авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |

«МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ им. М. В. ЛОМОНОСОВА ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ КАФЕДРА СЛАВЯНСКОЙ ФИЛОЛОГИИ ИССЛЕДОВАНИЕ ...»

-- [ Страница 4 ] --

Jezini razvoj u urbanim sredinama Hrvatske vrlo je specifian i lingvistiki zanimljiv. Posebice je zanimljiv s gledita dijalektologije, soiciolingvistike i psiholingvistike. Mnoge specifinosti jezinog razvoja uzrokovane su intenzivnom prisutnou standardnog jezika u svim slojevima drutva, bez obzira na naobrazbu, dob, zanimanje ili druge indvidualne faktore. Takoer, eksplozivni rast gradova (posebica Zagreba kao metropole) i useljavanje stanovnika nosilaca drugih dijalekatskih idioma uzrokovao je specifinost. Najstarije generacije autohtonih graana govore tipoloki ist nestandardni urbani govor sa znatnom koliinom strukturalnih i leksikih oznaka koje su drugim nositeljima toga urbanoga govora arhaizmi, esto tek pasivno razumljivi, ali i sa znatnim brojem inovacija, karakteristinih za sve generacije nositelja gradskoga govora. Zagreb je sredite opehrvatskih, gospodarskih, umjetnikih, znanstvenih, knjievnih te drugih zbivanja ve gotovo dva stoljea. Taj glavni hrvatski grad se sve vie pribliava prigradskim naseljima koja postaju njegov sastavni dio. U zadnjem se desetljeu stanovnitvo sve vie naseljava pa Zagreb postaje sjecite raznih govora iz raznih podruja Hrvatske. O gradskom kajkavskom govoru (vjerojatno izvoritu kajkavskoga knjievnoga jezika u prolosti) raena su brojna istraivanja. Zagrebaka gradska kajkavtina bila je osnovica kajkavskoga knjievnoga jezika kojim je bilo napisano mnogo tekstova stare kajkavske knjievnosti od 17. do sredine 18. stoljea. Na cijelom tadanjem prostoru podruja glavnoga grada, postojao je sredinom ovoga stoljea jedinstveni gradski kajkavski govor, ali i s nekim razlikama i posebnostima.

Najbitnija razlika je pojava dvonaglasnog prozodijskoga sustava kao faze prijelaza tronaglasnih govora u jednonaglasni gradski kajkavski govor.

Zagrebaka se urbana kajkavtina, kao drutveno prestini idiom, snano nametala i u prigradskim naseljima koja su tada preko njihovih stanovnika s gradskim zanimanjima pripadala gradu (posebno preko mlaih i kolovanih narataja, «zatirui mnoge karakteristike organskih govora pripadnika zagorske (I.) i turopoljsko-posavske (III.) grupe kajkavskih govora (prema Ivievoj podjeli kajkavskoga narjeja), odnosno samoborsko-medvednikih, turopoljskih i vokomeriko-pokupskih govora (prema: Lonari 1990). Istu sudbinu doivljavaju i organski govori prigradskih seoskih naselja koja su postala dijelom grada u najnovije vrijeme – ako nisu i potpuno nestala izgradnjom golemih stambenih zgrada na njihovu podruju. Autohtoni se seoski govori u relativno kratkim razdobljima ubrzano gube, uvaju ih ponajee tek stariji stanovnici, koji se jo ivo sjeaju seoskoga naina ivota i njegovih materijalnih i kulturnih oznaka».

Bez obzira na teritorijalno irenje i nagli porast stanovnitva te doseljavanja velikoga broja nositelja govora svih triju hrvatskih narjeja (posebice tokavaca), najveem je broju starosjedilakih Zagrepana kajkavtina jo uvijek drutveno vrlo ugledan govor – oznaka graanina Zagreba kao metropola to povremeno izaziva porugu stanovnika drugih regija. «Pitam se uporno zato volim Zagreb...Volim njegov ritam i posebnost. Volim se voziti tramvajem i sluati kajkavski govor..» Rijei su to jedne od zaljubljenica u Zagreb, akademske slikarice Cvijete Job. Slino razmiljaju i drugi poznati Zagrepani poput poznatog odvjetnika Silvija Degena te mnogih drugih. Kajkavski Zagrebu daje posebnu boju, posebno ozraje i posebnost. Isto kao to se Split ne moe zamisliti bez akavskoga govora. Openito, narjeja obogauju standardni jezik.

Meutim, uz gradsku kajkavtinu, drutvenu oznaku uglednoga zagrebakoga govore sve vie preuzima i zagrebaka tokavtina koja se u govoru roenih Zagrepana bilo kojeg uzrasta mijea s posebnostima zagrebake kajkavtine. Danas je teko uti dui tekst na kajkavtini, osobito u kolovanih ljudi (srednje kole i fakulteti), a i u manje kolovanim sredinama. Uglavnom bude isprekidan tokavtinom. Postoji i zagrebaka inaica knjievnoga jezika na visokoj razini poznavanja knjievnojezinih normi koja je slina onoj u visokokolovanih akavaca i kajkavaca, ali i tokavaca koji su pod utjecajem kolovanja i viegodinjeg ivota u Zagrebu.

Vjerojatno je samoglasniki inventar staroga zagrebakoga gradskoga govora imao u kratkim i dugim slogovima 6 fonema (i, u,, en, o, a), za razliku od sadanjeg peterosamoglasnikog sustava (i, u, e, o, a) zagrebake gradske kajkavtine. Ovdje treba pribrojiti i silabem, premda se na njegovu mjestu u staroj kajkavskoj knjieevnosti biljeio slijed er. U toj je knjievnosti u golemom broju potvrda slovo e ispred r u slogotvornom poloaju oznaeno ponajee prelomljenim cirkumfleksom, ali u pravopisnoj, a ne prozodijskoj funkciji. I danas se u zagrebakoj gradskoj kajkavtini ostvaruje slogotvorno r (nije zamijenjeno slijedom er kao u nekim zagorskim govorima, a moda i u nekim supstratnim, tada seoskim govorima dananjega Zagreba). Stari zagrebaki govor vjerojatno je krasio kajkavski tronaglasni sustav s fonolokom funkcijom naglaska. U suvremenoj zagrebakoj gradskoj kajkavtini sva tri naglaska ( ) stopila u jedan, irelevantne intonacije, poluduge kvantitete s ponekim tragovima starijega stanja. Sudei prema morfolokim osobinama kajkavskoga knjievnoga jezika u djelima autora koji su izriito tvrdili da piu jezikom kakav se govori u Zagrebu i usporedbom njihova jezika s tekstovima drugih kajkavskih pisaca do kraja postojanja stare kajkavske knjievnosti, moramo zakljuiti da je u to doba morfologija urbanoga zagrebakoga govora bila izrazito kajkavska.

Literatura Babi S., Finka B., Mogu M. Hrvatski pravopis. Zagreb, 1996.

Bari E., Lonari, MaliD. i dr. Gramatika hrvatskoga knjievnoga jezika. – Zagreb: kolska knjiga, 1990.

Zeevi V., Hrvatski dijalekti u kontaktu, Zagreb, Institut za hrvatski jezik i jezikoslovlje, 2000.

Grupa autora: Zagrebaki kaj, Institut za hrvatski jezik i jezikoslovlje, Zagreb 1998.

Vjesnik ON-LINE,6.5.2000. Subotom:Zato volim Zagreb, Stanujem na Trenjevci koju ne bih mijenjala ni za Pantovak, razgovor s akademskom slikaricom, dugogodinjom Zagrepankom Grupa autora: Zagrebaki kaj, Institut za hrvatski jezik i jezikoslovlje, Zagreb 1998.

Rasprave Zavoda za jezik, knjiga 4–5, Zagreb, 1979., Lonari, Mijo: Naglasni tipovi u kajkavskom narjeju (iz skraene verzije referata za VIII meunarodni slavistiki kongres) Junkovi, Z., Parante et Affinite en Dialectologie, Extrait des Annales de la Faculte des Lettres et Sciences Humaines de Nice, No. 28–1977, 9–22.

Lexicon latinum interpretatione illyrica, germanica et hungarica locuples…, list +7, prijevod Vladimira Vratovia u pretisku tog rjenika. akovec 1992., str. LXIV A Zagreb Kajkavian Dialect, Pennsylvania State University, Pennsylvania 1966.

Ю.А. Каменькова (Москва). АБСТРАКТНЫЕ ИМЕНА ЭМОЦИОНАЛЬНОГО И ЧУВСТВЕННОГО ВОСПРИЯТИЯ В РАКУРСЕ ГЛАГОЛЬНОЙ МЕТАФОРИЗАЦИИ (НА МАТЕРИАЛЕ ЧЕШСКОГО ЯЗЫКА) 1. В докладе рассматривается вопрос, связанный с характером языковой объективации эмоционально–чувственных концептов.

Сложность данного процесса обусловлена спецификой абстрактных существительных, за которыми не просматриваются конкретные фрагменты действительности. Поведение таких имен проявляется в языке в тесном взаимодействии с метафоризаторами, которые открывают путь к постижению более глубинного слоя, скрытого за внешней оболочкой абстрактного имени.

2. Проблема метафорической предикации подразумевает исследо вание метафоры как таковой. В докладе излагаются некоторые концепции этого понятия (как гносеологические, так и лингвистиче ские). Факт наличия чрезвычайно обширной литературы по проблемам метафоры, с одной стороны, позволяет составить о ней богатое представление, а с другой – порождает новые вопросы, касающиеся ее функционального потенциала. Затрагивается вопрос, связанный с динамикой статуса самого феномена: от конкретно-чувственного до абстрактного сравнения, от стилистического приема до одной из ключевых характеристик культурного процесса. Актуальной для современных концепций является трактовка рассматриваемого феномена как когнитивного средства воплощения в языковой действи тельности идей, стоящих за абстрактным именем.

