современного украинского общест ва среди газетных и телевизионных отонимных производных намного больше новых слов, дающих характеристику неполитической жизни.

Новые ономастические дериваты образуются от названий международ ных, государственных, общественных организаций («антиНАТОвский»

[фронт], ООН – «ооновцы»), от названий банков, как официальных («приватов цы» – от Приватбанк), так и неофициальных, разговорных или жаргонно профессиональных («финики» – от сокращенного названия «ФинИК» банка «Финансы и кредиты»). Они создаются от наименований производственных предприятий («Криворожсталь» – «криворожсталевский»), торговых фирм (косметическая фирма «Эйвон» – «эйвонский»), а также от названий религиоз ных праздников («купальские» [капризы] – от праздника Ивана Купалы).

Но больше всего среди «неполитических» новообразований отонимных производных, которые можно отнести к тематической группе «мир искусства».

Новые слова очень активно образуются от названий музыкальных групп и слу жат неофициальным наименованием всего коллектива («Скрябин» – «скрябин цы», «Океан Эльзы» – «Океаны», «Блестящие» – «блестяшки») или отдельных его членов («Машина времени» – «машинист», «Фабрика» – «фабрикантка», «Тату» – «татушка»);

от названий «продуктов» музыкальной деятельности (песенный альбом А. Игнатуши «Білий вовк» – «вовчизм»);

названий телевизи онных проектов («Шанс» – «шансисты», студия «95-й квартал» – «квартальс кий» [жартівник]). Создаются дериваты и от названий премий в области искус ства, используемых для характеристики их обладателей (американская кино премия «Оскар» – «оскароносец», «оскароносная»), и даже от имен деятелей искусства в качестве экономного и в то же время образного наименования созданных ими произведений (всемирно известный модельер Луи Виттон – «луивиттоновское» [платье]).

Думается, что представленный материал является убедительным доказа тельством того, что отонимные производные в языке СМИ – очень интересная и еще практически не исследованная тема. Ее можно рассматривать и с точки зрения использования продуктивных и непродуктивных моделей русского и украинского языков, выделения наиболее частотных в СМИ, излюбленных журналистами словообразовательных формантов (например, компонентов -изм:

«кузмізм», «марчукізм», «ющизм», «саакашизм»;

-мания: «бравомания», «клич комания», «Поттеромания», «Пінчукоманія»;

-гейт: «бакайгейт», «Миттал гейт» и др.), и с точки зрения создания от тех или иных собственных имен це лых словообразовательных гнезд («Поттеромания», «Поттероманы», «пот теристы», «поттеровский»). Интересным представляется и аспект прагмати ческой дифференциации словообразовательных средств для создания конкрет ной (положительной, нейтральной или отрицательной) оценки героев публика ций или телеэфиров, общественных явлений или целых периодов в жизни госу дарства, связанных с деятельностью того или иного человека или группы людей («регионалы», «БЮТовцы», «кучмізм», «неокучмисты», «кучмократия»). Еще ждут своей интерпретации композитные отонимные производные, возникшие в результате языковой игры (Путинбург – от В. В. Путин + Петербург;

Русобелия – от Россия + Беларусь;

Ягущенко – от фамилий фигуристов А. Ягудин + Е. Плющенко), не решены проблемы орфографического разнобоя в подаче отонимных дериватов (например, «Поттеримания» и «поттеристы», «джу лия-робертсовские» и «луивиттоновское») и многие другие.

В целом же рассмотренные отонимные дериваты отражают реальное со стояние языка на современном этапе развития, его динамику. Понятно, что да леко не все из них выйдут за пределы масс-медийного пространства и войдут в литературный язык, но главное, что они демонстрируют широкие потенциаль ные возможности языка в целом и его ономастической подсистемы, в частно сти.

Литература 1. Валгина Н. С. Активные процессы в современном русском языке. – М., 2001.

2. Земская Е. А. Активные процессы современного словопроизводства // Русский язык кон ца ХХ столетия (1985 – 1995). – М., 2000.

