авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |

«НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ КУЙБЫШЕВСКИЙ ФИЛИАЛ КАФЕДРА РУССКОГО ЯЗЫКА И МЕТОДИКИ ПРЕПОДАВАНИЯ ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ...»

-- [ Страница 4 ] --

О. В. Коптева К проблеме проявления лакунарности в тексте Изучение языковых единиц, обозначающих реалии культурной жизни того или иного народа, помогает выделить отличительные чер ты, характер и способ отображения мира данным народом.

По мнению Ю. Нормана, называние составляет неотъемлемую часть познания. В любом языке обязательно есть лакуны, то есть ды ры, пустые места в картине мира. Иными словами, что-то обязательно может быть не названо – то, что человеку (пока еще) неважно, не нуж но. Для того чтобы предмет получил номинацию, нужно, чтобы он - 99 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ вошел в общественный обиход, перешагнул через некоторый порог значимости. С одной стороны, со временем название привязывается к своему предмету, и в голове у носителя языка возникает иллюзия ис конности, «природности» наименования. Лексема – типичный «клас сический» языковой знак. Слово образуется соответствием двух пла нов содержания и выражения и несет на себе основной груз номина тивной, назывной функции.

Отличительная особенность лексической системы – ее многомер ность. Это значит, что слово в одно и то же время связано разными, разнородными отношениями со множеством других лексем.

Язык в целом отражает действительность, но при этом преломляет ее, то есть по-своему преобразует, а слово в отдельности называет предмет, но делает это в соответствии со своей внутренней, языковой логикой, со своим «взглядом на мир». Своеобразие языковой класси фикации мира заключается, прежде всего, в том, что в каждом языке слова по-своему распределяются, закрепляются за предметами, проис ходит свой «передел мира». Подобные пропуски в картине мира (лаку ны) легко обнаруживаются при сопоставлении языков, потому что у каждого языка своя классификация. Наибольшими шансами на обо значение словом обладают те, которые выделялись в сознании, сфор мировались как отдельные понятия.

Предмет и понятие – два взаимодействующих фактора, определя ющих лексическое значение слова. У каждого предмета может быть бесконечное разнообразие признаков, и каждый из них может быть положен в основу названия. Следовательно, каждый язык функцио нально специфичен. В языке особым образом отображаются как осо бенности культуры народа, так и его концептуальное видение мира.

Люди, говорящие на одном языке, могут по-разному концептуализи ровать то или иное явление окружающей действительности и за одним словом могут стоять различные концепты. Как известно, язык отража ет ментальность народа, его воззрения на мир. Большая часть понятий имеет универсальный, общечеловеческий характер и закрепляется при помощи вербальных средств в каждом языке. Благодаря именно этой совокупной концептуализации мира каждый язык предстает как осо бенное и своеобразное отражение образа мира являющегося, по опре делению С.В. Лурье, «основополагающим компонентом культуры эт носа».





Экстраполяция лакунарности на иные, нежели лексическая, под системы языка позволяет говорить о том, что невыраженным может быть не только слово, конструкция, но и сопровождающая данную единицу информация, закрепленная в сознании носителей.

- 100 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Е.М. Верещагин и В.Г. Костомаров в книге «Язык и культура» ввели понятие фоновой информации. Фоновая информация – это социокуль турные сведения, характерные лишь для определенной нации или национальности, освоенные массой их представителей и отраженные в языке данной национальной общности. В лингвострановедении смыс ловые различия эквивалентных слов, обусловленные различиями в реалиях, называют лексическим фоном слова. Лексический фон – яв ление пограничное между языком и культурой. Расхождения в лекси ческом фоне сказываются в различных тематических и синтаксических связях слов. Различия в лексическом фоне охватывают большую часть словарного запаса языков. Совпадают по фону обычно термины, а в области неспециального словаря полное совпадение лексических фо нов – явление редкое. Однако естественно, что чем ближе культура и быт двух народов, тем меньше различий в лексическом фоне соответ ствующих языков [Мечковская 2000: 54]. Часть культуры, составляю щая национальный социокультурный фонд, так или иначе отражается в языке. Именно этот аспект следует изучать в целях более полного и глубокого понимания оригинала и воспроизведения сведений об этих ценностях в переводе с помощью языка другой национальной культу ры. Специфика же фоновой информации состоит в ее имплицитном присутствии в художественном тексте, что делает фоновые смыслы скрытыми от читателя-иностранца. Естественно, отсутствие фоновых знаний затрудняет и искажает восприятие текста. Фоновая информа ция охватывает, прежде всего, специфические факты истории, госу дарственного устройства национальной общности, характерные пред меты материальной культуры прошлого и настоящего, этнографиче ские и фольклорные понятия, т. е. все то, что в теории перевода име нуют реалиями. Реалия, как правило, не переводима (в словарном по рядке) и, как правило, она передается (в контексте) обычно не путем перевода. Основных трудностей передачи реалий при переводе две: 1) отсутствие в переводящем языке (ПЯ) соответствия (эквивалента, ана лога) из-за отсутствия у носителей этого языка обозначаемого реалией объекта (референта) и 2) необходимость, наряду с предметным значе нием (семантикой) реалии, передать и колорит (коннотацию) ее национальную и историческую окраску [Влахов, Флорин 1986: 88 – 89].

Лакунарная лексика чаще всего не находит должного выражения в переводе, особенно это касается этнографических и лексических ла кун, примерами которых могут служить следующие случаи: Эконом (англ. economist) 1. Хозяин, домовод;





2. Служащий, заведующий хо зяйством;

3. То же что экономист [Сл. Ушакова 2008: 1218]. Также в - 101 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ «Словаре иностранных слов» приводится следующая дефиниция: 1.

Бережливый, хозяйственный;

2. Заведующий хозяйством. То есть ан глийское слово «economist» несет в себе более профессиональную направленность. «Зато читал Адама Смита И был глубокий эконом»

[Пушкин 1978: 10]. “But read, in compensation, Adam Smith, and was a deep economist” [Nabokov 1981: 98]. Ямщик (англ. driver) возница, кучер на почтовых, ямских лошадях [Сл. Ушакова 2008: 1237]. После оплаты поездки заранее нанятый ямщик в обусловленное время при езжал с лошадьми к вам в дом или в гостиницу. Они впрягались в при готовленный вами собственный экипаж и вы становились путеше ственником: следовали до ближайшей почтовой станции (иначе поч товый двор, или ям отсюда и слово «ямщик») [Федосюк 2007: 197].

«Ямщик сидит на облучке В тулупе, в красном кушаке» [Пушкин 1978: 78]. “The driver sits upon his box in sheepskin coach, red-sashed” [Nabokov 1981: 204]. Челядь (англ. retainer) домочадцы, слуги, при слуга, работники, дворовые люди [Сл. Даля, IV: 589]. До отмены кре постного права дворовые слуги [Сл. Ушакова 2008: 1178]. «Сбежа лась челядь у ворот Прощаться с барами. И вот» [Пушкин 1978:

121]. “Running, retainers at the gate have gathered to bit their mistresses farewell. And now” [Nabokov 1981: 266]. Мужики (англ. muzhiks) здесь: уличные торговцы, разносчики уличных товаров [Лотман 1983:

288], обычно мужчины. «Дворцы, сады, монастыри, Бухарцы, сани, огороды, Купцы, лачужки, мужики...» [Пушкин 1978: 123]. “Places, gardens, monasteries, Bokharans, sledges, kitchen gardens, merchants, small shacks, muzhiks” [Nabokov 1981: 269]. Вино кометы (the comet wine) шампанское урожая 1811 г., года кометы. «Что там уж ждет его Каверин. Вошел: и пробка в потолок, Вина кометы брызнул ток, Пред ним roast-beef окровавленный, И трюфли, роскошь юных лет»

[Пушкин 1978: 12]. “That there already waits for him Kaverin;

has en tered and the cork goes ceilingward, the flow of the comet wine has spurted a bloody roast beef is before him, and truffles, luxury of youthful years” [Nabokov 1981: 101]. Стразбурга пирог (Strasbourg pie) паш тет из гусиной печени, который привозился в консервированном виде (нетленный), что было в то время модной новинкою (консервы были изобретены во время наполеоновских войн).

Литература Влахов С.И., Флорин С.П. Непереводимое в переводе: 2-изд., испр. и доп. / С.И. Влахов, С.П.Флорин. – М.: Высшая школа, 1986.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4-х т. / В.И. Даль. – М.: Русский язык, 2000.

Лотман Ю.М. Роман А.С.Пушкина “Евгений Онегин”. Комментарий: Пособие для учителя / Ю.М.Лотман. – Л.: Просвещение, 1983.

- 102 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Мечковская Н.Б. Социальная лингвистика / Н.Б. Мечковская. – М.: Аспект Пресс, 2000.

Пушкин А.С. Избранные сочинения. Т. 2 / А.С. Пушкин. – М.: Художественная лите ратура, 1978.

Федосюк Ю.А. Что непонятно у классиков, или энциклопедия русского быта XIX ве ка / Ю.А. Федосюк. – М., 2007.

Толковый словарь русского языка: в 4-х т. / Под редакцией Д.Н.Ушакова. – М.: ООО Издательство Астрель, 2000.

Nabokov V. Eugene Onegin. A novel in verse by Aleksander Pushkin / V. Nabokov. – New York: Princeton University Press, 1981.

Н. Н. Кормишина Проблема лирического сюжета и конфликта в поэтических текстах В.Г. Бенедиктова Лирический сюжет, как и лирический конфликт – не бесспорные явления в литературоведении. Считается, что лирическое произведе ние не имеет развернутого сюжета, как, например, большинство эпи ческих произведений, т. е. характерным признаком своеобразия лири ки как рода литературы считается «бессюжетность» или «бесфабуль ность».