3. В центре нашего внимания оказывается та роль метафоры, бла годаря которой осуществляется механизм «приближения» абстрактных имен к реалиям, доступным человеческому восприятию (т.е. процесс концептуализации чувств и эмоций в языке). В научной литературе неоднократно отмечалось, что сложная многоуровневая структура эмоций и чувств предопределила сложность механизма их языковой категоризации. Внешние импульсы порождают внутренние психофизи ческие процессы, которые в свою очередь зачастую обнаруживают внешние проявления разнообразного характера, а затем весь этот комплекс подвергается когнитивной интерпретации.

4. Проблема метафорической предикации как способа интерпрета ции семантики абстрактного имени предполагает рассмотрение вопроса ассоциативных связей, который нельзя осветить, ограничиваясь лишь каким–то определенным набором постулатов. Здесь вряд ли уместны аксиомы, однозначные суждения, заключения универсального порядка, поскольку все, что связано с психо–ментальной деятельностью человека, подразумевает много разноплановых вопросов, а также много различных вариантов объяснения и ответов. Основная роль ассоциатив ных связей заключается в том, что они могут раскрыть характер экспликации эмоций и чувств в языке, тем самым воспроизводя картину языковой реализации того или иного концепта.

5. В докладе обращается особое внимание на свойства абстрактных имен (мифологичность, отсутствие независимого от языковой материи бытия, глубинный ассоциативный потенциал, метафизичность, наличие «обобщенного» значения в противовес «вещественному», нереферент ность, неденотативность). Эти характеристики требуют конкретного взгляда в преломлении к эмоциям и чувствам, которые сами по себе не существуют, однако воспринимаются через доступный нашему пониманию «акустический образ» абстрактных имен, воплощающих эти концепты.

6. В докладе дается общая характеристика эмоций и чувств в пси хологическом ракурсе. Игнорирование этого аспекта делает рассмотре ние указанной проблематики ущербным. Эмоции и чувства обладают рядом определенных свойств, которые в значительной мере помогают понять специфику метафорической репрезентации соответствующих абстрактных имен.

7. В докладе рассматриваются некоторые группы эмоционально– чувственных концептов, которые ярко и многопланово представлены в чешских поэтических текстах ХХ века и которые являют собой сложные психические и аффективно–когнитивные комплексы. Анализируются способы метафорической предикации, «семантические сферы», открывающие вакансии для участия глаголов при метафорическом осмыслении эмоций и чувств. Интересными представляются «предпоч тения» языка, служащие своего рода базой для создания обязательной образности абстрактных имен, а также с целью опредмечивания и овеществления. Принципы моделирования ненаблюдаемого внутренне го мира базируется на глаголах конкретной семантики широкого тематического спектра. Безусловно, очевиден момент субъективно авторского восприятия той или иной сущности, однако это не выходит за пределы существующей языковой системы. Более того, выявление разнообразных специфических особенностей того или иного эмоцио нально–чувственного концепта только богаче демонстрирует возможно сти языка.

8. Метафорические предикаты – это не только мера абстрактной сущности, это сам способ существования в языке абстрактных имен указанной семантики. Анализ эмоционально–чувственных концептов требует выявления их свойств, которые наиболее ярко могут быть представлены через глагол. Чувственно–эмоциональные состояния имеют определенные стадии развития: они могут быть мгновенными, а могут иметь продолжительный или затяжной характер протекания, возникновения или затухания. Без глагольной предикации эти имена не полностью раскрывают свою семантику. При взаимодействии с глагольным метафоризатором имена эмоций и чувств принимают свою законченную в содержательном плане форму.

Литература Арутюнова Н.Д. Функциональные типы языковой метафоры // Известия академии наук СССР. Сер. Язык и литература. 1978 Б, т. 37, №4.

Арутюнова Н.Д. Языковая метафора // Лингвистика и поэтика М., 1979.

Арутюнова Н.Д. Метафора в языке чувств // Язык и мир человека. М., 1999.

Глазунова О.И. Логика метафорических преобразований. СПб., 2000.

Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живём // Теория метафоры. М., 1990.

С. 387–415.

Скляревская Г.Н. Метафора в системе языка. СПб., 1993.

Чернейко Л.О. Лингво–философский анализ абстрактного имени. М., 1997.

Шкапенко Т.М. К вопросу о языковой категоризации эмоций // Исследования в области когнитивной лингвистики. Калининград, 2000.

А.И. Ковалев (Ростов). СЕМАНТИКА КАУЗАЛЬНЫХ ДЕТЕРМИНАНТОВ В СЕРБСКОМ ЯЗЫКЕ 1. Проблема детерминантов в синтаксисе сербского языка требует тщательного исследования. В аспекте выражения причинности детерминанты выступают в роли семантических распространителей предикативного ядра предложения, обладая при этом независимым имманентным синтаксическим значением как элементы вторичного коммуникативного центра предложения, подчиняясь закону семантиче ского сгласования. Детерминанты представляют собой свернутую структуру и поэтому легко заменяются придаточными предложениями или полупредикативными конструкциями. Но как элементы синтакси ческой формы детерминанты зависимы от предикативного ядра предложения. Их зависимость можно установить исходя не из семантики определенного слова, а из коммуникативного задания, смысла предложения, и они связываются с остальной частью текста посредством свободного присоединения. Основная коммуникативная задача каузальных детерминантов – сформировать семантическую структуру предложения с инвариантным значением – мотивация определенного события, факта и ситуации или их порождение.

Несмотря на синтаксическую завершенность предикативного ядра, смысл высказывания определяется каузальным детерминантом (например, Због сталног бомбардовањ а обустављ ен је по дану сваки већи саобраћај. Смысл предложения определяет детерминант «због сталног бомбардовања», мотивируя реальную ситуацию).

2. Среди семантических групп ядерных предикатов. Действия которых порождены детерминантами, выделяются конструкции с глаголами движения, перемещения. Например: Од стида побеже, Од невоље путује, Од пенушавог вина стално ишао накриво. В ряде случаев сема «движение» получила метафорическое осмысление: Од греха све то долази, Од те мисли долази сласт. Предикаты движения сгласно формуле синтаксической сочетаемости предполагают пространствен ный распространитель, каузальные детерминанты занимают перифе рийную синтаксическую позицию, лишая при этом предложение линейной проективности. Основными факторами, способствующими «непроективности», являются актуальное членение предложения и увеличение «глубины» предложения. Детерминанты, выраженные отвлеченными существительными, реже конкретными, наделены такими признаками, как автосемантичность, самостоятельность, препозитивность, эксплицитность, неосознанность. В том случае, если детерминант выражен существительным конкретной семантики (од вина), причина носит имплицитный характер, и ее интерпретация опирается на фоновые знания: причиной является не вино, а его воздействие на психику человека. Внутренняя причина обозначает психическое состояние (стид, страх), покаяние (грех), физическое состояние (невоља), понятие (мисао).

3. Конкретное физическое состояние выражено в конструкциях типа: Од страха виче, По гласу и држању осети, Од те муке и нелагодности пробудим се, Од умора је задремала, Од такве мисли се рђаво спава. Предикаты состояния викати, осетити, задремати, спавати согласно формуле синтаксической сочетаемости не требует каузальных распространителей и вступают с ними в периферийную синтаксическую связь. Причинная ситуация порождается или психическим состоянием субъекта (страх, мука, нелагодност), или понятием (мисао). Синтаксическая проективность предложения нарушена коммуникативными целями пояснения, дополнительной информации. Лексической базой субъекта выступают одушевленные имена. Причина является эксплицитной,порождающей, неосознанной и направлена к субъекту. Причину-основание выражает детерминант – по гласу и држању, обозначая способ получения информации или посредством закономерности (држање), или конкретного явления (глас).

4. Изменение и проявление психического состояния выражено в конструкциях типа: Због те жене страдам и губим живот, Од среће, раздраганости трепери, Од силне мржње, пакости и злобе сав се тресао и дрхтао, Од њеног бола тугује. Предикаты психического состояния (страдати, треперити, трести се, дрхтати, туговати) не обладают валентными свойствами, и их лексическое содержание требует обоснования или порождающей причиной со значением состояния (срећа, раздраганост,мржња, пакост, злоба, бол), или мотивирующей причиной со значением логического основания (логика) и понятий (мана, особина). Конкретная причина носит имплицитный характер (због те жене) и интерпретируется с опорой на фоновые знания: страдает из-за любви к женщине. Лексической базой субъекта являются одушевленные имена, и причина состояния всегда направлена к субъекту. В конструкции Од духана све ми се глава занови причина направлена к объекту.

5. Конкретное действие, процесс выражены в конструкциях: Од беса је пљувала, Од топлоте збацила покривач,Од радости, среће гладио је чело, Од кише је одронила земља испод пута, Од жалости косе постригле. Предикаты с конкретной семантикой (пљувати, збацити, гладити, одронити, пострићи) обладают валентными свойствами и согласно формуле синтаксической сочетаемости предполагают синтаксему с объектной семантикой. В результате разрыва линейной синтаксической цепи детерминанты со значением порождающей причины, вызванные коммуникативными целями, занимают факультативную препозицию. Причина носит эсплицитный, неосознанный характер и обозначает состояние (радост, срећа, жалост, бес), качество (топлота), конкретное природное явление (киша), которое метафорически переосмыслено (одронила земља) в конструкции с неодушевленным субъектом. Причина направлена к субъекту действия.

6. Эмоциональное и социальное отношение выражено в конструк циях: Због своје бујне маште често шкоде у себи, Због његове вредноће и попутне равнодушности према новцу сви су га волели, Тако се од зла бранили, Због нездраве радозналости за странце корили су га често.

Предикаты отношения (шкодити, волети, бранити, корити) являются валентными, и при них обязательную синтаксическую позицию занимают объектные синтаксемы. Причинные детерминанты в разрывной линейной цепи занимают периферийную синтаксическую позицию и вызваны целями мотивации. Причина носит мотивирующий, эксплицитный, осознанный характер и направлена к объекту отноше ния. Мотивирующая причина обозначает различные внутренние качества (вредноћа, равнодушност, радозналост), состояния (машта), порождающая причина эксплицитна, неосознанна и имеет значение эмоционально-психического состояния (зло). Лексической базой субъекта выступают одушевленные имена.