3. Панов М. В. Из наблюдений над стилем сегодняшней периодики // Язык современной публицистики. – М., 1988.

Е. С. Худякова (Пермь) ТРАНСФОРМАЦИЯ РУССКОГО БИБЛЕЙСКОГО КОНЦЕПТА УБОГИЙ КАК ПОКАЗАТЕЛЬ АКТУАЛЬНЫХ ЛИНГВОКУЛЬТУРНЫХ ПРОЦЕССОВ Серьёзные трансформационные процессы постигли, пожалуй, все культу ры бывшего Советского лагеря после распада СССР: со сменой экономического и политического строя неминуемо должны были модифицироваться и идеоло гические посылки, доминанты массового сознания. Проследим некоторые со циокультурные изменения на базе концепта убогий.

В «культурах Текста» так или иначе функционирует библейский концепт убогий, сформированный под влиянием нагорной проповеди и посланий апо столов. Этот концепт предполагает в себе энантиосемичные оценки носителя признака «убожества»: ‘близкий Богу’ – ‘наказанный Богом’;

концепт убогий может вербализоваться лексемами убогий – нищий – нагой – бедный;

увечный – калека;

юродивый – блаженный;

ср. характерную, основанную на оксюмо роне пословицу: Силён смирением, богат нищетою;

и включает в себя семы ‘бедность’, ‘эстетическая «безвидность»’, ‘физическое и психическое нездоро вье’, ‘повторение пути Христа’, ‘поношение от людей, социума’, ‘смирение, «нищета духа»’.

Библейский концепт убогий находится в комплиментарных отношениях с концептом богатый. Их взаимодополняемость объясняется характерной для Нового завета метафоризацией плана материального (ср., например, весьма частые в древнерусской книжности как полюс положительной этической оцен ки словосочетания небесное богатство, духовное богатство, вечное богатст во) [2, 1] и противопоставлением богатства духовного богатству материальному как полюсу отрицательной этической оценки, ср. За многолюбьнаго богатьст ва богатьства небеснаго лишиться (Сборник слов и поучений 12 в.) [2, 1].

Концепт убогий в ортодоксальном понимании предполагает «встраива ние» носителя этого признака в сложные субъектно-объектные отношения:

сначала «S1» – Бог наделяет этим признаком человека (в отличие от нищенства, добровольно принимаемого – ср. у Гуревича: К нищете стремились как к идеа лу, и церковь дозволяла принятие обета нищенства [1, 222]);

затем к убогому так или иначе как к объекту относится социум – «S2» – изгоняет или использует в качестве орудия спасения собственных душ. Лексема убогий практически все гда означает ‘иного’, ‘другого’. Убогий всегда называется так субъектом (S2).

Возможны только две прагматические ситуации, когда убогий сам себя называ ет убогим – это ситуация обращения к более сильному, могущественному;

лицо лжесамоуничижает себя, лженазывает убогим, нищим, дабы возвыситься, ср. в Псалтири: Избави мя, яко нищь и убогъ есмь азъ, и сердце мое смятеся внутрь мене [Пс 108, 22]. Либо – при общении с равным себе и находящимся по эту же сторону демаркационной линии «своё» – «чужое» для утверждения и возвели чивания собственной культурной общности в противовес «иной». Этот послед Худякова Е. С., ний сценарий оказывается весьма актуальным в современном русском языке: в интернет-дискуссиях наиболее часто реализуется сочетание убогий духовно:

Блестящие в материальном отношении, они тусклы и убоги духовно. Ильф и Петров открывают разительный контраст между ушедшей далеко вперёд техникой и примитивным, убогим духовным миром американского обывателя.

Сытая, но убогая в духовном плане жизнь в Германии. С помощью контамини рованной из нищи и убоги (Псалтирь) и нищий духом (Евангелие) единицы убоги духовно, лишённой положительной оценки, свойственной исходному библейскому фразеологизму нищий духом, реализуется оппозиция «наше» (ду ховное) – «не наше, чужое (Запад), материальное, убогое духовно», актуализи рующаяся в русской культуре переломных эпох.