На иной позиции стоит, например, Ю.М. Лотман, отмечавший в лирическом произведении и событие, и сюжет, который, правда, при равнивается у него к повествованию [Лотман 1996: 103 – 104].

Т.И. Сильман также говорит о возможности вычленять в тексте стихотворения лирический сюжет: «... модель стихотворения в со держательном плане включает в себя три начала, три компонента: ре альный мир, чувство, мысль. Отсюда нарастает лирический сюжет, созданный переплетением этих трех компонентов, их бесконечно ва рьирующими соотношениями» [Сильман 1977: 76].

Е. Капинос и Е. Куликова в своей монографии «Лирические сю жеты в стихах и прозе XX века» также обращаются к проблеме лири ческого сюжета. По их мнению, все термины, в том числе и сюжет, не являются безусловными. «К любому литературоведческому понятию можно подойти через другие понятия, точно так же, как одни позиции в математическом уравнении можно выразить через другие. К лириче скому сюжету можно подойти и со стороны композиции, и со стороны анализа границ лирического «я», можно рассматривать лирический сюжет на фоне интертекстуальных связей, а можно с точки зрения ритмической и синтаксической выстроенности;

каждый раз понятие лирического сюжета открывается в новом аспекте» [Каписнос, Кули кова 2006: 309].

- 103 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Лирический сюжет – это не просто сюжет лирического произве дения, это «особый тип словесной динамики, не событийный, но соот несенный с событийностью;

ярче всего проявленный в стихах, но в какой-то мере характерный и для прозы» [Капинос, Куликова 2006:

310].

Движение и развитие лирической темы в определенной временной последовательности и есть то, что мы называем сюжетом. При этом развитие в перспективе лирических мотивов и их соотнесенность, вза имосвязь определяются теми или иными коллизиями, в основе кото рых лежат социально-духовные и социально-психологические проти воречия и конфликты эпохи.

Анализируя лирический текст, мы говорим о лирическом сюжете, который организуется внутренним состоянием, изменением этого со стояния, присутствующего в тексте лирического субъекта или, точнее, лирического героя. Конфликт же является стержнем произведения, именно он задает ориентиры для выстраивания сюжета и композиции поэтического произведения.

Лирический тип художественного конфликта создает автономные формы образования сюжета, композиции, раскрытия событий к лично сти, противоположные эпическим. Эпический конфликт раскрывает события, характеры, лирический – атмосферу и идеи времени. Потому художественный конфликт в лирике – не столкновение характеров, а напряженное развитие мотивов, состояния личности, ее мироощуще ния.

Говоря о лирическом конфликте, мы опираемся на понимание конфликта как структурной (т. е. смысловой и формальной) категории, ведущей вглубь художественного строя произведения или системы произведений. Под «лирическим конфликтом» мы понимаем некий центральный узел проблем и связанных с ними эмоций лирического субъекта, от которого начинается движение «переживания» и соб ственно движение лирического сюжета в его субъект-объектной орга низации. Основополагающей чертой лирического конфликта как тако вого является то, что он выстраивается в тексте через систему оппози ций – свою для каждого конкретного поэтического произведения.

Обращаясь к особенностям лирического сюжета и конфликта в стихотворных текстах Бенедиктова, мы должны в первую очередь учи тывать их идейно-тематическую и видовую направленность.

Так, особый интерес, по нашему мнению, представляет лириче ский сюжет и конфликт в стихотворениях, посвященных теме поэтиче ского творчества. Бенедиктов много внимания уделял в своем творче стве теме поэзии. Для романтизма в целом характерно обращение к - 104 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ теме творчества, пожалуй, более чем для других художественных ме тодов. Свобода поэтического волеизъявления породила культ Худож ника-Творца, которому подвластно то, что недоступно обычному че ловеку. Отсюда и ряд романтических лирических сюжетов, в основе которых темы: «поэт и толпа», «поэтический гений», «поэтическое вдохновение и ремесленничество», «назначение поэзии», «божествен ная сущность искусства».

А.С. Пушкин, пожалуй, был первым русским поэтом, сказавшим о внутренней свободе художника как необходимом условии существо вания поэзии («Поэт и толпа», «Поэту», «Из Пиндемонте…»). Поэты декабристы (В. Кюхельбекер, Ф. Глинка) декларировали концепцию поэзии как пророчества. Пушкин в «Пророке» решает эту же тему не декларативно, но в ясном пластическом сюжете, выходящем к симво лическим образам. Он показывает самый процесс рождения поэта пророка из томящегося духом существа («Духовной жаждою то мим…»).

Этот мотив в свое время повторится в творчестве М.Ю. Лермонтова, который в 1832 г. создал свою перифразу на тему пушкинского «Пророка» – «Я жить хочу, хочу печали…».

Имея таких предшественников, Бенедиктов тоже пытается сказать свое слово. Да и не только он. В эпоху расцвета «вульгарного» роман тизма появилось большое количество эпигонов, наперебой говорящих о противостоянии поэтического гения и «бессмысленной» толпы, «черни», о значении поэзии и миссии поэта. Л.Я. Гинзбург называла в этом ряду эпигонов имена Полевого, Кукольника, Тимофеева, поме щая здесь же и три произведения Бенедиктова («Чудный конь», «Скорбь поэта», «Певец») [Гинзбург 1997: 105].

Бенедиктов, возможно, и был в какой-то степени подражателем, но подражал более идее романтического видения поэзии, чем способам ее выражения.

Одно из таких стихотворений – «Чудный конь». Бенедиктов раз вивает в нем традиционную, как уже отмечалось, для романтизма тему противостояния поэта и «черни», «толпы». Конфликт не задается сра зу, с первых строк. Начало стихотворения можно считать экспозицией:

здесь поэт воссоздает характер поэтического творчества, его своеобра зие:

Конь мой, конь мой, – удивленье!

Как красив волшебный бег!

Как он в бешеном стремленьи Мчит поэта – сына нег!

Поэтическое творчество оказывается тесно соединенным с поня тием о свободе, творческом произволе, вдохновении: «… нет путям - 105 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ его препоны / Ни железа в пенном рте…», «И, беспечен, не неволит / Всадник чудного коня…», «И не чуя острой шпоры, / Конь летает че рез горы…». Контекст стихотворения позволяет сделать вывод о том, что поэтический дар достается лирическому герою без особых «усло вий», без трудностей и препятствий, каковые были, например, у пуш кинского пророка, пережившего тяжелейший процесс перерождения, прежде чем получить возможность пророческого поэтического служе ния.

Эта легкость идет вразрез не только с пушкинским восприятием поэзии, но и с русской романтической традицией в целом (Кюхельбе кер, Лермонтов, Боратынский). Поэт у него является «сыном нег», он «беспечен», без усилий «… из звезд венец златой… похищает…». И если у Пушкина поэт-пророк получает власть над тремя стихиями – воздухом, водой и землей – только после серьезного «вмешательства»

в его органы чувств, а значит, после пережитой мучительной боли, то поэту Бенедиктова такая власть дается в качестве «бонуса»:

Мчится вихрем по степям, Мчится бурей по морям.

Он свободно, без усилья, Скачет выше облаков… Автор подчеркивает отстраненность поэзии от всего земного и преходящего: «Конь земной травы не щиплет / И не спит в земной пы ли…». И после этих строк, в последних шести стихах текста, и возни кает собственно конфликт двух противоборствующих субъектов – по эта и «черни». «Толпа» видится поэту как скопище «холодных чад земли», которых не могут оживить «искры» творчества. Бенедиктов развивает здесь мысль о том, что настоящая поэзия доступна не для всех.

В стихотворении «Скорбь поэта» звучат уже иные мотивы, и кон фликт строится на иных эмоциях лирического субъекта. Никакой лег кости и «простоты». Начиная стихотворение с отрицательного место имения «нет», автор непосредственно задает тональность для всего текста в целом, прямо называя антиценности, то, что противостоит его норме. Отрицательная же частица «не» усиливает такую направлен ность:

Нет, разгадав удел певца, Не назовешь его блаженным… Конфликт, как и в «Чудном коне», разворачивается на основе столкновения двух субъектов – «певца» и «толпы». Движение сюжета обеспечивается движением переживания лирического субъекта, кото рый помещен в «отрицательное» пространство: «лютый час», «Во мгле душевного ненастья», «Тоской душевной истомясь», «скорбь высо - 106 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ кая». Эти чувства в лирическом герое пробуждает осознание собствен ного одиночества и разъединенности с людьми. Поэт желает «людско го участья», чтобы иметь возможность «Движенья сердца своего / … разделить с сердцами».

Лирический герой Бенедиктова страдает от разъединенности и считает свою миссию поэта тяжелым испытанием, которое не всякому человеку оказывается под силу: «Сиянье хвального венца / Бывает тяжко вдохновенным».

«Толпа» в стихотворении не отвергает поэта, не «плюет», как у Пушкина, на алтарь его поэзии. Люди «слушают певца», но их чувства поверхностны, они не пытаются проникнуть в глубины того, что дарит им поэт – «…песни горестной значенья… не постигают их сердца».

Противоречие возникает между интенциями поэта и реакцией «тол пы». Поэту нужны «горячие слезы» как символ сочувствия и проник новения, «толпа» же может предложить ему только «свой заморожен ный восторг».

В «Обновлении» лирический сюжет вновь конституируется на ре презентации впечатления «легкости» поэтического вдохновения, ак центом которой является ситуация «до» и «после», «прошлое» и «настоящее», становящаяся центральным узлом проблем в основании лирического конфликта.