7. Как показывают приведенные примеры, каузальные предикаты в разорванной линейной цепи приобрели способность, благодаря препозиции, всупать в свободную синтаксическую связь с предикатив ным ядром и тем самым увеличивать свою смысловую нагрузку.

Причина носит порождающий и мотивирующий эксплицитный характер, в редких случаях обозначая конкретную имплицитную ситуацию. Каузальные детерминанты непредсказуемы со стороны предикативного ядра и представляют собой структурно завершенный минимум предложения или свернутую пропозицию.

Г.Ф. Ковалев (Воронеж). ЧАЦКИЙ И... ПОЛЬША Полагают, что главный герой комедии А.С.Грибоедова «Горе от ума» назван Чацким в честь русского мыслителя П.Я.Чаадаева (Эльзон 1981, с.182–183). Так поначалу думал и современник Грибоедова А.С.Пушкин. С досадой и иронией он писал из Одессы П.А.Вяземскому: «Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чаадаева;

в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны» (декабрь 1823 г.). Правда, и сам А.С.Пушкин находил определенное сходство между П.Я.Чаадаевым и Чацким: «В этом отношении он немножко Чацкий, он путешествовал в то время, как другие не двигались с места;

он путешествовал больше других и в области книг» (Смирнова-Россет 1999, с.258–259).

Н.Анциферов писал по этому поводу: «Безумным прославили Чацкого «всем хором». Безумным объявил потом Чаадаева император Николай I» (Анциферов 1946, с. 168). Интересно, что писатель и сослуживец А.С.Грибоедова по полку Д.И.Бегичев в своем романе «Семейство Холмских» (Москва, 1832), использовав ряд имен из «Горя от ума»

(Молчалин, Софья, графиня Хлестова и др.), фамилию Чацкий передал как Чадский.

Проницательный и тонкий исследователь литературных текстов Ю.Н.Тынянов (со ссылкой на Н.И. Греча) намекнул, что прототип Чацкого можно было бы считать и В.К.Кюхельбекера (Тынянов 1946, с.

154). Далее Ю.Н.Тынянов развивает эту мысль: «Эта черта фотографи чески близка к Кюхельбекеру. Странность, притом смешная, грозный взгляд и резкий тон и даже «эти особенности» близки к Кюхельбекеру и толкам вокруг него» (там же, с. 173). Он же отмечает множество биографических совпадений у Кюхельбекера и Чацкого, например:

«Кюхельбекер путешествовал по Западной Европе с сентября 1820 г. до августа 1821 г., а в сентябре уже принужден был уехать в Тифлис.

Таким образом, свидетель создания и первый слушатель «Горя от ума»

прибыл к Грибоедову из Европы, как прибывает Чацкий» (там же, с.

175). Ю.Н.Тынянов, конечно же, не столько настаивал на прототипно сти Кюхельбекера, сколько показывал типичность многих ситуаций и персонажей, отраженных в комедии А.С. Грибоедова. М.О. Гершензон, напротив, пишет: «В известном смысле «Горе от ума» – эпизод из жизни самого Грибоедова, и сам автор – прототип Чацкого» (Гершензон 1989, с. 63). Поэтому в данном случае необходимо автономно рассматривать проблемы прототипа и протоимени главного героя.

А.А. Кунарев в недавней заметке в журнале «Русский язык в шко ле», перечислив прошлые попытки семантизации и реконструкции фамилии грибоедовского героя, отверг все предыдущие (чад – дым, чадо – ребенок и т.д.). Сам же он предложил весьма оригинальную версию фамилии, в которой якобы зашифрован эпитет Гамлета – принц Датский (фонетически – с разницей лишь в первом звуке: Чацкий – Дацкий) (Кунарев 2000, с.89–91). Это решение очень заманчиво, но абсурдно и никак не подтверждается ни материалом комедии, ни данными биографии А.С.Грибоедова.

Различие в структуре антропонимов Чацкий и Чадский (сформиро ванный на базе Чаадаев) говорит не в пользу того, что фамилия Чацкий – русского происхождения, а в пользу отнесения фамилии Чацкий к заимствованиям из польского языка (точно так же, как фамилия Pilsudski не может быть признана польской) (Jezyk Polski, 1926, N 1, s.61). Мы писали об этом еще в 1993 г. (Ковалев 1993, с. 21–22).

Поэтому мы склоняемся к предложенному еще П.Я.Черных реше нию: «...Грибоедов переделал эту фамилию (Чаадаев – Г.К.) в окончательной редакции «Горя от ума» и замаскировал ее этимологию.

С буквой ц эта фамилия получила польский облик» (Черных 1948, с.47).

Откуда же взялась «польская линия» у русского писателя? А он и был по происхождению поляком. Б.Унбегаун писал: «...предок А.С.Грибоедова, Ян Гржибовский, в начале XVII в. переселился из Польши в Россию. Его сын Федор Иванович стал писаться Грибоедо вым;

при царе Алексее Михайловиче он был разрядным дьяком и одним из пяти составителей «Уложения», т.е. свода законов (см.: Лобанов Ростовский А.Б. Русская родословная книга. СПБ., 1895, т. 1, с. 165)»

(Унбегаун 1995, с. 340). Сам же А.С. Грибоедов вышел на «польскую»

линию во время службы в Брест-Литовске (1813–1814 гг.), где состоял адъютантом при генерале А.С. Кологривове. Исследователь биографии драматурга А.А. Шаховского А.А. Ярцев свидетельствует о пребывании А.С. Грибоедова в столице Польши Варшаве: «С Грибоедовым Шаховской встретился в Польше, где автор «Горя от ума» служил в гусарах. Это случилось в конце 1812 года...» (Ярцев 1896, с. 76). Затем польская линия продолжилась и через П.А. Вяземского, с которым летом 1823 г. он сочинял водевиль «Кто брат, кто сестра» для бенефиса актрисы М.Д. Львовой-Синицкой. Вот как описал это впоследствии сам П.А. Вяземский: «Незадолго перед тем возвратился я из Варшавы. В память пребывания моего в Польше предложил я Грибоедову перенести место моего действия в Польшу и дать вообще лицам польский колорит» (Вяземский 1882, с.336–337). И в Петербурге Грибоедов часто встречался с поляками, в частности с А. Мицкевичем. Наиболее точное свидетельство их встречи находим в письме П.А. Вяземского (17 мая 1828 г.): «Вчера Пушкин читал свою трагедию у Лаваль: в слушателях были две княгини Michel, Одоевская-Ланская, Грибоедов, Мицкевич...»

(Литературное наследство. М., 1952, т. 58, с. 79). Да и другая весьма колоритная фигура – Тадеуш Булгарин – была связана с Грибоедовым узами дружбы. А ведь Фаддей Булгарин был природным поляком.

Ко всему прочему А.С.Грибоедов, по мнению С.В.Свердлиной, владел польским языком. Свое мнение она подтверждает фрагментом из письма Грибоедова к А.Н.Верстовскому: «Да нельзя ли бар и красавиц приспособить к известной польской песне: «Обещала даць, С собой поиграць» (Свердлина 1977, с.230).

Поэтому не так уж бесперспективным выглядит сближение «Горя от ума» с комедией польского автора Ю.Немцевича «Возвращение депутата» (Niemcewicz J. Powrot posla. Warszawa, 1790), приведенное в статье Н.М.Петровского (1917) и раскритикованное Н.К.Пиксановым (1934, с.215–217).

При этом мы полагаем, что А.С.Грибоедов не просто полонизиро вал фамилию Чацкого, а взял за образец конкретную фамилию известного в его время польского и российского просветителя Фаддея (Тадеуша) Чацкого (1765–1813), который, кстати, по кругу своих интересов, особенно в области ориенталистики, во многом был близок самому А.С. Грибоедову (Encyklopedia powszechna PWN. Warszawa, 1973, t.I, s.515). Интересно, что характеристика Чацкого, данная М.

Здзеховским, в равной степени может быть отнесена и к Т. Чацкому. М.

Здзеховский полагал, что Чацкий стоит на твердой почве, его идеалом было распространение образования и наук в России при необходимом условии уважения к этому образованию и наукам и непоколебимой вере в благотворное их влияние на общество (Zdziechowski 1897, s.240–258).

Впрочем, возможна в качестве протоимени, правда, с меньшей достоверностью, и фамилия другого человека, современника А.С.Грибоедова. Это Феликс Чацкий (1789–1862) – литератор, историк, изучавший эпоху французской революции 1789 г.

Литература Анциферов Н. Грибоедовская Москва // А.С.Грибоедов. М.,1946.

Вяземский П.А. Полн. собр. соч. СПб., 1882, т.VII.

Гершензон М.О. Грибоедовская Москва. П.Я.Чаадаев. Очерки прошлого. М., 1989.

Ковалев Г.Ф. Роль ономастического материала в изучении русского языка студентами славянами // Ономастика на уроке русского языка как иностранного. Волгоград, 1993.

Кунарев А.А. «Фамилии известной...» (К вопросу о происхождении антропонима Чацкий) // Русский язык в школе, 2000, №5.

Петровский Н.М. Грибоедов и Немцевич // Русский филологический вестник, 1917, №1.

Пиксанов Н.К. Грибоедов. Исследования и характеристики. Л., 1934.

Свердлина С.В. Грибоедов и ссыльные поляки // А.С.Грибоедов. Творчество. Биография.

Традиция. Л., 1977.

Смирнова-Россет А.О. Записки, М., 1999.

Тынянов Ю. Сюжет «Горя от ума» // Литературное наследство. М., 1946, №47–48.

Унбегаун Б.-О. Русские фамилии. М., 1995.

Черных П.Я. Заметки о фамилиях в «Горе от ума» // Докл. и сообщ. филологич. ф-та МГУ, 1948, вып.6.

Эльзон М.Д. «Чад» или «чаять»? // Русская литература, 1981, №2.

Ярцев А.А. Князь Александр Александрович Шаховской. (Опыт биографии). СПб., 1896.