В настоящее время происходит трансформация библейского концепта убогий и в связи с изменением оценок материального благополучия: разруша ется однозначно отрицательное христианское суждение о богатом: Слова бо гатый – убогий имеют общий корень (бог). Раньше считалось, что обладание богатством (будь оно духовное или материальное) – есть приобщение к выс шему началу, а нищета – следствие маловерия. В современном сознании биб лейский концепт уже разрушен, поэтому возможен процесс «народной этимо логизации» его – квазилогичной деривации в соответствии с актуальными ныне смыслами (богатый – «у бога»).

Наконец, разрушение библейского концепта может происходить и на об разном (невербальном) уровне. В серии фоторабот «ШизоАдам» Рауф Мамедов использует образы «убогих» (людей, страдающих шизофренией и синдромом Дауна) в качестве объектов коллажирования. Образы убогих, использованные для воссоздания библейских сцен, реализуют не библейский концепт в первую очередь, а моделируют многосоставный постмодернистский концепт, состав ленный из теории ритуализованной изоляции безумных Фуко, из концепции творческого сумасшествия Гваттари и Делеза, из визуальных объектов культу ры (Караваджо, Гольбейн, ван дер Гус, Леонардо) и, наконец, из обломков биб лейского концепта убогий.


То же происходит с концептом, но уже на вербальном уровне, у Д. Липскерова: Жестами он объяснил, что умственно отсталый херувим за три дня своей улыбкой чуть не свёл его с ума и идиоту пришлось свернуть шею (Д. Липскеров «Ожидание Соломеи») – когда формальные признаки библейско го концепта сохранены, но он лишён этической оценочности, используется в профанном контексте и встраивается в постмодернистскую, внеполярную, а не однополярную, ортодоксальную парадигму.

Таким образом, носитель современного языкового сознания чрезвычайно легко трансформирует библейский концепт, позволяя себе изменять не только аутентичные Писанию смыслы в соответствии с ангажированной ситуацией, но и производит формальную перестройку имени концепта, создавая новый кон таминированный фразеологизм духовно убогий.

Литература 1. Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. – М., 1982.

2. Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.). В 10 т. / Под ред. Р. М. Аванесова. – М., 1988. – т. 1.

Г. Ю. Яковлев (Москва, Россия) К ВОПРОСУ О СУЩНОСТИ ИННОВАЦИЙ В ЯЗЫКЕ (в свете воззрений о его системно-динамической природе) Считается доказанным, что язык (в широком понимании) структурен. В данном контексте структурность признается сущностной чертой любого этни ческого (национального) языка, – «в основе каждого языка лежит как бы неко торая базисная схема (basic plan)… Этот тип, или базисная схема, или «гений»

языковой структуры, есть нечто гораздо более фундаментальное, нечто гораздо глубже проникающее в язык, чем та или другая нами в нем обнаруживаемая черта» [8, 117.].

Более того, в рамках новейших философии и науки, на наш взгляд, убеди тельно обосновывается динамическая природа языка. Данное положение, в об щем и целом, восходит к идее Ф. де Соссюра (но не сводимо к ней) о том, что «сам по себе язык вечен, то есть передача его не может прерваться по причине, определяемой устройством самого языка» [9, 44.], в общефилософском аспекте доказывается в работах Л. Витгенштейна («ошибка, которую мы совершаем, может быть выражена так: мы ищем употребления знака, но мы ищем его, как если бы оно было объектом, сосуществующим со знаком» [1, 346]) и М. Хайдеггера («этот феномен (язык – Г. Я.) имеет свои корни в экзистенцио нальном устройстве разомкнутости присутствия (присутствие как понимание – Г. Я.). Экзистенционально-онтологический фундамент языка есть речь» [10, 160]).