В более поздний период Бенедиктов приходит к новому понима нию назначения поэтического творчества. Так появляется стихотворе ние «К поэту». Лирический конфликт этого произведения строится на противопоставлении любовной поэзии и поэзии, которая способна «… маску срывая с земного кумира, / Венчать добродетель, порок ужа сать». Подобный конфликт мы встречаем и в стихотворении «Моги ла», но в нем Бенедиктов излишне дидактичен, и многое в тексте оста ется слабо мотивированным. Здесь же поэт не просто декларирует свой стиль поведения, но и активно мотивирует каждый постулат. И более всего – постулат об «особой любви».

У поэта, по мысли Бенедиктова, есть две возможности обрести се бя. Первая возможность – в воспевании женщины. Эту возможность и сам автор активно декларировал в ранних своих стихотворениях. Но теперь его взгляды резко переменились: «Поэт! Не вверяйся сердеч ным тревогам! / Не думай, что подвиг твой – вздохи любви!».

Вторая возможность заключается в следовании определению, данному «всезиждущим богом» (как и в пушкинском «Пророке», толь ко пророк Пушкина должен был «глаголом жечь сердца людей», поэт Бенедиктова же – «сердца потрясать», – разница существенная).

Если поэт выбирает первое, то его ждет наказание:

- 107 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Когда же ты женщину выше поставил Великой, безмерной небес высоты И славой, творцу подобающей, славил Земное творенье – накажешься ты… Орудием наказания должна будет стать та, кого он так возвысил.

Бенедиктов использует здесь интересный ход. Призывая к смирению перед наказанием, он мотивирует свой призыв тем, что милость Твор ца проявляется и в «казни». «Милость» эта заключается в том, что «бич», которым «десница господня… наказует», избран самим поэтом.

Он является «светлым», а потому снимается значение тяжкой грехов ности и женщины, которую прославлял поэт, и его самого.

Подводя итоги сказанному, можно привести цитату из книги Е. Капинос и Е. Куликовой «Лирические сюжеты в стихах и прозе XX века»: «Анализируя поэтический текст, говоря о композиционном по строении, о проработке звукового, лексического, ритмического уров ней и о многих других, подчас очень даже мелких деталях, практиче ски нельзя обойтись без описания сюжетного движения, поскольку именно оно позволяет читателю увязать элементы текста между собой.

Память все время возвращает из прошлого те или иные детали, но од новременно открываются новые и новые их комбинации» [Капинос, Куликова 2006: 277].

Мы попытались вскрыть такие возможности в лирических текстах Бенедиктова, взяв за основу наблюдения над развитием в них лириче ского конфликта и сюжета. Эксплицирование такого конфликта оказа лось возможным благодаря анализу всех уровней текста – от звука к синтаксической и сюжетно-композиционной организации. Развитие конфликта связано с движением лирического сюжета, которое в свою очередь является следствием движения «переживания» лирического субъекта как отправной точки.

Литература Гинзбург Л.Я. О лирике / Л.Я. Гинзбург. – М.: Интрада, 1997.

Капинос Е., Куликова Е. Лирические сюжеты в стихах и прозе XX века / Е. Капинос, Е. Куликова. – Новосибирск: Ин-т филологии СО РАН, 2006.

Лотман Ю.М. О поэтах и поэзии: Анализ поэтического текста. Статьи. Исследова ния. Заметки / Ю.М. Лотман. – СПб.: Искусство – СПБ, 1996.

Сильман Т.И. Заметки о лирике / Т.И. Сильман. – Л.: Сов. писатель. Ленингр. отдел., 1977.

- 108 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ А. П. Кострикина Художественный образ и внутренний диалог (на материале романа И.А. Гончарова «Обломов») Во внутреннем диалоге формируется и проявляется индивидуальная жизненная позиция субъекта В. Измагулова Художественный образ есть реальная или виртуальная действи тельность, освоенная в слове сознанием автора и обращенная к разуму и чувству читателя.

Конкретной реализацией художественного образа в художествен ном тексте является персонаж, по воле автора оживающий на наших глазах в наиболее характерных чертах, свойственных данной эпохе.

Характерные черты персонажа находят свое выражение не только в его конкретных поступках, соматизмах, артефактах и внешней речи, но и в его внутреннем поведении, скрывающемся за обычными внеш ними словами. «Чем эмоциональнее персонаж, тем больше вероятно сти в победе этого голоса и тем больше вероятность его драматизма»

[Кухаренко 1979: 84].

Особый интерес в этом плане представляет основной персонаж романа И.А. Гончарова «Обломов». Ближе всего к откровенному рече вому поведению Ильи Ильича Обломова, к беспокойному состоянию его души является его в н утр е н н и й д иа ло г (ВД). ВД – это «напря женное интимное обращение» персонажа к самому себе (своему тай ному, другому «Я») или к другим персонажам как воображаемым со беседникам в углубленной, внешне молчаливой словесной форме в самые существенные моменты своей жизни;

это единое «диалогизиро ванное самосознание» [Бахтин 1963: 433], как борьба рационального и эмоционального, выраженное двумя внутренними голосами:

– Так что же? – спросила Ольга, глядя на него таким иронически глубоким, проницательным взглядом, что Обломов смутился:

– «Она что-то хочет добыть из меня! – подумал он. – Держись, Илья Ильич!»

Как правило, ВД активизируется в сложных жизненных ситуациях или в состоянии одиночества.

«Внутренняя борьба, сопровождающая, по-видимому, принятие каждого (и особенно жизненно важного) решения оформляется языко выми средствами так, как если бы два оппонента вели открытый, про износимый диалог… При достаточной протяженности внешнего диа лога на каком-то этапе своего развития он обязательно переходит в аутодиалог, где персонаж в споре с самим собой пытается разрешить мучающие его сомнения» [Кухаренко 1979: 83].

- 109 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Этим объясняется использование в ВД вопросительных и воскли цательных высказываний, высказываний кратких и незаконченных, неполных и нечленимых, обрывистых и инверсивных;

использование слов, связанных с сознанием собственного долга, с совестью, любо вью, молитвой:

«Ах, что я наделал! – говорил Обломов себе. – Все сгубил! Слава богу, что Штольц уехал: она не успела сказать ему, а то бы хоть сквозь землю провалиться! Любовь, слезы – к лицу ли это мне? И тетка Оль ги не шлет, не зовет к себе: верно она сказала… Боже мой!..»

Как изобразительный элемент, ВД является необходимой частью художественного образа-персонажа, частью его характера.

Во ВД мы видим процесс осознания персонажем самого себя и окружающего его мира. Семантическое поле ВД переполнено характе ризующими высказываниями, создающими в коммуникативном пове дении Ильи Ильича ощущение душевного смятения и беспокойства:

«… Что ж я? Кто я? – стучало, как молотком, ему в голову. – Я со блазнитель, волокита! Недостает только, чтоб я, как этот скверный старый селадон, с маслеными глазами и красным носом, воткнул украденный у женщины розан в петлицу и шептал на ухо приятелю о своей победе, чтоб… чтоб… Ах, боже мой, куда я зашел! Вот где про пасть! И Ольга не летает высоко над ней…».

Он выбивался из сил, плакал, как ребенок, о том, что Ольга будет жертвой. Вся любовь его была преступление, пятно на совести.

Интерференция двух внутренних голосов представляет собой столкновение двух разных точек зрения, переосмысление старых и порождение новых смыслов. Присутствие внутреннего собеседника оппонента позволяет персонажу, порой мучительно и напряженно, осмысливать себя самого, разыгрывать свои важнейшие социальные и психологические роли, раскрывая то, что скрыто за обычными внеш ними словами. «Человек как бы непосредственно ощущает себя в мире как целом, без всяких промежуточных инстанций, помимо всякого социального коллектива, к которому он принадлежал бы. И общение этого «Я» с другим и с другими происходит прямо на почве последних вопросов, минуя все промежуточные, ближайшие формы» [Бахтин 1979: 186]. В ВД очень естественны живые проявления склада мысли человека, пронизанные эмоциями и волевыми моментами: растерян ность, волнения, колебания, срывы, выкрики, самоперебивы, всевоз можные уточнения, мимика, жесты, паузы.

Обычно ВД строится по двум направлениям: 1) переход от внеш него диалога к внутреннему;

2) переход от внутреннего диалога к внешней диалогической или монологической речи.

- 110 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Своеобразие первого направления заключается в том, что точка зрения внешнего оппонирующего персонажа не совпадает с точкой зрения основного персонажа, что создает конфликтную ситуацию, продолжающуюся во ВД. При переходе же от ВД к внешней речи наблюдается спор персонажа со своим вторым «Я», что обычно ведет к разрешению внутренне напряженной ситуации.

Особенно отчетливо это различие чувствуется в Обломове, где на первый план выдвигается не столько внешняя лень героя, сколько его любовь к окружающему миру и людям, живущим в этом мире.

Будучи весьма симпатичным автору персонажем, человеком доб рой души и нежного сердца, Илья Ильич в самый решительный период своей жизни (Сейчас или никогда! Быть или не быть!), связанный с возможностью заменить покой и бездействие на активную жизнь, предполагающую душевный огонь и постоянный труд, постепенно вживает в себя и перерабатывает эмоционально насыщенные, негатив но или позитивно заряженные мысли.

Во ВД Обломова проявляются такие свойства его характера, как внутренняя работа мысли, рефлексия, сензитивность, способность к оценке внешнего мира и самооценке.

ВД как продолжение внешнего обычно является критическим, негативно-оценочным преимущественно в отношении к другим персо нажам. В нем, как правило, содержится мысль, которую Илья Ильич, будучи человеком воспитанным, высказывает намного резче, чем во внешнем диалоге. В подобном ВД содержится элемент обобщения си туации и содержания внешнего диалога. Вот, например, какие спра ведливые критические оценки дает Обломов трем своим приятелям:

сибариту Волкову, бывшему сослуживцу – «украшению министер ства» Судьбинскому и знакомому журналисту – злому, грубому «реа листу» Пенкину, – никак не обозначенным в романе даже по имени.