Zdziechowski M. Byron i jego wiek. Studya porownawczo-lteracki. W Krakowie, 1897, t.II.

Н.С. Ковалев (Волгоград). СЕРБСКИЙ ИНФОРМАТИВНЫЙ ТЕКСТ НА ЭЛЕКТРОННОЙ СТРАНИЦЕ: ГРАММАТИЧЕСКИЕ И КОММУНИКАТИВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ Знакомство с текстами на сербском языке, размещенными на сай тах, дает основание рассмотреть их грамматические и коммуникативные свойства, в которых отражаются тенденции формирования данной разновидности речевых произведений. В архивных материалах (страница B92.NET, март 2003 г.) представлены тексты информативного типа, которые представляет собой сжатые сообщения о новых фактах (событиях), актуальных для коммуникантов в определенный отрезок времени (до обновления материалов на сайте). Информативные тексты, публикуемые в печати, электронных СМИ и на радио, характеризуются сопряжением признаков трех составляющих: денотативной ситуации, жанра оперативного сообщения и соответствующих жанру принципов отбора языковых средств. Ведущим фактором образования электронных версий таких текстов следует признать целеустановку адресанта на передачу фактуальной информации и ограничение концептуальной и подтекстной информации. Доминированием данной целеустановки обусловливается ориентация на стилистически нейтральные ресурсы сербского языка (в непрямой речи), официальную тональность, объективность изложения и другие категориальные свойства информа тивных текстов, значимые для адекватного восприятия материала широким кругом пользователей сети. Кроме того, часть общих черт текстов указывает на особенности формата общения: ограниченность пространства и времени контакта, возможность быстрого доступа к материалу через гипертекст, сопоставимость разновременных текстов адресанта на одну и ту же тему в рамках сайта и др. Закономерности функционирования языковых единиц в рассматриваемых речевых произведениях представляются отражением взаимодействия внешних и внутренних факторов текстообразования.

Как показано Г.А.Золотовой на материале русского языка, грамма тические характеристики компонентов информативного текста (словоформ, словосочетаний, фразеологизмов, устойчивых синтаксиче ских конструкций, предложений), эксплицируются при сопоставлении со свойствами текстов изобразительного типа (в печатных материалах это жанры репортажа, очерка и др.). Выделим, в частности, те характеристики, которые относят в сербской грамматике к проявлениям вариантности. Полагаем, что закрепление тех или иных вариантов в структурах данных текстов может быть признаком тенденции их формирования.

Одно из таких явлений – синтаксическая обусловленность места энклитики глагола biti в независимом предложении. Анализ текстов показывает, что группа подлежащего включает от одной до словоформ (в том числе однородных членов), причем такие многочлен ные подлежащие преобладают в нашем материале, что, вероятно, связано с установкой адресанта на концентрацию информативных единиц в инициальной позиции, которая для имен деятелей и обозначе ний фактов является “сильной” позицией (компонентом модели сообщения “кто?”, “что?”). Вследствие преобладания многочленных подлежащих в независимых предложениях устойчивым признаком их структуры оказывается препозиция семантически значимого компо нента сказуемого, выраженного формой перфекта: Ministarstvo unutranjih poslova objavilo je fotografiju osobe... Препозиция l-причастия наблюдается в основном после трехчленного или более усложненного подлежащего, но иногда и после двучленного: Ova hapenja omoguila su... Отклонения в пользу препозиции энклитики вызваны, как правило, вставкой обстоятельств (компонентов модели “где?” и “когда?”) в группы субъекта и/или предиката: efovi diplomatija Evropske unije u utorak su naglasili...;

Sekretarijat unutranjih poslova u Panevu je u utorak saoptio...

Другим фактом вариантности в структуре сербского простого предложения является связь между некоторыми типами подлежащих и сказуемых (см., например, их анализ в работах М.Стевановича). На электронной странице это свойство синтаксиса последовательно отражается во всех текстах. К ним относится, среди прочих, отсутствие согласования в роде и числе между подлежащим и сказуемым, выраженным глаголом trebati в форме bi trebalo (условное накл., 3 л., ед.ч., ср.р.): Meu onima koji bi trebalo da budu razreeni...;

Skuptina Srbije bi trebalo da se izjasni... Ср. пример согласования: A to bi (...) trebalo da se obavi vrlo brzo. Вариант связи без согласования актуализи руется здесь вследствие того, что значение формы bi trebalo включает семантические компоненты доженствования и предположения (рус.

должно быть, как ожидается), что соответствует целеустановке текста на электронной странице, а именно ориентированию адресата на момент передачи информации (дату, час, минуты) и предполагаемые, ожидае мые (по логике событий) действия или состояния субъекта. Таким образом, форма bi trebalo имеет синтаксические признаки предикатива:

она не согласуется в лице, роде и числе со словоформой, обозначающей субъект;

связью с da-конструкцией обусловлена проекция семантики формы bi trebalo в план будущего времени (данный факт грамматики отмечен в одной из первых работ В.П.Гудкова). Перевод предложений с формой bi trebalo на русский язык может быть приемом экспликации ее предикативного значения и доминирующей модальности, напр.:

‘Скупщине Сербии предстоит (нужно будет) принять свое решение’. Ср.

предикатив treba в другом тексте на ту же тему: Meu onima kojii treba da budu razreeni...

Варианты согласования свойственны также отношениям количест венно-именного словосочетания (подлежащего) и глагольных форм, различающих род, число (сказуемого). В рассматриваемых текстах представлено большое число предложений, грамматические основы в которых включают согласуемые в ср.р. ед.ч. компоненты:...da je zemalja podralo akciju;

njih 396 je glasalo;

...dok je 217 poslanika bilo protiv;

vie ljudi bude zaposljeno. Устойчивость этого варианта объясня ется парадигматическими связями подобных подлежащих с наречиями mnogo, malo, koliko, которым присуще согласование с формами глагола в ср.р. ед.ч., напр.: Koliko je glasalo za? – Njih 396 je glasalo za. При замене числительного на существительное актуализируется признак согласования в соответствующем роде:...poto je veina poslanika glasala za.

Обилие заимствованной лексики на электронной странице заслу живает специального изучения как факт иноязычного влияния (его отражением, бесспорно, является и использование латиницы). Из заметных черт отметим включенность новых заимствований в словообразовательные и морфологические парадигмы: Havijer Solana, u Solaninom (прилагательное) saoptenju;

involvirati, involvirane (страд.

причастие);

UN-a (форма род.п.муж.р.);

(множ.ч.) integracije, dezintegracije, aktivnoste, diplomatije, informacije, medije, televizije (соответствующие русские слова не имеют формы мн.ч.).

Среди особенностей коммуникативного плана следует выделить несколько устойчивых способов группировки и разграничения тематических и рематических компонентов высказывания. Повторяясь в пределах текста, они придают ему определенную информативную направленность и очерчивают параметры адресата. Выделим в связи с этим тенденцию переноса темпоральных указателей и локализаторов уже известных событий в группу темы (после субъекта), в результате чего в “сильной” финальной части высказывания занимают место обозначения нового (сведения об источниках информации, приведенные в конце сообщения, отделяются от него в таком случае запятой): Suenje bivem predsedniku Srbije Slobodanu Miloeviu u Hakom tribunalu (тема) nee biti nastavljeno danas zbog bolesti optuenog (рема), saopteno je u Hagu. To je sedmi prekid suenja Miloeviu. При таком распределении компонентов тема значительно обогащается дополнительной информацией отсылочного, уточняющего и иного характера: Policija u Niu uhapsila je, od proglaavanja vanrednog stanja, 21 osobu koje su «bezbedonosno interesantne u ovom trenutku», izjavio je naelnik nike policije Radisav Gvozdenovi. Характеристика тематических компонентов осуществляется также с помощью причастных оборотов, частотность которых достаточно высока.

В комплексе все перечисленные средства составляют коммуника тивно-прагматическую характеристику информативного текста в его электронном варианте.

Литература Гудков В.П. Употребление инфинитива и конструкции с “да” в сербском языке (сочетания с глаголами) // Вопросы лингвистики и методики преподавания иностранных языков. М., 1958. С. 111.

Золотова Г.А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. М.: Наука, 1982. С. 348– 356.

Стевановић М. Облици другог дела сложеног предиката као допуне безлично употребљеног глагола требати // Наш jезик, 1967. Књ. 17. Свеска 4. С. 239.

В. Короткий (Минск). КОНТРРЕФОРМАЦИЯ И КОНТРПРАВОСЛАВИЕ: К ВОПРОСУ О ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ ДЕФИНИЦИИ В ИСТОРИИ ЛИТЕРАТУРНЫХ ЭПОХ Историки культуры, как правило, рассматривают движение духов ной цивилизации человечества сквозь призму определенных понятий стилей и направлений, сводя их терминологическое наполнение к универсализму. При такой постановке вопроса мы, с одной стороны, приближаемся к неким общим критериям оценки, понимания тех или иных эпохальных художественных явлений, с другой – ищем детерми нанты, которые дали бы возможность более рельефного видения религиозно-национально-государственных особенностей, которые, несомненно, накладывают свой отпечаток на статику того или иного стиля.

Ученые разных времен и разных народов стремились создать схему движений различных эпох, стилей и всегда сталкивались при этом с извечной проблемой универсализции применения определенных терминов;

сами же термины нередко приобретали двойной смысл (стиль – эпоха), как, скажем, барокко. Ученые ХІХ–ХХ вв. по-своему ставили и решали проблемы универсализации и теоретической формализции «эпохально-стилевых проблем».

В середине ХХ века Д.Чижевский предложил универсальную схе му развития славянских литератур от раннего средневековья к символизму. Эта схема предусматривала наличие и функционирование двух типов литературных направлений:

1 тип – раннее средневековье, ренессанс, классицизм, реализм;

2 тип – позднее средневековье, барокко, романтизм, символизм (1, p.10–11).