Уникальный онтологический статус языка (Ф. де Соссюр) и его сущност ные черты (Л. Витгенштейн, М. Хайдеггер) в дальнейшем в лингвистическом ключе детально исследовались, например, в работах Г. П. Мельникова (требо вание изучать языковые процессы «сверху», спускаясь от верхних ярусов языка к нижним), Е. В. Сидорова (признание интерактивно-координативной природы основной функции языка), В. А. Курдюмова (интерпретация языка как динами ки бинарных форм).

Итак, язык объективен, обладает свойствами структурности и динамич ности. Его процессы (в целях научного изучения, ввиду невозможности зафик сировать их каким-либо другим образом) могут искусственно моделироваться как проявление экзистенции (динамики, диктума) какого-либо конкретного языка (структуры, модуса) в отношении к некому «внутриязыковому» адресу (совокупности представлений). Очевидно, что свойством модели процессов языка является обязательность осуществления модуса, диктума и адреса. В данной ситуации все языковые (коммуникативные) структуры являют собой частности динамики языка, что, как следствие, определяет языковую сущность всего «открытого» для «проводника языка» (коммуниканта).

Яковлев Г. Ю., Следовательно, можно с полной определенностью говорить о том, что основное назначение языка (в широком понимании) есть прояснение бытия, рассматриваемого через призму языка;

именно язык является единственной объективной реальностью, данной коммуникантам (М. Хайдеггер), и уникаль ным инструментом познания (Э. Гуссерль).

В потоке языковых структур единственный вариант вскрытия сущности (экзистенции) одной (или нескольких) из них – это условная синхронизация с ее динамикой, точнее – совокупностью представлений о ней, что есть собствен но пребывание в языке.

Так, исходя из вышеизложенных общефилософских и языковедческих по зиций, явления лексико-грамматических инноваций (в общем) и в современных восточнославянских языках (в частности), предложенные для исследования в рамках данной работы, будут рассматриваться как варианты динамики структур языка, что (с максимальной долей вероятности) определит новизну и актуаль ность анализа.

Началом будет положение о том, что «язык появляется только там и то гда, где возникает динамика бинарных форм…» [4, 5.]. Язык, по данному опре делению, суть существование его структур (форм). Его свойства (структурность и динамичность) перманентны. Следовательно, говорить о каких-либо иннова циях на уровне языка (в широком понимании) не представляется возможным.

На наш взгляд, инновации находятся (и анализируются) на уровне част ных проявлений динамики языка (его модели), в какой-то момент реализуемых непривычным для проводников языка (коммуникантов) способом. Приведем пример: если язык теряет черты флективности, одновременно тяготея к формам изоляции, – это, во-первых, вопрос его существования (не развития), во-вторых, вопрос структуры языка (не слова), в-третьих, – (субъективно) инновации в ней.

Следовательно, язык по-прежнему выражает себя, но – с иным «структурным акцентом», что, собственно, и есть инновация, зафиксированная в той или иной форме.

Далее, исходя из идеи о языке как процессе и языках как его частных слу чаях, мы можем предположить, что этнический (национальный) язык и иннова ции в нем (онтологически) детерминированы и (гносеологически) могут быть описаны в структурах модели языка. В данной интерпретации языки есть некие проявления языкового процесса, описываемые в потоке модусов (структур в синхронии, точек отсчета), диктумов (структур в диахронии, их динамике) и адресов (направлений движения структур внутри процесса), инновации – некий «сдвиг» акцентов при осуществлении структур конкретного языка (по сравне нию с предыдущим опытом).

Отметим, что в лингвистической науке данные изменения изучаются в рамках ареальных («раздел языкознания, исследующий с помощью методов лингвистической географии распространение языковых явлений в пространст венной протяженности и межъязыковом (междиалектном) взаимодействии» [6, 43]), генеалогических («изучение и группировка языков мира на основании оп ределения родственных связей между ними (…), то есть на основе общего про исхождения из предполагаемого праязыка» [3, 94.]) и типологических (направ ление лингвистических исследований, …, имеющее целью установить сходства и различия языков (языкового строя), которые коренятся в наиболее общих и наиболее важных свойствах языка и не зависят от их генетического родства» [2, 511]) исследований соответственно.