ВД, как правило, является размышлением, в которое незаметно перерастает внешний вопросно-ответный диалог: Обломов продолжает беседовать теперь уже с воображаемым персонажем, награждая его более откровенной и резкой характеристикой: «… Служба у Волкова такая, что не нужно бывать в должности. Только два раза в неделю посидит да пообедает у генерала, а потом поедет с визитом, где давно не был»;

… Ну а там… новая актриса… А теперь влюблен… С Лидией будем в роще гулять, кататься в лодке, рвать цветы… Ах!..

– И вам не лень мыкаться изо дня в день? – спросил Обломов.

– Вот, лень! Что за лень? Превесело! – беспечно говорил Волков… – Боже мой, что это за веселье на свете!

И он исчез.

- 111 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ – В десять мест в один день – несчастный! – думал Обломов после ухода Волкова. – И это жизнь! – он сильно пожал плечами. – Где же тут человек? На что он раздробляется и рассыпается? Конечно, недурно заглянуть и в театр, и влюбиться в какую-нибудь Лидию… она ми ленькая! В деревне цветы рвать и кататься – хорошо;

да в десять мест в один день – несчастный!

Внешний диалог с сослуживцем-карьеристом Судьбинским вызы вает у Обломова нескрываемое удивление:

– Ты сколько получаешь?

– Да что, тысяча двести рублей жалованья, особо столовых семьсот пятьдесят, квартирных шестьсот, пособия девятьсот, на разъезд в пятьсот, да награды рублей до тысячи.

– Фу! Черт возьми! – сказал, вскочив с постели Обломов. – Голос, что ли, у тебя хорош? Точно итальянский певец!..

Тем не менее, у Обломова, чтобы не обидеть гостя, хватило сил и такта сдержанно оценить бесполезный труд чиновника:

– Меня очень ценят, – скромно прибавил Судьбинский, потупя глаза, – министр недавно выразился про меня, что я – «украшение министер ства».

– Молодец! – сказал Обломов. – Вот только работать с восьми часов до двенадцати, с двенадцати до пяти, да дома еще – ой, ой!

Он покачал головой.

Тут же, после ухода Судьбинского, Обломов, продолжая с ним внешний диалог уже как внутренний, дает гостю другую, усилительно негативную, оценку:

«Увяз, любезный друг, по уши увяз, – думал Обломов, провожая его глазами и молча обращаясь к нему – И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать деньгами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли, чувства – зачем это?

Роскошь! И проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, мно гое… А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с восьми до двенадцати дома – несчастный!»

Он испытал чувство мирной радости, что он с девяти до трех, с восьми до девяти может побыть у себя на диване, и гордился, что не надо идти с докладом, писать бумаги, что есть простор его чувствам, воображению.

Нетрудно заметить, что смысловое оценочное поле внутреннего диалога продолжается в авторском комментарии, позволяющем уви деть Обломова с другой (прямо противоположной, эгоаксиологиче ской) позиции – в состоянии покоя, расслабленности – вследствие сня тия внутреннего душевного напряжения.

ВД как продолжение внешнего может быть аффективным, т. е. от ражать предельное эмоциональное состояние персонажа, когда откры - 112 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ тая полемика продолжается в скрытой, уже более экспрессивной фор ме. Примером подобного ВД может служить разговор Обломова с журналистом Пенкиным о человеке и человечности:

– Любить ростовщика, ханжу, ворующего или тупоумного чиновника, слышите? Что вы это?.. И видно, что вы не занимаетесь литературой! – го рячился Пенкин. – Нет, их надо карать, извергнуть из гражданской среды, из общества… – Извергнуть из гражданской среды! – вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным. – Это значит забыть, что в этом негод ном сосуде присутствовало высшее начало;

что он испорченный человек.

Но все человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете его из круга человечества, из лона природы, из милосердия божия? – почти крик нул он с пылающими глазами… – Однако мне пора в типографию! – сказал Пенкин… – До свидания.

– До свидания, Пенкин.

«Ночью писать, – думал Обломов, – Когда же спать-то? А поди ты сяч пять в год зарабатывает! Это хлеб! Да писать-то все, тратить мысль, душу свою на мелочи, менять убеждения, торговать умом и во ображением, насиловать свою натуру, волноваться. Кипеть, гореть, не знать покоя, все куда-то двигаться… И все писать, все писать, как ко лесо, как машина: пиши завтра, послезавтра;

праздник придет, лето настанет. А все пиши? Когда же тебе остановиться и отдохнуть?

Несчастный!».

Он повернул голову к столу, где все было гладко, и чернила засохли, и пера не видать, и радовался, что лежит он беззаботен, как новорожден ный младенец, что не разбрасывается, не продает ничего… В перечисленных примерах мы отмечаем сложное тематическое единство внешнего и внутреннего диалогов и противоречивый, кон фликтный характер развивающихся в них мыслей. Последний (града ционный) конфликт, переросший в ссору, убеждает Обломова в пре имуществе ничегонеделания перед бесполезной деятельностью, при носящей порою только вред окружающим. Трижды произнесенная эпифорическая фраза «Несчастный!», создающая в диалоге ритмико смысловой параллелизм, несет в себе общую негативную ментальную оценку «непосильного труда» приятелей, вполне справедливую и убе дительную.

Однако свободное безделье не делает самоуспокаивающегося Об ломова счастливым. Воспитанный в нежности и любви, он способен рассуждать о необходимости понимать простого человека и сочув ствовать ему, горько плакать над ним, если он гибнет, протянуть руку падшему человеку, чтобы поднять его, но сам не может сделать и шагу для воплощения своих ценных мыслей в жизнь. Успокаивает же себя Илья Ильич тем, что все это могут сделать и без него. Люди, носящие - 113 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ томительные заботы и тревоги в груди или отдающие жизнь вечному, нескончаемому труду, были ему непонятными:

«А везде говор, движение! Ах!.. Что за жизнь! Какое безобразие этот столичный шум! Когда же настанет райское желанное житье? Ко гда в поля, в родные рощи?» – спрашивал он себя.

Крайне негативная оценка окружающего мира не мешает Илье Ильичу возмущаться оценкой, данной в театре ему самому двумя франтами:

– Что это за господин был сейчас в ложе у Ильинских? – спросил один у другого.

– Это Обломов какой-то, – небрежно отвечал другой.

– Помещик, друг Штольца.

– А! – значительно произнес другой. – Друг Штольца. Что же он тут делает?..

«Что за господин?.. какой-то Обломов… что он тут делает… – все это застучало ему в голову. – «Какой-то!» Что я тут делаю? Как что?

Люблю Ольгу;

я ее… Однако вот уж в свете родился вопрос: что я тут делаю? Заметили… Ах, боже мой! как же, надо что-нибудь… франты, кажется, смеются, смотрят на меня… Господи, господи!».

Иногда ВД является необходимой, заранее продуманной, подго товленной формой для внешнего диалога;

в таком случае содержание внутреннего и внешнего диалогов полностью совпадает.

Постоянно устремляясь в виртуальное пространство из не совсем приятной ему реальности, Илья Ильич извлекал из воображения гото вые, давно уже нарисованные им картины, и оттого говорил с оду шевлением, не останавливаясь, восхищаясь беззаботной, сытой жиз нью в старой Обломовке:

–... Можно зайти в оранжерею, – продолжал Обломов, сам упиваясь идеалом нарисованного счастья… – Посмотреть персики, виноград, – говорил он Штольцу, – сказать, что подать к столу, потом воротиться.

Слегка позавтракать и ждать гостей… А на кухне в это время так и кипит;

повар в белом, как снег, фартуке и колпаке суетится;

поставит одну кастрюлю. Снимет другую, там помешает. Тут начнет валять те сто, там выплеснет воду… до обеда приятно заглянуть в кухню, от крыть кастрюлю, понюхать. Посмотреть, как свертываются пирожки, сбивают сливки… там вертят мороженое… В редкие подобные минуты воодушевления Обломов ведет свой диалог с обобщенной группой лиц, совсем, якобы, не знающих о его огромной внутренней жизни, волнениях и мечтах и тем самым будто бы несправедливо считающих его ленивцем:

Все думают, что Обломов так себе, только лежит да кушает на здоровье и что больше от него нечего ждать;

что едва ли у него вяжут ся и мысли в голове.

- 114 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ В самые ж трудные моменты жизни Обломов обращается к выс шему божеству, советуясь с ним, исповедуясь перед ним и создавая тем самым своеобразный духовный диалог:

«Не увидимся с Ольгой… Боже мой! Ты открыл мне глаза и ука зал долг, – говорил он, глядя в небо, – где же взять силы? Расстаться!

Еще есть возможность теперь, хотя с болью, зато после не будешь клясть себя, зачем не расстался?..».

Обломов обращается к богу как к своей последней инстанции – в знак всепрощения за невозможность быть решительным.