Эта публикация и подобное видение развития славянских литера тур совершенно не удовлетворили Д.Лихачева: «… эта схема, выработанная Д.Чижевским для всех славянских литератур, не может быть применена к русской литературе: русская литература не знала ренессанса;

барокко и классицизм вовсе не определялись как направле ния двух противоположных типов, символизм не сменил собой реализма и т.д. Менее всего применима эта схема к древней русской литературе” (4, с.4).

Белорусская литература конца XVI – XVII веков погружена в глав ную жизненную проблему – проблему выбора. Протестантские религии не стали и не могли стать национальными религиями белорусов по той простой причине, что они отбросили главный лозунг Реформации – развитие национального языка, литературы на ней при патронате элитарных слоёв общества. Отдельные издания С.Будного, В.Тяпинского на белорусском языке были спорадическими и не имели широкого общественно-политического резонанса. Контрреформация в Белоруссии протекала в русле борьбы польского католицизма с польским и литовским протестантизмом. Деятельность белорусских реформаторов целиком вписывается в систему польской и литовской реформации.

Виленские русины Речи Посполитой Литовской были такими же далекими от идей реформации и Контрреформации, как и киевские русины в Речи Посполитой Польской. Перед Речью Посполитой Литовской обоих народов (Виленской Руси и Литвы) и перед Речью Посполитой Польской также обоих народов ( Киевской Руси и Польской Короны) во второй половине XVI века встала другая проблема идейно-вероисповедального и культурного значения:

сохранение православия как одной из равноправных государственных религий. Преимущественно православные Виленская и Киевская Русь столкнулись не с идеями Контрреформации, которые менее всего их касались, а с идеями Контрправославия. Сразу же отмечу, что не всякое оппозиционное православное движение я понимаю как Контрправосла вие. Полемика между православными и католиками велась с ХІ века и может квалифицироваться не более, как обычная межконфессиональная идейная борьба разных вероисповедальных направлений. Контправо славие как вероисповедальный феномен имеет смысл только для православных стран (в частности, для Белоруссии и Украины), в которых накануне и после Брестской церковной унии (1596) проводи лась идея реформирования православной церкви и имелась в виду полная ее замена на иной вероисповедально-догматической основе.

Контправославие, как Реформация и Контрреформация, – по своей сути религиозное движение, поэтому и литература той эпохи проникнута религиозной проблематикой;

церковно-религиозные идеалы становятся оценочной мерой поведения светского человека. Эти тенденции уже на первых порах Контрправославия определили до этого неизвестные белорусской литературе проблемы выбора, отступничества, ренегатст ва;

обостренно ощущалась и такая вечностная проблема, как проблема отцов и детей. Космическая драма грехопадения трансформируется в своеобразный барочный антропоцентризм, в котором Божественное создание человек стоит перед выбором следования или, наоборот, отхода от Божественных заповедей, причем христианский долг напрямую связан с православным, реформаторским или католическим представлением о спасении души.

Таким образом, если Контрреформация затрагивала в большей степени проблемы религиозно-созерцательного характера, то Контрпра вославие заключало в себе ярко выраженный социально-культурный аспект. Отсюда становится понятным, что «барочно ориентированны ми» прежде всего стали представители элитарных классов, шляхты, которые смогли не только усвоить западноевропейские традиции, но и адаптировать их на восточнославянской почве. Еще 50 лет тому назад известный немецкий историк А.Хаузер, анализируя разные социальные направления в европейском барокко, выделил прежде всего придворно католическое и буржуазно-протестантское (2, s.467–511). Продолжая классификацию А.Хаузера, можна логически добавить к этой схеме и шляхетско-православный, и шляхетско-униатский тип, идейными вдохновителями которого была купеческо-ремесленническая среда белорусских городов.

Ориентированные на идеологию Контрправославия средние слои общества Белоруссии конца XVI–XVII вв. выработали и «средний»

барочный стиль в рамках соответствующих жанров публицистики, панегирическо-эмблематической поэзии, школьного театра. Наши замечания не носят эстетически-оценочного характера, поскольку «высокий», «средний» и «низкий» стили любого из художественных направлений определяют, скорее всего, социально-функциональные сферы их бытования. Поэтому нельзя идеологию противопоставлять художественности, как это, например, в своё время сделал Д.Лихачев:

«… барокко… в отдельных своих разновидностях выражает идеологию Контрреформации (иезуитское барокко, например), а в других – прогрессивные явления эпохи» (3, с.21). Как известно, ни католицизм, ни православие и их производные – Контрреформация и Контрправо славие – сами по себе как явления религиозно-культурной жизни не могут быть ни прогрессивными, ни регрессивными, поэтому стиль «не выражает идеологию», а, скорее всего, является формой ее выражения.

Отсюда становится понятным, что дисгармония религиозно-духовного, вероисповедального существования потребовала особого стиля, который стремился бы гармонизировать несовместимое, противопо ложное, экзальтированно-контрастное.

Вопрос об эпохе Контрправославия как о феномене национальной и культурно-религиозной жизни, тесно связанным с художественным стилем барокко, ставит перед исследователями ряд других проблем, связанных с географическими и хронологическими рамками этой эпохи.

С термином «Контрправославие» можно соглашаться или не соглашать ся, но нельзя отказывать в существовании целой эпохе, которая в значительной степени предопределила дальнейшее развитие нацио нальной литературы, культуры в целом.

Литература 1. Dmitry Cizevsky. Outline of Comparative Slavic Literatures. Survey of Slavic civilization.

American Academy of Arts and Sciences. Boston Massachusetts, 1952. Vol.1. P. 10–11.

2. Hauser A. Sozialgeschichte der Kunst und Literatur. Munchen, 1953. Bd.1. S.467–511.

3. Лихачев Д.С. Барокко и его русский вариант 17 века // Русская литература, 1969. № 2.

С.21.

4. Лихачев Д. К вопросу о зарождении литературных направлений в русской литературе // Русская литература, 1958. № 2. С.4.

М.Ю. Котова (Санкт-Петербург). К ПОНЯТИЮ НОРМЫ В ПАРЕМИОЛОГИИ (НА МАТЕРИАЛЕ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ) Вопрос о паремиологической норме является одним из наименее изученных в паремиологии.

Несмотря на значительное количество работ в отечественном и зарубежном языкознании, посвященных языковой норме, пока не созданы теоретические основы установления нормы для паремиологи ческого уровня языка.

В исследованиях представителей Пражского лингвистического кружка был заложен теоретический фундамент нормативности языка.

Под языковой нормой они понимали языковые средства, которые регулярно используются коллективом говорящих на определенном языке, включающие и традиционные, и новые элементы (Б. Гавранек, В.

Матезиус, А. Едличка, В. Барнет и др.) В отечественном языкознании существует как минимум два пони мания нормы: норма – это общепринятое употребление, и норма – это правило употребления (Д.Н. Ушаков, Л.В. Щерба, С.П. Обнорский, В.В.

Виноградов, Л.П. Якубинский, Г.О. Винокур, Б.А. Ларин, Ф.П. Филин, Л.И. Скворцов, Ю.С. Степанов, В.А. Ицкович, А.А. Леонтьев, В.Г.

Костомаров, Е.М. Верещагин, К.С. Горбачевич и др.).

Вопрос о паремиологической норме присутствует пока больше имплицитно в отечественных и зарубежных трудах по паремиологии и паремиографии (А. Тейлор, М. Кууси, Г.Л. Пермяков, З.К. Тарланов, Ю.

Кшижановский, С. Свирко, Й. Млацек, З. Профантова, Д. Биттнерова и Ф. Шиндлер, В. Мидер и др.).

Несколько работ посвящены норме во фразеологии на фоне фра зеографической традиции (Б. С. Шварцкопф, А. И. Молотков, А.Я.

Лепешев, Э. Х. Жураев). Процесс становления теоретического понятия фразеологической нормы нельзя пока признать завершенным.

Постановка проблемы нормы в паремиологии на фоне паремио графической традиции представляется также особо актуальной в свете неослабевающего интереса к пословицам, крылатым словам, афоризмам и их лексикографическому описанию.

При рассмотрении критериев определения нормативности языко вых единиц исследователи указывают на употребительность, модели руемость, распространенность, раздельнооформленность, воспроизво димость лексических (фразеологических) единиц. Каждый из этих критериев существенен и при определении нормативности паремии.

Славянская паремиографическая традиция представлена в много численных сборниках и словарях пословиц (одноязычных – С. Адальберг, В. Караджич и др., двуязычных – Р. Стыпула, С. Влахов и др. и многоязычных – Ф. Л. Челаковский, С. Влахов и др.). Сборники пословиц в некоторых случаях включают и поговорки (то есть фразеологизмы), которые либо вынесены в самостоятельный раздел (как у Ф. Л. Челаков ского), либо входят в корпус сборника вместе с пословицами (как у А. П. Затурецкого).

Очень немногие паремиологические словари приводят в словарных статьях дефиниции пословиц и иллюстрации к ним из письменной и устной речи (Ю. Кшижановский, В. П. Жуков и др.).

Классификации паремиологического материала в словарях бывают, в основном, трех видов: алфавитная (по первому компоненту пословицы) – болгарские пословицы в сборнике П.Р. Славейкова, словацкие пословицы в сборнике А. Мелихерчика и Е. Паулини и др., тематическая (пословица может включаться сразу в несколько разделов) – русские пословицы в двухтомнике В.И. Даля, польские пословицы в сборнике Д. Шверчинской, классификация по опорному слову (часто в сочетании с тематической) – словацкие пословицы в словаре А. П. Затурецкого.

Авторы пословичных словарей ХVIII–XIX столетий создавали свои сборники, руководствуясь стремлением к энциклопедичности: пословицы, поговорки, скороговорки, загадки, праностики – всевозможные паремии как малые жанры фольклора включались в такие собрания как бесценные жемчужины народного творчества. В последующие периоды эти паремии изучались и продолжают изучаться паремиологами-фольклористами (см.

книги В.Я. Проппа и др.).