Принципиальным моментом для данной работы (в отличие от традицион ного, например, структурального подхода) является анализ этнических (нацио нальных) языков и инноваций в них в качестве частных случаев (проявлений) языка (в широком понимании), его динамики и структуры, – то есть в качестве фактов, детерминированных природой языковых процессов. Данное положение созвучно с идеей Ф. де Соссюра (но не сводимо к ней) о том, что «в лингвисти ке запрещено говорить, хотя мы постоянно это делаем, о «каком-либо объекте»

с разных точек зрения или об объекте вообще, потому что именно точка зрения и СОЗДАЕТ этот объект» [9, 110].

Следовательно, исходя из вышеизложенного, можно предположить, что, если прояснение структур бытия суть назначение языка как процесса (как было указано выше), то уточнение его структуры и динамики (стремление «осущест вляться в языке», вскрыть идеальную модель языкового процесса) признается единственным назначением существования этнических (национальных) языков.

В этой ситуации (в условиях признания языка как единственной объек тивной реальности) тенденции, описываемые в современной лингвистической типологии, являются основой (назначением) существования языков;

их мар шруты движения к идеальной модели языкового процесса (диахрония), с той или иной степенью точности, фиксируются в генеалогической классификации;

результаты движения (синхрония) – в ареальной типологии.

Следовательно, инновации – это отличия в структурах языка, появившие ся при его стремлении осуществляться в виде идеальной структуры языкового процесса (онтологический аспект), и зафиксированные в сопоставлении с пре дыдущим опытом языкового творчества (гносеологический аспект).

Подытожим вышесказанное:

во-первых, язык объективен, обладает свойствами структурности и дина мичности;

его процессы могут искусственно моделироваться как проявление экзистенции (динамики, диктума) какого-либо конкретного языка (структуры, модуса) в отношении к некому «внутриязыковому» адресу (совокупности пред ставлений);

во-вторых, инновации находятся (и анализируются) на уровне частных проявлений динамики языка (его модели), в какой-то момент реализуемых не привычным для проводников языка (коммуникантов) способом, то есть язык по-прежнему выражает себя, но – с иным «структурным акцентом»;

в-третьих, этнический (национальный) язык и инновации в нем (онтоло гически) детерминированы и (гносеологически) могут быть описаны в структу рах модели языка;

языки есть некие проявления языкового процесса, описы ваемые в потоке модусов (структур в синхронии, точек отсчета), диктумов (структур в диахронии, их динамике) и адресов (направлений движения струк тур внутри процесса), инновации – это отличия в структурах языка, появившие ся при его стремлении осуществляться в виде идеальной структуры языкового процесса, и зафиксированные в сопоставлении с предыдущим опытом языково го творчества.

И, последнее, – хотелось бы подчеркнуть, что в формате данной работы удалось лишь обозначить проблему сущности категории «инновация» в свете новейших лингвистических воззрений (о языке как о системно-динамическом целом), которая, конечно же, нуждается в дальнейшем детальном исследова нии.

Литература 1. Витгенштейн Л. Голубая книга / Избранные работы. – М., 2005. – С. 341–416.

2. Журинская М. А. Типологическая классификация языков // Лингвистический энциклопе дический словарь. – М., 1990. – С. 511–512.

3. Иванов Вяч. Вас. Генеалогическая классификация языков // Лингвистический энцикло педический словарь. – М., 1990. – С. 93–98.

4. Курдюмов В. А. Идея и форма. Основы предикационной концепции языка. – М., 1999.

5. Мельников Г. П. Принципы и методы системной типологии языков. Дисс… д-ра филол.

наук. – М., 1990.

6. Нерознак В. П. Ареальная лингвистика // Лингвистический энциклопедический словарь.

– М., 1990. – С. 43–44.

7. Сидоров Е. В. Проблемы речевой системности. – М., 1987.

8. Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. – М., 1993.

9. Соссюр Ф. де. Заметки по общей лингвистике. – М., 1990.