Нерешительность в отношениях с Ольгой заставляет Обломова обратиться к ней с письмом. Письмо является одним из видов двусто роннего ВД, где пишущий и читающий мысленно разговаривают друг с другом как в процессе составления самого письма, так и в процессе его зрительного восприятия и чтения:

Вам странно, Ольга Сергеевна, вместо меня самого получить это письмо, когда мы так часто видимся. Прочитайте до конца, и вы уви дите, что мне иначе поступить нельзя… Я сказал вам, что люблю вас, вы ответили тем же – слышите ли, какой диссонанс звучит в этом? Не слышите?.. Так услышите позже, когда я уже буду в бездне. Посмотри те на меня, вдумайтесь в мое существование: можно ли вам любить меня, любите ли вы меня? «Люблю, люблю, люблю!» – сказали вы вчера. «Нет, нет, нет!» – твердо отвечаю я… Мне с самого начала сле довало бы строго сказать вам: «Вы ошиблись, перед вами не тот, кого вы ждали, о ком мечтали. Погодите, он придет, и тогда вы очнетесь;

вам будет досадно и стыдно за свою ошибку;

а мне эта досада и стыд сделают боль», – вот что следовало бы мне сказать вам, если б я от природы был попрозорливее умом и пободрее душой, если б, наконец, был искреннее… мы не увидимся больше… Прощайте, ангел… Самооценочный диалог-письмо обнаруживает искренность мыс лей Обломова и чистоту его души, не способной на подлость, тем бо лее в отношениях с любимой женщиной. Осознав призрачность своей «деятельности» и реальность миссионерского взгляда Ольги на жизнь, Илья Ильич понимает, что это внешне хрупкое создание намного сильнее его, и без зависти, с прирожденным великодушием, благодаря бога, признается в этом и ей, и себе.

Самооценочные ВД Обломова обусловлены его эскапизмом, т. е.

стремлением уйти от действительности в прекрасный мир иллюзий, фантазий, покоя и сна по обычаям старой, отживающей свой век по мещичье-усадебной Обломовки. Новые, только еще зарождающиеся буржуазно-капиталистические реалии активного предприниматель ства, призывающего к доходной практичной деятельности, создают в Обломове внутренний конфликт между необходимостью идти в ногу со временем и желанием сохранить тишину и покой старой, вялой - 115 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ жизни. Именно в подобные моменты откровения Илья Ильич задумы вается о себе, о своей сущности, углубляясь в сравнение себя с други ми. Вот почему в романе преобладают ВД второго типа, представляю щие собой глубинный, обильный мыслями разговор Обломова со сво им другим, внутренним, истинным и предельно откровенным самопо знавательным «Я».

Вслушиваясь в отчаянное воззвание разума, Илья Ильич сознавал и взвешивал, что у него осталось еще в остатке воли и куда он понесет и положит этот скудный остаток своих возможностей и качеств. Он за думался… «… Ольга любит меня! – думал он дорогой… но ведь тогда надо другое… сила ума, например, чтоб женщина смирялась и склоняла го лову перед этим умом, чтоб и свет кланялся ему… Или прославлен ный артист… А я что такое? Обломов – больше ничего. Вот Штольц – другое дело: Штольц – ум, сила, уменье управлять собой, другими, судьбой… А я?.. И с Захаром не управлюсь… и с собой тоже… я – Об ломов!..» – он остановился совсем, оцепенел на минуту.

Попытка сравнить себя еще с кем-то другим опять не увенчалась успехом:

«Что ж это такое? А другой бы все это (переехал бы на другую квар тиру, изложил бы план устройства усадьбы, написал бы письма исправни ку, губернатору, к домовому хозяину, проверил бы счета и деньги бы вы дал – А. К.) сделал! – мелькнуло у него в голове. – Другой, другой… Что же это такое другой?... Ведь и я бы мог все это… – думалось ему, – куда же все это делось? И переехать что за штука? Стоит захотеть! “Другой” и халата никогда не надевает, – прибавилось еще к характеристике друго го;

– “другой”… почти не спит… “другой” тешится жизнью, везде бы вает, все видит, до всего ему дело… А я! я… не “другой”!» – уже с гру стью сказал он и впал в глубокую думу, в сильное эмоциональное состоя ние.

Внутренний амбивалентный диалог часто представляет неконтро лируемую работу мыслей, поток сознания, в котором Обломов пытает ся разрешить мучающие его сомнения:

«Отчего это я такой? – почти со слезами спросил себя Обломов и спрятал опять голову под одеяло, – право?.. И я бы тоже… хотел… – го ворил он, мигая с трудом, – что-нибудь такое… Разве природа уж так обидела меня… Видно уж так судьба… Что ж мне тут делать?..» – едва шептал он, одолеваемый сном. «Яко две тысячи поменее доходу… – ска зал он вдруг громко в бреду. – Сейчас, сейчас, погоди…» – и он очнулся вполовину… «Однако… отчего я такой?.. Должно быть… это… отто го…» – силился выговорить он и не выговорил… В подобный внутренний разговор Обломова с самим собой втор гается и явно сочувствующий ему автор-медиатор, а ВД становится несобственно-прямым, претерпевшим «своеобразную деформацию»

- 116 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ [Кожевникова 1976: 283]. Это уже ВД интерсубъектного характера, поскольку незаметно, неназойливо в него проникает автор, продолжа ющий вместе с Ильей Ильичем открывать подспудный процесс его скрытой духовной работы. С помощью несобственно-авторского ВД прослеживаются мотив, интенция и ход внутренних мыслей Обломова, необходимых для понимания его социо- и культуропорождающей ха рактеристики:

Зачем эти два русских пролетария ходили к нему?.. Есть еще сибари ты, которым необходимы такие дополнения в жизни: им скучно без лиш него на свете. Кто подаст куда-то запропастившуюся табакерку или поднимет упавший на пол платок? Кому можно пожаловаться на го ловную боль с правом на участие, рассказать дурной сон и потребо вать истолкования? Кто почитает книжку на сон грядущий и поможет заснуть? А иногда такой пролетарий посылается в ближайший город за покупкой, – поможет по хозяйству – не самим же мыкаться!

С целью усиления экспрессии хода мыслей Обломова автор умело сочетает обычный ВД с несобственно-прямым:

Неестественно и тяжело ему казалось неумеренное чтение книг.

Зачем же все эти тетрадки, на которые изведешь пропасть бума ги, времени и чернил? Зачем учебные книги? Зачем же, наконец, шесть-семь лет затворничества, все строгости, взыскания, сиденье и томленье над уроками, запрет бегать, шалить, веселиться, когда еще не все кончено?

«Когда же жить? – спрашивал он опять самого себя. – Когда же, наконец, пускать в оборот этот капитал знаний, из которых большая часть еще ни на что не понадобится в жизни? Политическая экономия, например, алгебра, геометрия – что я стану с ними делать в Обломов ке?».

И сама история только в тоску повергает: учишь, читаешь, что вот-де настала година бедствий, несчастлив человек, вот собирается с силами, работает, гомозится, страшно терпит и трудится, все готовит ясные дни. Вот настали они – тут бы хоть сама история отдохнула:

нет, опять появились тучи… опять работать. Гомозиться… и все течет жизнь, все течет, все ломка да ломка.

Серьезное чтение утомляло его. Мыслителям не удалось расшеве лить в нем жажду к умозрительным истинам. Они усыпляли его.

Тем не менее, ощущая себя Платоном, Обломов вполне серьезно произносит решительную для себя фразу «Теперь или никогда!», очень скоро плавно перешедшую в несобственно-авторский ВД, где слова персонажа ретардационно сливаются со словами автора с целью более тонкого проникновения в глубину обнаженного сознания Ильи Ильи ча:

Что ему делать теперь? Идти вперед или остаться?.. Идти вперед – значит вдруг сбросить широкий халат не только с плеч, но и с души, - 117 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ с ума;

вместе с пылью и паутиной со стен смести паутину с глаз и про зреть!

Какой первый шаг сделать к тому? С чего начать?. Не знаю, не могу… нет… лукавлю, знаю и… Да и Штольц тут под боком;

он сей час скажет.

Столь же плавно и незаметно несобственно-прямой диалог транс формируется в обычный ВД Обломова со Штольцем:

В неделю, скажет, набросать подробную инструкцию поверенно му и отправить его в деревню… Пожить без халата, без Захара, без Та рантьева, надевать самому чулки и снимать с себя сапоги. Спать только ночью… Потом поселиться в Обломовке, знать, что такое по сев и умолот, ходить в поле, ездить на выборы, на завод, на мельницу, на пристань. В то же время читать газеты, книги… Вот что он скажет! Это значит идти вперед… И так всю жизнь!

Прощай, поэтический идеал жизни! Это какая-то кузница, не жизнь… когда же пожить? Не лучше ли остаться?..

Образование научило Обломова презирать праздность, но перво начальное воспитание победило: смелые планы изменить жизнь разле таются в одну минуту, вызывая у читателя глубокое сожаление. Гам летовский вопрос «Быть или не быть?» принимает у Обломова облик грустного комизма. Каждый ВД второго типа разрешается у Обломова самоуспокоением, робким унынием, слезами или сном.

Сон останавливал медленный и ленивый поток мыслей Обломова и мгновенно переносил его в другое место и время, к другим людям, куда перенеслись вместе с ним и Штольц, и литератор, и мы, читатели, – в Обломовку, в то его внутреннее пространство, где прошло его дет ство. Сон как подавленные наяву желания можно назвать своеобраз ным ВД-встречей Ильи Ильича и виртуально окружающих его лиц со своим другим «Я» – маленьким барчонком Илюшей, от пытливого внимания которого не ускользает ни одна мелочь, ни одна черта;

впитывается мягкий ум его живыми примерами и бессознательно чертит программу своей жизни по жизни, его окружающей. Вспоми ная впечатления ребенка, Илья Ильич создает уже с точки зрения взрослого человека неповторимый опоэтизированный мир Обломовки.

Из уст в уста, а затем с помощью контаминации, слияния голосов пер сонажей, автора и читателя образуется своеобразный многоголосый круг участников сна. На их глазах рождается внутренний несобствен но-прямой полилог – синкретичная несобственно-прямая речь как один из способов образного обобщенного взгляда на безвозвратно ушедшее прошлое. Здесь Илья Ильич предстает перед самим собой и перед другими тем, кто он есть на самом деле – не приспособленным к реальной, порою жестокой, современной ему жизни человеком:

- 118 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Где мы?.. В какой благословенный уголок земли перенес нас сон Обломова? Что за чудный край!