Паремиологи-лингвисты изучают паремии как единицы паремио логического уровня языка, правомерность выделения которого была убедительно доказана в трудах Г.Л. Пермякова и его единомышленни ков. Лингвистический подход к изучению паремии имеет много общего с теорией и практикой фразеологии ХХ века, ведущей свою историю от работ Ш. Балли. Однако паремии-пословицы, в отличие от фразеоло гизмов (поговорок), обозначающих понятия, являются знаками ситуаций, иносказательно закрепленных в определенных высказывани ях, а по своей структуре всегда представляют собой замкнутые предложения.

Еще один важный признак, отличающий пословицу от фразеоло гизма (поговорки), – ее афористичность. Афоризм становится единицей паремиологического уровня только при условии наличия такого критерия как воспроизводимость. Г. Л. Пермяков обозначал воспроиз водимость термином «общезнаемость», которую он относил ко всем паремиям, выделенным им в паремиологический минимум русского языка в середине 70-х гг. ХХ в.

Пятьсот русских паремий, вошедших в паремиологический мини мум Г. Л. Пермякова, впоследствии послужили основой для создания словарей общеупотребительных, а следовательно нормативных для русского языка пословиц, например, двуязычного русско-болгарского словаря пословиц С. Влахова или многоязычного словаря пословиц М. Ю. Котовой.

Чешский паремиолог Д. Биттнерова и немецкий ученый Ф. Шиндлер творчески использовали теорию паремиологического минимума Г. Л.

Пермякова и, во многом отталкиваясь от понятия языковой нормы, заложенного Пражским лингвистическим кружком, провели социолин гвистический эксперимент на материале чешского языка с привлечением многих информантов-носителей, в результате которого опубликовали список пословиц, входящих в паремиологический минимум чешского языка.

На материале других славянских языков работа в подобных мас штабах пока не проводилась.

На развитие паремиографии как науки продолжает оказывать влияние теория паремиологического минимума языка, которая, по сути, формирует понятие языковой нормы в паремиологии. Общеупотребительные, общеизвестные и воспроизводимые пословицы и афоризмы, выявляемые при помощи информантов в ходе многоступенчатого социолингвистиче ского эксперимента для определения паремиологического минимума языка, составляют нормативный паремиологический корпус языка и становятся основным объектом для паремиографического описания во всех типах пословичных словарей.

В качестве примера подобной интерпретации паремиологичекого минимума может служить русско-славянский словарь пословиц М.Ю.

Котовой, где подбор иноязычных пословичных эквивалентов к русским паремиям осуществлялся на основе нормативности использования пословиц в соответствующих языках (см. предисловие к словарю).

После выхода словаря в свет нормативность отобранных иноязыч ных пословиц уточняется на основе социолингвистического эксперимен та на материале всех описываемых в словаре славянских языков (белорусского, болгарского, польского, сербского, словацкого, украин ского и чешского). Объективность результатов, использованных при подготовке многоязычного пословичного словаря, таким образом, уточняется. Это особенно важно для подтверждения выделения нормативных славянских пословиц, которые на славянском материале отражают русские пословицы из паремиологического минимума Г.Л.

Пермякова. По нашим предположениям, эти нормативные славянские пословицы, являющиеся параллелями нормативных русских пословиц, войдут в паремиологические минимумы славянских языков, определение которых во всей целостности еще ждет своих исследователей.

О. Кровицкая. УКРАИНСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ЛЕКСИКОГРАФИЯ В СОЦИОКУЛЬТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ Языковая картина мира каждого народа, его прошлое и настоящее воплощается в исторических словарях. Эти лексикографические работы по-своему интерпретируют историю слова, развитие его семантической структуры, его формы: по-своему показывают развитие познавательной, мыслительной, культурной и языковой деятельности каждого народа. Как отмечает проф. В. В. Виноградов, при изучении конкретной истории отдельных слов и выражений обнаруживаются те разнообразные ручьи и потоки, которые с разных сторон – из глубины народной стихии и устного народного творчества, из быта и культуры разных специальных слоев общества, из областей профессионального труда – несут новые формы выражения и выразительности, новые мысли и предметы, новые слова и значения в море литературного языка (1, 200).

Общие тенденции развития филологической науки, основные нацио нально-культурные ориентиры общества отображены в исторических словарях украинского языка: Е. Тымченко «Материалы для словаря письменной и книжной южнорусской речи XV–XVIII вв.» (рукопись;

1904), «Iсторичний словник укранського язика» под ред. Е. Тымченко (Киев;

Харьков, 1930–1932, т. I);

«Словник староукрансько мови XIV–XV ст.» под. ред. проф. Л. Гумецкой (Киев, 1977–1978, т. 1–2);

«Словник укрансько мови XVI – першо половини XVII ст.» под ред. Д. Гринчишина (Львов, 1994–2002, вып. 1–9, издание продолжается) (см. 2). Кроме того, в исторических словарях воплощается традиционность языкового сознания, которая тесно связана с современным состоянием и функционированием украинского языка.

Новый этап в развитии украинского языка характеризуется следую щими чертами: расширяется функциональное использование украинского литературного языка;

лексический состав постоянно обогащается новыми словами, новыми заимствованиями;

ускоряется процесс терминообразо вания;

наблюдается возвращение некоторых запрещенных языковых явлений, понятий;

активизируется процесс стандартизации, кодификации украинского языка;

постепенно возрастает интерес к украинскому языку как средству межнационального общения и др. (3). Динамика этих языковых изменений обусловлена, в первую очередь, воздействием социальных, общественных, политических и культурных факторов.

Среди актуальных проблем современного функционирования языка особое место занимает языковая нормативность, которая демонстрирует реализацию языковых законов, правил в конкретно-исторических условиях. Языковая деятельность общества предполагает такой путь осуществления нормативного процесса: 1) выбор нормы;

2) кодификация нормы;

3) ее внедрение;

4) ее разработка и усовершенствование (4, 147).

Процесс кодификации украинского языка тесно связан с обществен ными и политическими преобразованиями. В современных условиях существуют два взгляда на сущность кодификации украинского языка: 1) в правописании современного литературного языка не следует ничего менять;

2) поскольку украинский язык стал государственным, его правописание нужно изменить путем возрождения некоторых системных явлений, указывающих на самобытный и национальный колорит. В связи с этим возрастает роль исторических словарей. Материалы этих словарей можно использовать для раскрытия таких аспектов: история языка и морфологические нормы;

история языка и развитие терминологии;

история языка и орфография;

история языка и иноязычная лексика и др.

Литература 1. Виноградов В.В. Вопрос об историческом словаре русского литературного языка XVIII–XX вв. // Виноградов В.В. Избранные труды. Лексикология и лексикография.

Москва, 1977. С. 192–205.

2. Гринчишин Д. Г. З iсторi створения iсторичного словника укрансько мови // Укранська лексика в iсторичному та ареальному аспектах. Кив, 1991. С. 5–18.

3. Масенко Л. Мова i полiтика. Кив, 1999.

4. Яворська Г.М. Прескриптивна лiнгвiстика як дискурс: Мова, культура, влада. Кив, 2000.

И.В. Кузьмин (Нижний Новгород). ФРАЗЕОЛОГИЗМЫ С СОМАТОНИМАМИ КАК «КУЛЬТУРОСПЕЦИФИЧНЫЕ» ПОКАЗАТЕЛИ (НА МАТЕРИАЛЕ РУССКОЙ И ПОЛЬСКОЙ ФРАЗЕОСИСТЕМ) Уже давно замечено, что среди унаследованных еще из праславян ского языка общеславянских фразеологизмов основную часть занимают ФЕ с соматическими компонентами в составе;

в подавляющем большинстве они известны во всех языках и сейчас. Соматонимы, слова-понятия, без которых не обходилось и не обходится ни одно человеческое общество, можно включить в круг «культуроспецифич ных» (в терминологии А. Вежбицкой) слов, т. е. таких слов, которые «…отражают и передают не только образ жизни, характерный для некоторого данного общества, но также и образ мышления … и представляют собою понятийные орудия, отражающие прошлый опыт общества касательно действий и размышлений о различных вещах определенными способами…» [3, с.270].

Соматические фразеологизмы представляют собой рефлексы пе риода чувственного мышления, так как непосредственное восприятие мира всегда осуществлялось теми или иными рецепторами. Согласно издревле сложившимся понятиям «наивной анатомии», с конкретными частями человеческого тела связана локализация определенных физиологических и психических процессов, а также реалий интроспек тивной психической жизни. Так, голова – средоточие ума-разума;

сердце – вместилище «тонких» чувств, движений души;

с ногами и руками связаны такие характеристики, как быстрота и ловкость и т.п.

С развитием общества расширяется круг номинаций, указывающих на различные стороны и характер социальных отношений, однако соматонимы по-прежнему остаются основным компонентом многих обозначений. Таким образом, в указанной системе координат сомато нимы являются своеобразными точками отсчета для антропоцентически ориентированного пространства внешнего мира.

Коллективное сознание, «общественный разум» вырабатывает эталоны, модели поведения, которые закрепляются, отражаются в языке;

следовательно, по тому, каким образом конкретный этноязык сегментирует действительность, можно судить об основных принципах национального восприятия, реалий внешнего мира и общекультурных установок. Фразеосистема конкретного языка отражает результаты названной сегментации действительности наиболее ярко.

Фразеологические обороты являются своеобразными «культурос пецифичными» показателями;

их анализ позволяет понять особенности мироощущения и образа жизни конкретного народа. При этом нередко межъязыковые фразеологические эквиваленты и аналогии вызывают весьма устойчивые ассоциации с определёнными жизненными образами и тем самым способствуют пониманию происхождения как «иноязыко вых» реалий, так и единиц родного языка.

Фразеологизмы, построенные по сходным или одинаковым моде лям, могут иметь разные образные основы. Различия в первичных денотациях фразеологизмов однотипной структуры представляются наиболее интересными, поскольку указывают на собственно нацио нальный компонент, неповторимость фразеологических единиц в разных славянских языках и, как следствие, на различия в «культурных установках».