10. Хайдеггер М. Присутствие и речь. Язык / Бытие и время. – Изд. 2-е, испр. – СПб, 2002. – С. 160–167.

11. Яковлев Г. Ю. Категория модальности в свете представлений о динамической природе языка (на материале китайского и русского языков): Дисс… канд. филол. наук. – М., 2002.

Лексико-грамматические инновации и языковые картины мира Н. А. Барысенка, Т. М. Казачэнка (Мазыр, Беларусь) НАЗВЫ ВОІНСКІХ ФАРМІРАВАННЯЎ У ТВОРАХ СУЧАСНАЙ БЕЛАРУСКАЙ ГІСТАРЫЧНАЙ ПРОЗЫ Пры апісанні ваенных падзей у старажытным грамадстве пісьменнікі гісторыкі не абыходзяцца без ужывання ўстарэлай ваеннай тэрміналогіі. Гэта назвы асоб, звязаных з вайсковай справай;

словы, што характарызуюць зброю, амуніцыю, структуру воінскіх фарміраванняў;

паняцці стратэгіі і тактыкі. У артыкуле прааналізуем некаторыя ўстарэлыя назвы воінскіх фарміраванняў.

Для абазначэння ўзброеных сiл ужываюцца назвы-сiнонiмы з агульным значэннем дружына, раць.

У перыяд існавання Вялiкага княства Лiтоўскага найменне дружына ( прасл. *дроужина – [20, т. 1, в. 5, 196–197]) абазначала ‘ўзброены атрад пры князі’ [13, 185]: Стома каменем ляжала на сэрцы, але нельга было паказваць яе нi дружыне, нi баярам [6, 32];

А разам з iм – дружыны братоў Ягайлы, Андрэя Полацкага i Дзмiтрыя Карыбута [9, 266]. Мове беларускіх старажытных помнiкаў формы дружина, дрожина, дружына былi вядомы з XV ст. з наступнымі значэннямі: 1) група прыяцеляў;

2) вайсковае падраздзяленне, узброеная група людзей;

3) удзельнiкi вясельнага свята [4, в. 9, 84–85].

Старажытная ўнутраная сувязь слоў князь, дружына і паняццяў, якія яны абазначалі, пастаянна захоўваецца ў сучасных беларускіх гаворках. Адбылося толькі пераасэнсаванне значэнняў па падабенстве індывідуалізацыі, прывілеяванасці асобы або групы асоб: князь ‘жаніх’, дружына ‘ўдзельнікі вясельнага рытуалу’ [12, 25].

З развiццём грамадства і мовы разглядаемая моўная адзiнка не аднойчы змяняла сваё значэнне. У сучаснай беларускай лiтаратурнай мове вядома як ‘добраахвотнае аб’яднанне, група, атрад, створаны з якой-небудзь мэтай’:

Санiтарная дружына. У часы СССР яна ўваходзiла ў склад тэрмiналагiчнага спалучэння народная дружына ‘добраахвотная арганiзацыя, якая дапамагала мiлiцыi ў ахове грамадскага парадку’ [13, т. 2, 201].

Для абазначэння паняцця ‘войска, якое знаходзiцца непасрэдна на полi бою (дзеючая армiя)’ пісьменнікамі-гісторыкамі ўжываецца слова раць ( прасл. *ortь – [15, т. 3, 448]) [19, 222]: А вось выведнiкi сказалi Усяславу, што чарнiгаўская раць спешна iдзе на раку Сноў [7, 223];

Iшлi раць на раць, меч на меч [5, 155]. Тлумачальны слоўнік беларускай мовы падае гэту лексему як устарэлую са значэннямi: ‘войска, ваенны атрад’;

‘бiтва, вайна’ [14, т. 4, 708].

Барысенка Т. М., Казачэнка Н. А., Семантычную характарыстыку слова дапаўняе дэрыват ратнiк ‘салдат, радавы дзяржаўнага апалчэння’, утвораны ад асновы назоўніка раць пры дапамозе суфікса -нiк-: Ратнiкi нашы з пiлiпаўкi аж па грамнiцы маюць аддуху ў лясах – паляванне на звера [1, 64].