Нет, правда, там моря, нет высоких гор, скал и пропастей, ни дремучих лесов – нет ничего грандиозного, дикого и угрюмого.

Да и зачем оно, это дикое и грандиозное? Море, например? Бог с ним! Оно наводит только грусть на человека: глядя на него, хочется плакать. Сердце смущается робостью перед необозримой пеленой вод, и не на чем отдохнуть взгляду, измученному однообразием бесконеч ной картины… Небо там… ближе жмется к земле… как родительская надежная кровля, чтоб уберечь, кажется, избранный уголок от всяких невзгод… Как все тихо, как сонно в трех-четырех деревеньках, составляющих этот уголок!.. Это был какой-то всепоглощающий, ничем непобеди мый сон, истинное подобие смерти... Тишина и невозмутимое спокой ствие царствуют и в нравах людей в том краю.

Во внутреннем сне-полилоге мы прежде всего слышим мягкий, приятный голос Ильи Ильича, поэтически излагающего свое видение детства, где бессознательные элементы, пассивные устремления и иде алы «сплетаются с активными и дают тонкую сеть, представляющую для нас столько сходства с живыми тканями» желанной картины мира [Анненский 1996: 654].

Во сне происходит постоянная внутренняя проекция взрослого человека на ретроспективное прошлое родной Обломовки и обломов цев, которые встречали заботы с тихой стоической неподвижностью:

Покружившись над головами их, заботы мчались мимо, как птицы, которые, прилетя к гладкой стене и не найдя местечка приютиться, по трепещут напрасно крыльями около твердого камня и летят далее.

К созданному внутри себя чистому, романтическому миру про шлого Обломов относится не иронически, а очень серьезно, резко от гораживаясь от внешнего дисгармоничного реального мира стремле нием поскорее отвлечься от каждодневных мелочных забот и заснуть.

Сон Обломова – это и виртуальное осуществление его иллюзорных, сказочных желаний, свободных от напряжений и конфликтов, и осо знание своей духовной сущности, и окончательное определение цели своей жизни и своей судьбы:

Жизнь его не только сложилась, но и создана, даже предназначена была так просто, немудрено, чтобы выразить возможность идеально покойной стороны человеческого бытия.

Другим, думал он, выпадало на долю выражать ее тревожные сто роны, двигать созидающими и разрушающими силами: у всякого свое назначение!

Таким самоуспокоенным внутренним диалогом завершает Обло мов свою духовную и физическую жизнь. Именно в этих последних словах и в обращении к Обломовке как к своей постоянной внутренне - 119 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ мотивированной теме Илье Ильичу удается найти свое подлинное «Я»

и, осознав свою духовную сущность, окончательно определить свою доминирующую жизненную позицию – вернуться в вечный сон забыто го уголка, чуждого движения, борьбы и жизни и охраняемого самим ангелом безмятежной тишины.

Стремление же перенести впечатления детства на будущее терпит у Ильи Ильича неудачу и обозначается, с благословения Андрея Штольца, обломовщиной – бесплотной, неясной, летучей мечтой о красивой, свободной и спокойной жизни без труда.

Константой завершения всех ВД Обломова, ослабленного нрав ственно и физически, является мысль о неспособности трудиться. По няв умом свое истинное предназначение, он заменяет труд, робость и застенчивость возможностью трезво и справедливо мыслить и красиво мечтать. Роман И.А. Гончарова не столько осуждает ничегонеделанье Обломова, сколько позволяет читателю проникать в бесконечные тай ны прекрасной души, овеянной искренней любовью к Человеку.

Литература Анненский И. Гончаров и его «Обломов» / И. Анненский // И.А. Гончаров. Обломов.

– М.: Олимп, 1996. С. 650 – 662.

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского / М.М. Бахтин. – Л.: Художественная литература, 1963. С. 433 – 461.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества / М.М. Бахтин. – М.: Искусство, 1979.

С. 184 – 188.

Кожевникова Н.А. Несобственно-прямой диалог в художественной прозе / Н.А. Кожевникова // Синтаксис и стилистика. – М.: Наука, 1976. С. 283 – 301.

Кухаренко В.А. Интерпретация текста / В.А Кухаренко. – Л.: Просвещение, 1979. С.

65 – 92.

Г. В. Кукуева Модифицирование художественно-речевой структуры текстов рассказов В.М. Шукшина Данная работа служит продолжением наших размышлений о диа логической природе текстов малой прозы В.М. Шукшина [Кукуева 2000, 2005, 2008]. Отталкиваясь от выдвинутой нами ранее идеи, счи таем, что модифицирование художественно-речевой структуры опре деляется функционированием поэтических приемов.

Под поэтическим приемом понимается субстанциональное преоб разование речевого сегмента, сопровождающееся функциональным преобразованием и появлением у него в тексте новой значимости, обу словленной употреблением в данном тексте. Поэтические приемы в их - 120 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ лингвистических характеристиках влияют на процесс воспроизведения и «конструирования» возможного (художественного) мира через соот ношение с миром действительным. В процессе конструирования дей ствительности поэтические приемы приобретают статус знаков автор ской стратегии, ориентированных на читателя. Функционируя на уровне речевой композиции, данные приемы запускают механизм мо дифицирования, т. е. видоизменения художественно-речевой структу ры (далее ХРС), актуализируют появление у нее новых свойств, отра жающих коммуникативную установку автора. При этом сама «моди фикация» представляет результат данного процесса.

В текстах малой прозы В.М. Шукшина преобразование ХРС осу ществляется благодаря таким поэтическим приемам, как «текст в тек сте» и субъектное расслоение речевой сферы рассказчика. В рамках данной статьи нами будет рассмотрен прием «текст в тексте» как наиболее частотный и показательный для поэтики писателя.

«Текст в тексте», будучи по своей природе проявлением интер текстуальности как «формообразующего и смыслообразующего взаи модействия различного вида текстов» [Петрова 2006: 112], способ ствует воспроизведению в авторской речи чужого текста. Некий текст (первичный) включается в другой более сложный текст, получает в нем свою «новую» реализацию, т. е. выступает как вторичный. Вос произведение первичного текста – это, главным образом, репрезента ция функционально-стилистического кода, стоящего за ним образа мышления или традиции. Присутствие цитатного вкрапления в тексте нарушает линеарное развитие повествования, влияет на композицию.

Интертекстуальное включение целостного цитатного образования создает двуслойность повествования, формирует «внутреннюю неод нородность» текста. Говоря словами Ю.М. Лотмана, текст становится своеобразным устройством, системой разнородных семиотических пространств, в континууме которых циркулирует исходное сообщение.

Чужое «слово», вводимое приемом «текст в тексте», сохраняет набор онтологических признаков: двуплановость (диалогичность), дискрет ность (нарушение линейности развертывания текста), риторичность (направленность в сферу читательского восприятия с целью рекон струкции).

Наглядным примером видоизменения речевой композиции в прозе В.М. Шукшина служит рассказ «Письмо». Работа поэтического прие ма способствует формированию явления межжанрового взаимодей ствия текстов. Письмо, будучи самостоятельной жанровой формой, включается в произведение с жанровой этикеткой «рассказ», что при - 121 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ водит к усложнению композиционно-речевой организации основного рассказа.

Авторское повествование в основном тексте сохраняет свой тра диционный состав: собственно речевой слой (репрезентируемый мо нологом, ремаркой), несобственно речевой слой (демонстрирующий взаимодействие «слова» с чужим «словом», представленным косвен ной, прямой, тематической несобственно-прямой речью), аппликатив ный (репрезентируемый несобственно-авторским повествованием).

Персонажный речевой слой самостоятелен лишь относительно. Чаще всего «голос» персонажей реализуется в качестве чужеречного компо нента в партии повествователя. Наглядным примером может служить зачин рассказа: «Старухе Кандауровой приснился сон: молится будто бы она богу, усердно молится, а – пустому углу: иконы-то в углу нету. И вот молится она, а сама думает: “да где же у меня бог то?”». Как видим, собственно авторское повествование постепенно наполняется цитатными включениями. «Сжатие» речевой партии пер сонажа является своеобразным авторским приемом, подготавливаю щим ввод вторичного текста, в котором речь героев – центральное нарративное и одновременно характерологическое звено.

Перейдем к анализу воспроизведенного текста. Контаминация жанров, возникающая благодаря функционированию поэтического приема, приводит к созданию новой текстовой макроструктуры.

«Письмо» сохраняет традиционные для него основные жанровые сиг налы исходной формы: достоверность, интимность, камерность, по вышенную субъективность, строгую адресованность (обращения, формы 2-го лица, вопросы), иллюзию непосредственного общения:

«Добрый день, дочь Катя, а также зять Николай Васильич и ваши детки, Коля и Светычка, внучатычки мои ненаглядные». Стилистика письма воспроизводит не только манеру речи героини, но и способ ствует конструированию ее образа в сознании читателя.

Соприсутствие в рассказе «Письмо» «вторичного» текста органи зуется благодаря целому корпусу сигналов, среди которых основным выступает заголовок, свидетельствующий об иной жанровой форме.

Дополнительными маркерами служат абзацное членение (композици онный уровень), кавычки (графический уровень), стилистика письма (языковой уровень). Как считает Н.В. Семенова [Семенова 2002], именно маркеры определяют степень чуждости, дистанцирования «чужого» текста от основного. Однако в рассматриваемом тексте от меченные свойства могут быть отнесены только к формально композиционной организации цитатного текста. Содержательная сто рона «письма» пронизывается многочисленными связующими нитями - 122 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ с речевой партией повествователя основного текста. Когезия, на пер вый взгляд, автосемантичных текстов осуществляется за счет двух типов связи: ассоциативной и композиционно-структурной. Ведущей представляется вторая форма когезии, ибо установление нарушения последовательности повествования в тексте письма с точки зрения структурной целостности не вызывает сомнений (речь героини в пись ме прерывается вкраплениями «слов» повествователя из основного текста). Абзацное членение демонстрирует переключение одного вида коммуникативной организации фрагмента текста на другой, что в свою очередь является прагматическим средством воздействия на читателя.