Так, например, совершенно очевидны параллели в особенности сегментации ментального пространства фразеологизмами русского и польского языков с компонентом голова в составе. Однако анализ одного из аспектов – «воздействие на разум», включающего семы «доводить до сознания: объяснять – внушать» и «…объяснять – обучать» – показывает различия, связанные с «глубинными психологи ческими установками», характерными для представителей той или иной нации. По фразеологизмам этой группы можно судить о характере «воспитательного процесса», практикующегося с обеих сторон. По польски «обучать», «объяснять нужное содержание, доводить информацию» – do gowy следует делать аккуратно: ka, wkada, pakowa или ka (wkada, pakowa) jak opat do gowy. По-русски, как убеждать, так и обучать можно по другой схеме, а именно – частым повторением вбивая или вколачивая содержание в голову. Если это не помогает, можно знания в голову вдолбить или вообще втемяшить.

Оригинальность и неповторимость выражений нередко обусловле ны историческими фактами жизни соответствующих народов.

Например, в польском массиве ФЕ с компонентом голова среди фразеологизмов группы «оценка умственных способностей», обозна чающих глупость, глупого человека, имеется единица zakuta gowa – (букв.) ‘закованная голова’. Отсутствие аналогов в русском массиве указанных ФЕ объясняется просто: основа этого образа – представле ние, связанное с неблизкой для Руси реалией – с рыцарями, облаченны ми в тяжелые доспехи.

По информации, которую представляет та или иная фразеосистема, можно судить о различиях в материальных условий жизни народов. Так, польская фразеосистема допускает в качестве «несерьёзного содержа ния» в голове сено, а русская – только солому или мякину: пол. mie siano w gowie соответствует русс. голова соломой (мякиной) набита.

Безусловно, сено в качестве набивочного материала гораздо лучше соломы, так как оно мягче, однако сено – продукт, изначально специально заготовляемый, а солома (и мякина) – отходы, полые стебли злаков (и части колосьев, листьев), остающиеся после обмолота. Таким образом, факты языка указывают на былое различие в материальной культуре двух народов: в Польше в качестве набивочного материала использовался более дорогой продукт – сено, а не солома, как на Руси.

Что касается конструируемых “соматонимосодержащими” фразеоло гизмами номинаций, указывающих на разнообразные стороны и характер социальных отношений, то тут гораздо больше сходства, нежели различий.

Так, одна хорошо знакомая любому социуму реалия по-русски выглядит как дать в руку, дать на лапу или подмазать, что пересекается с польскими ФЕ posmarowa rk (помазать/намазать руку) и posmarowa ap.

Итак, результаты предварительного анализа показывают, что фразеоло гизмы, включающие в качестве лексического компонента соматонимы, служат объективным свидетельством социально-исторических и материаль ных условий, образа жизни, а также показателями особенности мышления и мироощущения конкретного народа.

Литература Skorupka S. Idiomatyzmy frazeologiczne w jzyku polskim i ich geneza // Славянская филология. Сб. 3. М., 1958.

Skorupka S. Sownik frazeologiczny jzyka polskiego. T. 1–2. Warszawa, 1967–1969.

Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999.

Виноградов В.В. Избранные труды. Лексикология и лексикография. М.,1977.

Глухов В.М. К методике аспектуально-сопоставительного исследования славянских фразеологических систем // Филологические науки. 1987. № 3.

Каминский В. Фразеологические единицы, обладающие функционально-смысловой соотнесённостью (на материале русского и польского языков) // Acta Polono Ruthenica. Olsztyn, 1999.

Комарова Е.В. Фразеологизмы, выражающие различные формы отношений к людям, в русском, болгарском и польском языках // Филологические науки. 1994. № 4.

Концептосфера русского языка. // Известия Российской академии наук. Серия литературы и языка. 1993. № 1.

Мечковская Н.Б. Социальная лингвистика. М.,1996.

Мокиенко В.М. Славянская фразеология. М.,1989.

Мокиенко В.М., Бирих А.К., Степанова Л.И. Словарь русской фразеологии. Историко этимологический справочник. СПб, 1998.

Никитин А.В. [Рец. на кн.: D.Rosental, C.Michalkiewicz. Wybr idiomw i zwrotw rosyjskich. Warszawa, 1974] // Исследования и материалы по русской и древне славянской языковой истории. Вып.1. Горький, 1975.

Плунгян В.А. К описанию африканской «наивной картины мира» (локализация ощущений и понимание в языке догон) // Логический анализ языка. Культурные концепты, М., 1991.

Степанов Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. М., 2001.

Телия В.Н. Русская фразеология. М.,1996.

Фёдоров А.И. Фразеологический словарь русского литературного языка. T. 1–2. М., 1997.

Черданцева Т.З. Язык и его образы. М.,1977.

Шанаева Р.Р. Роль грамматических форм соматонимов в формировании фразеологизмов (на материале языка сказок) // Грамматические категории и единицы: синтагма тический аспект. Материалы третьей международной конференции. Владимир, 1999.

Г. В. Кутняя (Львов). СЕМАНТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ПРЕДИКАТНЫХ СВОЙСТВ ДИНАМИЧНОСТИ И ФАЗОВОСТИ (НА ПРИМЕРЕ ПРЕДИКАТОВ ПРОЦЕССА В СОВРЕМЕННОМ УКРАИНСКОМ ЯЗЫКЕ) Формирование целостного концепта новой научной парадигмы пред полагает два основных подхода к изучению содержания языковых явлений.

Семантика предиката, являющегося главным звеном структуры предложе ния, организуется в виде двух сфер: сигнификативной (интенсиональной) и денотативной (экстенсиональной). Соответственно, анализ предикатной единицы предусматривает два аспекта – структурно-семантический и функционально-коммуникативный [7]. Первый характеризует системные инварианты предиката и их реализацию. При этом каждый класс предикатов в качестве единиц семантико-синтаксического уровня должен иметь такие семантические свойства, которые четко обрисовывают сферу действия отдельных грамматических явлений и фигурируют в синтаксиче ских правилах [2:11].

Выделение предиката процесса в отдельный тип (наряду с предика тами действия, состояния, качества) имеет семантические основания [5], [8], [6]. При этом лингвисты не всегда единогласны в объяснении критериев, используемых для разграничения отдельных классов.

Предикат процесса подразумевает семантический тип предикатной синтаксемы, которая отображает динамическую неконтролируемую ситуацию [4:481]: Парубок міцнішає. Козеня підросло. Листя багряніє.

Ставок замерз.

Важными семантическими характеристиками предикатов процесса являются: временная локализованность в широком значении (=часовая привязанность), пассивность субъекта и неконтролируемость ситуации в целом, динамичность и фазовость. Языковеды, отстаивающие позицию выделения предикатов процесса в отдельный класс, указывают на эти признаки, но не подвергают их тщательному анализу.

Категориальный признак динамичности – значимый семантический параметр предиката. Он выделяется еще на лексическом уровне предикатного слова. В украинском языке, как и в других славянских языках, глаголы лексикализированы по этому признаку. Носители языка определяют степень активности глагола-предиката априорно, исходя из знания семантики единицы, поскольку оппозиция динамично сти/статичности не имеет морфологических показателей, что и дает основания считать ее скрытой категорией [1].

Предикатные единицы со значением процесса характеризируются умеренной степенью динамизма. Динамический процесс здесь является саморазвивающимся, даже стихийным. Данная особенность определяет ся отсутствием активного начала в ситуации, отображаемой предикатом процесса. Это могут быть внешние и внутренние изменения, восприни маемые рецепторами зрения, слуха, осязания, и связанные с некими свойствами окружающего мира: развитием растений и животных, физическим и физиологическим состояниями людей и т. д. (Вже надворі вечоріло, вже й смеркалось (І. Нечуй-Левицький). Вигон і цвинтар спустів (І. Нечуй-Левицький). Була-бо весна, листя тільки проросло… (В. Шевчук). Обличчя його ще більше почорніло (В.

Шевчук)). В структуре динамичности предикатов процесса есть элемент пассивности, степень проявления которого может быть разной.

В качестве критериев разграничения динамических и статических свойств предикатов используются методы тестирования единиц: 1) «Правила зачеркивания». Они базируются на логическом исключении и дают возможность удостовериться в природе того или другого предиката: процесс требует вопроса Что случилось/ происходит с N?, тогда как действие его исключает [9:119]. 2) Наличие в динамическом событии сем «развитие» или «движение» накладывает контекстные ограничения на сочетание с обстоятельственными детерминантами. Чем «концентрированней» в предикате признак динамичности, тем более вероятна его семантико-синтаксическая связь с временными конкрети заторами. 3) Среди методов семантического моделирования действен ным является перефразирование высказываний. Динамические предикаты действия, направленные на объект, могут быть трансформи рованы в пассив: Мати зварила куліш Куліш зварений. Предикаты процесса, ориентированные на субъект, не имеют такой особенности:

Дерево розцвіло.

В общее понятие фазовости, как известно, входит представление о сегментированости действия. Эта категория находится в основании одноименного функционально-семантического поля, ядро которого составляет глагол. Поэтому категориальный признак фазовости релевантен прежде всего для анализа глагольных предикатов – действия, процесса, состояния. Для субстантивних предикатов качества анализ этого признака тоже актуален, поскольку помогает выяснить коррелятивную связь с динамическими предикатами процесса, фиксируя диалектику сфер статики и динамики. С точки зрения анализируемой категории процесс – это протекание фаз с разнородными свойствами, а состояние – с однородными [10:502]. Фазовые отличия структуры динамических и статических предикатов относятся прежде всего к процессам и глагольным состояниям, которые часто объединя ются в один класс как по признакам пассивности субъекта, так и по одинаковому грамматическому (процессуальному) выражению.

Словоформы глибшати, гіркнути, дерев’яніти, дрібнішати, жилавіти, кращати на уровне предикатной единицы оцениваются как предикаты процесса, поскольку в их структуре присутствует смена разнородных фаз. Так, Жаріти, пахнути, світити, мерзнути, яснітися тощо рассматриваются как состояния, так как они характеризируются сменой идентичных фаз. Фазовая детерминация глагольных процессов не связана с активным действием на объект. Она является последствием спонтанного развития: Олеся неначе зацвіла, розчервонілась, як квітка…(І. Н.-Левицький). Результат развития процесса является условием для существования статического признака: Сніги заіскрились Сніги іскряться. Дівчина покрасивішала. Дівчина красива. Таким образом, достижение, как конечная фаза процесса, всегда соотносится с началом состояния или качества субъекта. Эта особенность передает коррелятивный характер предикатов процесса с качеством (веселішати ставати веселішим), и с состоянием (зажеврітися жеврітися).