У групе разглядаемых найменняў выдзяляюцца экзатызмы арда i легiён.

Лексема арда ( тур. ordu ‘ваенны лагер’ – [15, т. 3, 150]) у творах сучаснай беларускай гiстарычнай прозы ўжываецца ў двух значэннях: 1) ‘цюркскае войска, якое ўрывалася ў межы Старажытнай Русi’;

2) ‘дзяржава, саюз плямён у старажытных цюркскiх народаў’ [3, т. 1, 131]: Жыхары, што выратавалiся ад нашэсця арды, пахавалiся па пушчах [16, 59];

Стане на каленi перад Залатой Ардою;

Выпрасiў у сталiцы Залатой Арды ярлык на княжанне ў сваёй зямлi [8, 323,10].

Часам у мастацкіх творах моўная адзінка арда ‘цюркскае войска, якое ўрывалася ў межы Старажытнай Русi’ замяняецца сінанімічным словазлучэннем татарская раць: Тыя ж татарскiя рацi штогод плюндравалi слуцкiя землi [16, 18]. Старабеларускiя назоўнiкi орда, горта ‘арда’ ў мове старажытных помнiкаў зафiксаваны з XVII ст. [2, 228]. У сучаснай беларускай лiтаратурнай мове назва арда шырокаўжывальная з пераноснымі значэннямі:

‘полчышчы азвярэлых варожых войск’;

‘шумны неарганiзаваны натоўп’ [3, т. 1, 131].

Аснова аналізуемага наймення арда служыць для ўтварэння назоўнiка ардынец ‘воiн арды’: Не знайду сiл засекцi гэтага ардынца [16, 86];

прыметнiка ардынскi ‘якi належыць ардзе’: Мо ўбачыць божа iхнiя пакуты i вызвалiць з ардынскага палону [16, 20].

Буйное вайсковае злучэнне ў Старажытным Рыме называлася легiён ( лац. legio, legionis ‘войскi, легiён’, ад legere ‘збiраць’ – [15, т. 2, 473;

17, 236]) [14, т. 3, 29]: Юлiй Цэзар сабраў легiёны ды вырашыў адбiваць у туркаў ясыр [11, c.296]. З ХV ст. помнiкамі старажытнай беларускай пiсьменнасцi ў значэннi ‘легiён’ занатаваны назоўнiкi легионъ, легеонъ [4, в. 16, 317].

Для абазначэння паняцця ‘воiн, салдат легiёна’ ў гiстарычнай прозе суфiксальным спосабам утворана назва легiянер: Казалi, легiянеры не толькi непераможныя воi, а ладныя кавалеры [11, 296].

Для абазначэння частак вайсковых падраздзяленняў ужываюцца назвы сотня, сцяг, тысяча, харугва.

Cотня ( прасл. *съmьня cто – [15, т. 3, 728]) ‘вайсковая адзiнка (сто чалавек) у старажытнарускiм войску’ [14, т. 5, кн.1, 235]: Глiнскi з сотняй язды адправiўся пад Слуцак [16, 222];

Iдзi ў сваю сотню [8, 349]. У творах старабеларускай пiсьменнасцi XV–XVII стст. назоўнiк сотня ўжываўся са значэннем ‘вайсковае падраздзяленне казацкага войска’ [19, 222].

Ад асновы аналiзуемай лексемы пры дапамозе суфiкса -нiк- утвораны назоўнiк сотнiк ‘кiраўнiк сотнi воiнаў’: Баяр – ужо сотнiк [8, 351];

Забегалi сотнiкi;

Станеш ты сотнiкам [16, 20, 36]. Ад назоўнiка сотнiк утвораны прыметнiк сотнiкаў ‘які належыць сотнiку’: I тут сотнiкава цела працяў жахлiвы боль [16, 193].