Формирующаяся при этом «прерывистость» повествовательной линии в воспроизведенном тексте служит прямым свидетельством полисти лизма рассказа «Письмо».

Ассоциативная когезия, указывая на содержательную связь тек стов, является сопровождающей. Сигналами когезии выступают по вторяющиеся лексические единицы с коннотативным значением. Воз никая в авторском речевом слое текста рассказа, лексемы получают функцию повтора-подхвата в речи автора письма (старухи Кандауро вой). Данные единицы влияют на композиционное членение воспроиз веденного текста, обеспечивая не только последовательность событий, но и «подсказывая» героине новую микротему. Так, например, автор ская речь в составе несобственно авторского повествования («Старуха вспомнила себя, молодую, своего нелюбимого мужа…») логически подготавливает очередную микротему письма, ассоциативно отож дествляя в сознании читателя, с одной стороны, образ отца и мужа Ка ти, с другой – старухи с дочерью: «Если б я послушалась тада свою мать, я б сроду не пошла за твово отца. Я тоже за всю жизнь ласки не знала». Немаловажную роль в создании ассоциативных связей между текстами играет и ретроспектива повествования, вводимая фра зой: «старуха вспомнила себя».

Средства когезии позволяют установить диалогический характер связи между текстом рассказа и текстом письма. Речевая партия по вествователя, «разрывающая» второй текст, является репликой стимулом, речь героини в письме – репликой-реакцией. Так, например, внутренний монолог героини в тексте автора-повествователя «Госпо ди, думала старуха, хорошо, хорошо на земле, хорошо. А ты все газе тами своими шуршишь, все думаешь… Чего ты выдумываешь? …»

находит ответную реакцию в письме: «Читай, зятек, почитай – я и тебе скажу: проугрюмисся всю жизнь, глядь – помирать надо. По слушай меня, я век прожила с таким, как ты: нехорошо так, чижа ло».

- 123 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Диалог между текстами формирует не только микротему «пись ма», но и обеспечивает диалогизацию письменной монологической речи героини. Процесс диалогизации речи старухи в тексте письма осуществляется по линиям «потенциального» и «имплицитного» диа лога. Рассмотрим первый тип диалога: «Ты, Катерина, маленько не умеешь жить. А станешь учить вас, вы обижаитись. А чего же оби жатца! Надо, наоборот, мол, спасибо, мама, что дала добрый со вет». Ведущим диалоговым звеном в примере выступает субъектно речевая сфера автора письма. Возможная реплика-реакция дочери, оформленная в форме «гипотетической» прямой речи, вводится в речь старухи модальной частицей «мол». Сам диалог носит назидательный характер.

Беседу старухи с зятем оформляет «имплицитный» диалог: «Она мне дочь родная, у меня душа болит, мне тоже охота, чтоб она по радовалась на этом свете. И чего ты, журавль, все думаешь-то? По лучаешь неплохо, квартирка у вас хорошая, деточки здоровенькие…».

Стечение реплик-стимулов насыщает фрагмент повышенной эмоцио нальностью. Негодование, раздражение, отсутствие ответных реплик героя – сигналы, свидетельствующие об истинном отношении героини к зятю.

Подобные «нарушения» реального общения, с одной стороны, предопределяются жанровой формой повествования, с другой – слу жат проявлением авторской стратегии, актуализирующей введение читателя в текст. Автор в тексте «письма» скрывается за сугубо субъ ективированной манерой персонажного повествования, что связано с желанием создать образ героя посредством самохарактеристики. Од нако авторские контексты, сопровождающие письмо, демонстрируют лик повествователя, находящегося в том же пространственно временном континууме, что и героиня. Об этом свидетельствуют дейк тические элементы, представленные в речи автора: «старуха вдруг представила», «опять стала смотреть», «за окном почти ничего не видать».

Диалогическая композиция воспроизведенного текста, нарушая обычную последовательность событий через ретроспективные момен ты, раздвигает пространственно-временные рамки повествования, де лает персонажную партию (автора письма) содержательно емкой.

Спресованность информации предопределяется спецификой рассмот ренных типов диалога.

Взаимодействие исходного текста с текстом, воспроизведенным на основе работы поэтического приема «текст в тексте», приводит к субстанционально-функциональному преобразованию письма: в рече - 124 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ вой структуре рассказа оно приобретает статус сюжетообразующей речевой партии персонажа. Взаимосвязь текстов посредством диало гических отношений как формы речевой коммуникации (первичный текст – реплика-стимул, вторичный воспроизведенный – реплика реакция) дает основания говорить о модифицировании ХРС рассказа «Письмо» по линии ее усложнения. В структуре текста наблюдается соприсутствие двух равноправных нарративных планов: автора (ос новное повествование), главного персонажа (воспроизведенный текст).

В качестве ядерного компонента ХРС видится «синкретичный» рече вой слой, возникающий в точке пересечения речевых партий повест вователя и персонажа с дальнейшим их взаимодополнением и взаимо проникновением. Авторское повествование имеет те же признаки, что и в базовой модели ХРС. Функциональной значимостью отличается речевая партия главной героини. Будучи компонентом авторской речи в тексте рассказа и самостоятельным образованием в «тексте письма», «слово» героини организует несколько уровней диалогических отно шений: первый лежит в основе организации речевой партии повество вателя, второй и третий репрезентируют механизм образования и жиз недеятельности текста рассказа как диалогической макроструктуры, направленной на читателя. ХРС анализируемого текста диалогична как в плане структурации компонентов (внутренний план), так и в плане функционирования в виде целого образования коммуникативно эстетической деятельности автора-творца (внешний план).

Рассмотренные видоизменения ХРС, детерминированные прие мом «текст в тексте», проливают свет на механизм преобразования писателем действительности. Текстовая действительность, репрезен тируемая модификацией ХРС, находит мотивацию в доминантах эсте тического и этического характера малой прозы Шукшина, в его жела нии изобразить импульсивного человека, поддающегося порывам, а следовательно, крайне естественного: «Рассказывая о таком человеке, я выговариваю такие обстоятельства (выделено нами. – Г.К.), где мой герой мог бы полнее всего поступать согласно порывам своей ду ши» [Шукшин 1991: 451].

Литература Кукуева Г.В. Шукшинский рассказ как художественный текст с двоичным кодом (на материале рассказа «Постскриптум») / Г.В. Кукуева // Человек – Коммуникация – Текст:

сб. ст. / отв. ред. А.А. Чувакин. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2000. Вып. 4. С. 240 – 247.

Кукуева Г.В. Интертекстуальность как способ взаимодействия шукшинского текста с современным культурным пространством / Г.В. Кукуева // Культура и текст – 2005: сб.

науч. трудов Международной конференции: в 3 т. – С.-Петербург;

Самара;

Барнаул: Изд во Барнаульского гос. пед. ун-та, 2005. Т. 1. С. 222 – 228.

Кукуева Г.В. Рассказы В.М. Шукшина: лингвотипологическое исследование / Г.В.

Кукуева. – Барнаул: БГПУ, 2008.

- 125 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Петрова Н.В. Интертекстуальность как общий механизм текстообразования: дисс.

… д-ра филол. наук / Н.В. Петрова. – Волгоград, 2006.

Семенова Н.В. Цитата в художественной прозе (на материале произведений В.

Набокова) / Н.В. Семенова. – Тверь: Изд-во Тверского гос. ун-та, 2002.

Шукшин В.М. Если бы знать… // Я пришел дать вам волю: Роман. Публицистика / В.М. Шукшин. – Барнаул: Алт. кн. изд-во, 1991. С. 440 – 451.

А. А. Курулёнок Методические аспекты историко-этимологического анализа текста Историко-этимологический анализ слова предполагает определе ние тех языковых исторических процессов, которые произошли в сло ве в прошлом на фонетическом, лексическом, словообразовательном и морфологическом уровнях и привели к современному его облику и характеристике.

Подобный разбор слова предполагает работу с этимологическим, словообразовательным и толковым словарями, а также требует, в ос новном, обращения к исторической фонетике и исторической морфо логии. Он направлен и на выяснение закономерных изменений в лек сическом составе слова, на выяснение особенностей развития словооб разовательной структуры.

Представим схему ис тор ик о-эт имо логич е ско го ана лиза :

1. Разделить слово на морфемы (по словообразовательному словарю).

2. Сделать фонетическую транскрипцию слова.

3. Определить значение слова в современном русском языке (по тол ковому словарю русского языка).

4. Определить исходное значение слова и выяснить его происхождение (по этимологическому словарю).

5. Сделать историко-фонетический анализ слова и восстановить древ нерусское написание слова.

6. Сделать историко-лексический анализ слова.

7. Сделать историко-словообразовательный анализ слова.

8. Сделать историко-морфологический анализ слова.

Про комм ент ир уем с пе ц и ф ик у пр едло же нно го нами а н а л из а.

Анализ на лексическом уровне предполагает выяснение вопроса о происхождении слова (заимствованное/ восточнославянское/ старо славянское/ общеславянское) и возможной утрате словом старых зна чений и обретении новых на основе сравнения словарных статей эти мологического словаря и толкового словаря русского языка.

Наиболее значительные изменения, результаты которых может обнаруживать современный облик слова, произошли в фонетике. На - 126 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ это указывают всевозможные чередования, которые принято называть историческими, а также непоследовательность современной русской орфографии.