Названные соотношения можно объяснить через аккумулятивную и генеративную функции актантов в предложении: приобретение признака и его выявление [9].

Проявление фазовости в речи соотносится с анализом временной локализованности как ситуативного признака высказывания. Коррекция фазовой константы соразмерна с общими семными процессами (актуализацией, модификацией, нейтрализацией) и актуальна для исследований с точки зрения референции и коммуникативных заданий высказывания. Абстрагирование предикатов процесса («классы процесса» [8:93], [3:12]): Суниці дозрівають у червні. У травні трава росте найшвидше) кроме потери признака «часовой привязанности»

сопровождается и «погашением» фазовости. Этот закономерный процесс подчиняется логике вещей: потеря общих временных признаков предусматривает нейтрализацию частных, которыми являются семы фазовости.

Применительно к признакам динамичности и фазовости данные особенности глагольных предикатов процесса в современном украин ском языке существенны для создания системы отдельных предикатных значений, а также их взаимосвязи и реализации в речи.

Литература 1. Бацевич Ф. С. Функціональна типологія прихованих семантичних категорій дієслівної дії // Мовознавство. 1990. № 5. С.24–29.

2. Булыгина Т. В. К построению типологии предикатов в русском языке // Семантические типы предикатов / Отв. редактор О. Н. Селиверстова. М., 1982. С. 7–85.

3. Бондар О.І. Система і структура функціонально-семантичних полів темпоральності в сучасній українській літературній мові: Функціонально-ономасіологічний аспект:

Автореф. дис. … д-ра філолог. наук: 10.02.01. Кив, 1998.

4. Вихованець І. Р. Предикат // Енциклопедія “Українська мова”. Кив, 2000. С.480–481.

5. Вихованець І. Р., Городенська К. Г., Русанівський В. М. Семантико-синтаксична структура речення. Кив, 1983.

6. Володина Г.И. Описание семантических классов предикатов в целях преподавания русского языка как неродного. М., 1989.

7. Всеволодова М.В. Теория функционально-коммуникативного синтаксиса. Фрагмент прикладной (педагогической) модели языка. М., 2000.

8. Селиверстова О.Н. Второй вариант классификационной сетки и описание некоторых предикативных типов русского языка // Семантические типы предикатов. М., 1982.

9. Соколов О. М. Актантная распределеннность семантики русских глаголов в мотивационно словообразовательном аспекте // Вопросы слово- и формообразования в индоевропей ских языках. Томск, 1991. С. 11–16.

10. Чейф У. Значение и структура языка. М., 1975.

11. Miller I.E. Stative verbs in Russian // Foundations of Language. Vol.6 №4. 1970. P. 488–504.

Л. А. Лебедева (Краснодар). КОМПАРАТИВНЫЕ АНТРОПОХАРАКТЕРИСТИКИ В ЧЕШСКОМ ЯЗЫКЕ Среди образных средств языка, отражающих менталитет народа и его духовную культуру, особое место занимают компаративные фразеологические единицы – устойчивые сравнения (УС), оформленные обычно по формуле (субъект сравнения)5 – основание сравнения – сравнительный оборот: рус. (дождь) льет как из ведра, (комната) узкая как пенал, красный как кумач, отражаться как в зеркале, нужен как прошлогодний снег, жить как кошка с собакой, горячий как кипяток, кудахтать как курица, светло как днем, знать как таблицу умножения и т.п.

УС в любом языке имеют антропоцентрический характер, т.е. они охватывают те фрагменты языковой картины мира, которые связаны с человеком и его жизнедеятельностью. Сопоставление компаративных фразеологизмов, характеризующих человека в русском и чешском языках, позволяет сделать вывод о специфике национального ментали тета, понимаемом как миросозерцание и мировосприятие, отраженные в языке: формирование системы эталонных образов и образная оценка действительности связаны с выделением тех фрагментов «картины мира», которые представляются особенно важными для носителей конкретного языка.

Особенности национально-культурного мировидения и миропони мания и специфика их отражения во фразеологии наиболее очевидны при сопоставительном описании фразеологических массивов в их идеографическом представлении.

Идеографическая «сетка», покрывающая чешские компаративные антропохарактеристики, может быть «сплетена» по основаниям сравнения, т.е. с учетом значений прилагательных и глаголов, выполняющих эту структурно-семантическую функцию. При этом прилагательное само называет признак, приписываемый человеку как живому существу и носителю духовных, моральных, деловых и других качеств. Сравнительный оборот в таком случае выполняет роль интенсификатора или образного интерпретатора признака, приписывае мого субъекту, т.е. оборот несет не столько информативную, сколько эмотивную нагрузку (рус. голодный как волк можно истолковать как ‘очень голодный’, а белый как слоновая кость – ‘цвета слоновой кости’). Что касается сравнений с глагольным основанием, то сравнительный оборот выступает в роли актанта глагольного действия и образно характеризует это действие (рус. ходить как пьяный ‘ходить покачиваясь’, ходить как слон ‘ходить тяжело, неуклюже’, ходить как утка ‘ходить переваливаясь с бока на бок’, ходить как зверь в клетке Субъект устойчивого сравнения может обладать достаточной свободой варьиро вания, но может также иметь лексически ограниченное выражение.

‘ходить из стороны в сторону, из угла в угол’ и т.д.), а субъект сравнения, таким образом, характеризуется не прямо, а опосредованно, через характеристику глагольного действия, производимого субъектом.

Предлагаемая ниже идеографическая систематизация чешских УС основана на индуктивном подходе к анализируемому материалу, хотя в известной мере использует принимаемую в отечественной идеографии тематическую рубрикацию фразеологии (см., например, [1]). Идеогра фические объединения УС представляют собой иерархическую структуру: синонимические ряды УС формируют семантические группы, далее группы образуют идеографический разряд, разряды входят в идеографические поля, поля образуют идеографические сферы.

Идеографические разряды чешских УС, входящих в идеографическую сферу «Человек», в целом дают представление как об аспектах характеристики человека, так и о тех его качествах, которые попали в поле зрения носителей языка и заняли свое место в системе образных средств. Это можно проиллюстрировать с помощью тех УС, которые вошли в наиболее объемное идеографическое поле «Человек как живое существо»6.

1. Возрастная характеристика человека: star (jako Abraham, jako Metuzalm).

2. Внешность.

2.1. Волосы: svtl ‘светлые’ (jako len, jako slma), ern ‘черные’ (jako eben, jako havran), hust ‘густые’ (jako hiva), ediv ‘седые’ (jako popel, jako stbro), dk ‘редкие’ (jako chm), zrzav ‘рыжие’ (jako plamen, jako ohe);

bt kudrnat ‘быть кудрявым’ (jako bernek, jako ovce, jako pudl), bt chlupat ‘быть волосатым’ (jako medvd, jako tarzan).

2.2. Части тела.

Голова: velk ‘большая’ (jako konev, jako meloun), kulat ‘круглая’ (jako koule, jako meloun), bt hol ‘быть лысым’ (jako koleno).

Глаза: ern ‘черные’ (jako noc, jako trnky, jako uhel), modr ‘синие’ (jako ekanka, jako len, jako nebe), mal ‘маленькие’(jako koralky), velk ‘большие’ (jako blumy, jako mlnsk kameny).

Лицо: kulat ‘круглое’(jako lvanec, jako msc v plku), bled ‘бледное’ (jako kda, jako papr), bl/neoplen ‘белое’(jako sejra, jako tvaroh).

Нос: mal ‘маленький’ (jako knoflk, jako edkvika), velk ‘большой’ (jako bakuli, jako bramborа).

Рот: mt hubu velkou ‘большой’ (jako vrata od stodoly).

Зубы: bl ‘белые’ (jako perliky).

Ноги: mt dlouh ‘длинные’ (jako p), tlust ‘толстые’ (jako dbany, jako od pina).

Выборка чешских УС произведена по [4];

приводится не весь ряд УС, зафиксиро ванных в словаре, а лишь отдельные примеры.

Руки, пальцы: huben ‘худые’ (jako sirky, jako pejle, jako tyky), tlust ‘толстые’ (jako buchtiky, jako vleky).

2.3. Фигура, тело: dlouh ‘длинный’ (jako bidlo, jako ra, jako tangle), huben ‘худой’ (jako bi, jako bidlo), kulat ‘круглый’ (jako meloun, jako soudek), snd ‘смуглый’ (jako cikn, jako okolda), tlust ‘толстый’ (jako basa, jako beka), zkroucen ‘скрюченный’ (jako paragraf).

2.4. Общая характеристика внешности: krsn ‘красивый’ (jako andl, jako antick bh, jako malovan), dve hezk ‘красивая’ (jako jahoda, jako z re kvt, jako malina), okliv’страшный’ (jako ert, jako noc).

3. Физические качества.

3.1. Здоровье, сила: zdrav ‘здоровый’ (jako buk, jako ryba), siln ‘сильный’ (jako Bivoj, jako bk).

3.2. Слабость: bt choulostiv ‘нежный’ (jako z cukru, jako sklenkov kvtinka), slab (jako hnilika, jako mtoha).

3.3. Болезненность: bt (jako stn, jako bez ivota).

3.4. Усталость: bt utahan ‘быть усталым, измотанным’ (jako pes, jako tn, jako droksk kobyla).

3.5. Бодрость: bt energick ‘быть энергичным’ (jako jiskra, jako ert.) 3.6. Подвижность: il ‘подвижный’(jako iperka, jako ohe, jako rtu), 4. Физиологические состояния: hladov ‘голодный’(jako okl, jako pes, jako vlk), opil ‘пьяный’ (jako un, jako dlo).

5. Естественные потребности.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 11 |
 



 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.