Цiкавасць выклiкае ўжыванне для абазначэння вайсковых падраздзяленняў лексем сцяг i харугва.

Тлумачальны слоўнік беларускай мовы слова сцяг падае ў наступных значэннях: 1) умацаванае на дрэўку палотнiшча рознай формы i афарбоўкi з надпiсамi, упрыгожаннямi, якое служыць эмблемай дзяржавы, арганiзацыi цi вайсковай часцi, злучэння, карабля;

2) перан. iдэя, якая служыць асновай адзiнства дзеянняў якой-небудзь групы, арганiзацыi, светапогляд, праграма [14, т. 2, кн.1, 423]. Л. Дайнека ў рамане «Меч князя Вячкi» ў зносцы тлумачыць:

«Сцяг – тагачаснае вайсковае падраздзяленне колькасцю ў пяцьдзесят чалавек»

[6, 33]. Там жа ў якасцi прыклада чытаем: – Хто на варце? – Стары дружыннiк Мсцiбог з усiм сваiм сцягам. I сцяг Халадка. Паводле М. М. Шанскага сцяг, хутчэй за ўсё, старажытнарускае вытворнае пасрэднiцтвам тэмы -ъ ад съmгати ‘сцягваць’. Лiтаральна сцяг ‘тое, што сцягвае’ [17, 430].

Лексема харугва ў Тлумачальным слоўніку беларускай мовы падаецца з наступнымі значэннямі: 1) уст. баявы сцяг войка;

2) царкоўны сцяг, часцей палотнiшча на доўгiм дрэўку з вобразамi святых, якое носяць у час рэлiгiйных свят [14, т. 5, кн.2, 181]. Са значэннем ‘баявы сцяг войска’ ўжываецца намінацыя харугва ў гiстарычных творах: Тысячы людзей сталi пад ягоныя харугвы [5, 301];

Пад гетманскiмi харугвамi сабралася дзесяць тысяч ваяроў [16, 59];

Асобна мясцiлiся харугвы, сцягi [10, 22]. У старабеларускай пiсьменнасцi XV–XVII стст. лексема хоругвь ужывалася для абазначэння ‘часткі коннага казацкага войска, пры якой састаiць хоругвь (сцяг)’ [19, 222].

Старажытнае *хоrogy, -ьve было запазычана праз цюркскае пасрэднiцтва (мяркуючы па наяўнасцi х-) з мангольскага orugo, oruga ‘знак, сцяг’ [15, т. 4, 266–269]. З гэтым значэннем ужываюць гэту лексему В. Чаропка i А. Карпюк:

Харугвы падышлi да Навагрудка [16, 59];

З ваўкавыскай харугвi загiнуў там кожны дзесяты [11, 370].

Сваё тлумачэнне аналiзуемай назвы падае Г. Далiдовiч у рамане «Клiч роднага звона»: «Харугва – вайсковая сiла да цi болей тысячы воiнаў»: З харугвай: Данiлавы, полаўцы, яцвягi [8, 226].

Тысяча ( *прасл. tysoti i tyst – [15, т. 4, 133]) ‘апалчэнне, якое дзялiлася на сотнi’ [14, т. 5, кн.1, 556]: Хай мурза Хазiбей са сваёй тысячай выступае [16, с. 25]. Назва войска паходзiць з першапачатковага значэння лексемы тысяча ‘вялiкае сто’ [17, 157].

Для абазначэння паняцця ‘начальнiк ваеннага апалчэння колькасцю ў тысячу воiнаў’ выкарыстоўваецца назоўнiк тысяцкi: Княгiня сказала як бы мiмаходам, звяртаючыся болей да тысяцкага Iрвiдуба [9, 10];

Загадаў прывесцi да сябе сына тысяцкага, самага хiтрага i пранырлiвага воя з усёй дружыны [10, 201].

На нашу думку, умелае ўвядзенне ў змест мастацкага твора прааналізаваных найменняў спрыяе лепшаму адлюстраванню ваенных падзей у адпаведнасці з аўтарскай задумай.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 16 |
 

Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.