Истоки современных чередований мы обнаруживаем в праславян ском языке. Некоторые из них были историческими уже тогда. Но и немалая часть исторических изменений произошла в более позднее время – в древнерусском языке. Желательно в разборе представить фонетические процессы в относительной хронологии и определить, какие изменения предшествовали друг другу или происходили одно временно.

Для успешного поиска чередующихся звуков необходим разбор слова по составу. Надо помнить, что чередование – это закономерная мена звуков (и гласных, и согласных) в пределах одной морфемы, при этом набор чередующихся звуков ограничен. Следует подобрать к сло ву родственные и однокоренные слова с возможными историческими чередованиями, встречающимися в корне, приставке, суффиксе, и про анализировать происхождение обнаруженных чередований. Не все исторические изменения в структуре слова отражаются на письме. Но их можно обнаружить, сравнивая написание слова с его произношени ем (фонетической транскрипцией): разница в написании и звучании слова объясняется историческим фонетическим изменением.

Кроме этого, следует знать периоды развития русского языка и протекания основных историко-фонетических процессов, результаты которых могут быть обнаружены при анализе: праславянский период (~ до VI–VII вв. н.э.), период образования восточнославянской пле менной группы (~ с VI–VII вв. до IX в.), древнерусский период (~ с IX до XIV вв.), старорусский (великорусский) период (~ с XIV до XVII вв.).

Делая историко-фонетический разбор, надо определить результа ты следующих явлений:

перехода количественных чередований в качественные;

закона открытого слога;

действия законов палатализации заднеязычных и изменений соглас ных в сочетании с *j;

падения редуцированных гласных ъ и ь (нужно восстановить реду цированные в слове и объяснить изменения в слоговом строении и произношении слова в связи с их изменением);

перехода е в о (нужно объяснить происхождение ударного [о] после твёрдого и после мягкого согласного на месте безударного [е]);

истории звуков [е] и [];

развития аканья (нужно сравнить произношение и написание слова).

- 127 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ Анализ слова на морфемном уровне предполагает сравнение его словообразовательной структуры в прошлом и в настоящее время на основе сопоставления данных этимологического словаря и современ ного словообразовательного словаря. В результате следует указать на возможные исторические изменения в структуре слова и отметить ис торические процессы опрощения, переразложения, усложнения, де корреляции, диффузии.

Анализ на морфологическом уровне предлагает вспомнить неко торые явления из истории имени существительного, местоимения, имени прилагательного, наречия и глагола. Среди историко морфологических явлений, на наш взгляд, необходимо указать следу ющие факты из истории русской морфологии:

Изменения в системе склонения имени существительного: древний тип склонения;

появление вариантов окончаний у существительных 2-го склонения в род. пад., предл. пад. ед. ч., а также несколько окон чаний у род. пад. мн. ч. (чая – чаю, о снеге – в снегу;

костей, земель, лесов);

отвердение [м] в окончаниях твор. пад. муж. и ср.р.;

форми рование группы разносклоняемых существительных;

унификация твёрдого и мягкого вариантов склонения;

утрата звательной формы и двойственного числа;

формирование категории одушевлённости.

История местоимений: история личных и возвратного местоимений;

образование лично-указательных местоимений 3-го л.;

появление начального н после предлогов у местоимений 3-го л.;

история воз вратного постфикса -ся).

История имени прилагательного: развитие кратких и полных форм, связанное с утратой категории определённости-неопределённости;

распространение старославянских окончаний -ий, -ый в форме им.

пад. ед. ч. муж. р. вместо древнерусских -ей, -ой (запасный, но за паснй);

изменения в образовании форм сравнительной и превосход ной степени.

История наречия: появление адвербиализованных форм изменяемых частей речи, морфолого-синтаксический (наудачу, по-вашему, краду чись, ночью) и лексико-синтаксический (сейчас, сегодня) способы словообразования;

История глагола: класс древнерусского глагола;

преобразования гла гольной категории времени, связанные с формированием категории вида;

сокращение сложной формы прошедшего вр. – перфекта (утра та связки), что предопределило изменение глаголов прошедшего вр.

по родам, а не по лицам;

отвердение [т] в окончании 3-го л.;

история причастий и образование деепричастий;

распространение старосла вянских суффиксов причастий -ущ-/ -ющ-, -ащ-/ -ящ- вместо древне - 128 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ русских -уч-/ -юч-, -ач-/ -яч- (жгущий – жгучий, колющий – колючий, лежащий – лежачий, горящий – горячий);

история кратких и полных действительных причастий с суффиксом -л- (горел – горелый, бывал – бывалый).

Приведем пример историко-этимологического анализа слова “за морозки” из предложения «Ветер крутил песок, вода рябилась, холо дела, и, глядя на реку, Палага шептала: “Господи, да скорея бы, скорея бы заморозки!”» (С. Есенин, «У белой воды»). Следуя схеме анализа, укажем:

1. Заморозки – слово в тексте представлено корнем -мороз-, приставкой за-, суффиксом -к- и окончанием -и.

2. Фонетическая транскрипция слова [змъръск’и].

3. Значение слова по «Толковому словарю русского языка» С.И. Ожегова, Н.Ю. Шведовой: Заморозки, -ов, ед. заморозок, -зка, м. Легкий утренний мороз осенью или весной.

4. В «Школьном этимологическом словаре русского языка…»

Н.М. Шанского, Т.А. Бобровой: слово заморозки не найдено, но есть род ственное слово мороз: Мороз, ст.-слав. мразъ, болг. мраз;

общеслав., про изводное (с перегласовкой о/ е) от той же основы, что и мерзнуть, мерзкий.

Старое *morzъ мороз после развития полногласия и отпадения конечного редуцированного ъ.

5. Историко-фонетический анализ. Слово заморозки обнаруживает следу ющие чередования: заморозок (о// ), моро[с] (з// c), мраз (оро// ра). Рас смотрим данные чередования и выясним их появление в относительной хронологии.

Отметим, что исконно заднеязычный [к] был твёрдым, поэтому по закону слогового сингармонизма перед гласным и (а этот гласный, происходящий из дифтонга *oi, исконно представлен в окончании имен. пад. мн. ч.

муж. р. типа склонения существительных на *) заднеязычный [к] должен был замениться на [ц’] по II палатализации перед гласным дифтонгическо го происхождения [и]. Предположим, что облик слова оканчивался не на ки, а на -ци (заморозокъ – заморозъци).

В период образования восточнославянской племенной группы произошло изменение праславянского дифтонгического сочетания *or по закону от крытого слога в полногласное сочетание -оро- (в старославянском языке ему соответствует неполногласие -ра-).

В древнерусский период в результате падения редуцированных слово по теряло редуцированный гласный ъ, который находился на месте современ ного чередования о// : в сильной позиции он прояснился в [о] (замо розъ+къ-), а в слабой – исчез (заморозъ-ки). Современная беглость гласного о и указывает на наличие здесь в прошлом редуцированного.

Оглушение [з] также произошло в этот период в результате ассимиляции согласных по глухости/ звонкости: это произошло перед глухим согласным [к] после выпадения последующего за [з] слабого ь: заморо[с]ки (замороз - 129 ТЕКСТ КАК ЕДИНИЦА ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ки заморозъки) (будучи гласным, редуцированный не давал предшеству ющему согласному оглушиться).

В старорусский период в слове появилась редукция безударных гласных [о] вследствие возникновения и развития аканья: на это указывает разница в написании и звучании слова (на месте исконного звучания [о] в заудар ных слогах мы произносим [ъ]).

Кроме этого, в древнерусский период произошло смягчение исконно твёр дого заднеязычного [к], он стал выступать и перед гласным переднего ряда [и] на стыке суффикса и окончания в форме имен. пад. мн. ч. муж. р. в ре зультате обобщения основ (заморозокъ – заморозъки).

Древнерусский облик слова – заморозьци.

6. Историко-лексический анализ. Слово заморозки по фонетическим при знакам является восточнославянским (полногласие -оро-). Это слово было образовано от слова заморозы, которое обозначало ‘первоосенние морозы’ (В.И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка).

7. Историко-словообразовательный анализ. В слове заморозки суффикс -к первоначально имел уменьшительно-ласкательное значение (небольшие морозы), с утратой слова заморозы суффикс -к- утратил данное значение.

Следовательно, в слове произошла декорреляция.

8. Исконно слово принадлежало к существительным типа склонения на *-.

Этот тип склонения лежит в основе современного 2-го склонения. Оконча ние -и в имен. пад. мн. ч. м. р. является исконным.

Ещё пример. Разберём слово “просвещение” из следующего тек ста: Ищу вознаградить в объятиях свободы / Мятежной младостью утраченные годы / И в просвещении стать с веком наравне. (А.С. Пуш кин, «Чаадаеву»).

1. Просвещение – слово в тексте представлено корнем -свещ-, приставкой про-, суффиксом -ениj- и окончанием -и (по «Школьному словообразова тельному словарю русского языка» А.Н. Тихонова).

2. Фонетическая транскрипция слова [пръсв’иэш’ш’н’иjь].

3. Значение слова по «Толковому словарю русского языка» С.И. Ожегова, Н.Ю. Шведовой: Просвещение, -я, ср. 2. Знания, образованность, их рас пространённость.

4. В этимологическом словаре слово просвещение не найдено, но есть род ственное слово свет, о котором даётся следующая информация: Свет, укр.

свiт, блр. свет, др.-русск. свтъ, ст.-слав. свтъ;

праслав. *svtъ;

общеслав., из *svtъ после падения редуцированного ъ и перехода «ять» в е. (по «Эти мологическому словарю М. Фасмера» и по «Школьному этимологическо му словарю русского языка…» Н.М. Шанского, Т.А. Бобровой).



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.