авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 12 |
-- [ Страница 1 ] --

Министерство образования Российской Федерации

Адыгейский государственный университет

Факультет иностранных языков

Актуальные проблемы




научно-практическая конференция

20 - 21 октября 2011

Майкоп 2011


УДК 81(063)

ББК 81 0


Печатается по решению редакционно-издательского совета Адыгейского государственного университета и факультета иностранных языков.

Ответственный редактор: Джандар Б.М. – доктор педагогических наук, профессор АГУ Редакционная коллегия: Хачмафова З.Р. – кандидат филологических наук, доцент АГУ Сокурова С.Н. – кандидат филологических наук, доцент АГУ Макерова С.Р. – кандидат филологических наук, доцент АГУ Технический редактор: Орехова Е.Н., Джамирзе И.В.

Актуальные проблемы языкового образования: Материалы международной научно-практической конференции. – Майкоп: Изд-во АГУ, 2011. – 329 с.

В сборник включены материалы международной научно-практической конференции, посвященной актуальным проблемам современной лингвистики и методики преподавания иностранных языков.

Статьи печатаются в авторской редакции.

© Адыгейский государственный университет, Beckon W.


USA Efficiency of languages Are languages efficient? Are some languages more efficient than others? That is, can the same thoughts be expressed more succinctly in some languages than in others? In recent years remarkably little relevant analysis has been produced by quan titative linguists who should be competent to address such questions of linguistic effi ciency.Here I suggest some reasons for this lack, and I offer some preliminary high lights of a broad new analytic effort to begin to provide answers to these questions.

Communication systems that are designed to be efficient are arranged so that the most common sequences or units of communication are given the shortest repre sentations. For example, in the English Morse code, the most frequently-used letter e was assigned the shortest code • and seldom-used letters such as q were left with the longer codes such as – – • –. Modern computer methods of data compression also employ analogous design logic1. It seems unlikely that any natural language was ever subject to such intentional design2, but if efficiency in communica tion is advantageous to the communicators, then it might be expected that, in the natu ral evolution of languages, more frequently-used words might have been under stronger selective pressure to be easy to say quickly, hence short. Words recently derived by truncation and abbreviation, such as the American English word gas (meaning gasoline or petrol) and the Japanese borrowed word (anime, meaning animated cartoon), could be examples of such evolution in progress.

The idea that languages may be efficient (i.e., tend toward brevity) is not new.

In 1836, an Italian linguist, Samuel Luzzatto, asserted that in all languages there is a tendency for frequently-used words to be shortened 3. Luzzatto offered no explicit ra tionale for his Law of Brevity nor any supporting examples, and his assertion was evidently ignored or soon forgotten.

Recently, there has been an explosion of interest in word length distributions (e.g., refs. 4-7). However, much of the recent research in this area has been side tracked from the brevity issue raised by Luzzatto, evidently due in large measure to the influence of the American philologist, George Zipf 8. Zipf has been mistakenly credited with originating the Law of Brevity (e.g., refs. 9-11). In fact, Zipf did re propose the same hypothesis, evidently being unaware of Luzzatto‘s prior work. But this idea was not of sufficient interest to Zipf for him to graph or attempt to model the data12 that he quoted in support of the idea (graphed and modeled here in Fig. 1).

Another observation, for which Zipf did graph and model supporting data, has come to be known widely as Zipf‘s Law, although it was actually suggested to Zipf by an unnamed friend. Zipf‘s Law notes a certain regularity in the relationship be tween one variable (originally, the number of repetitions of each word in a body of text) and a second variable that is entirely derived from the values of the first variable (the rank order of those values). In particular, this generalization recognizes that the logarithm of the rank order is often approximately inversely proportional to the loga rithm of the number of repetitions. Because of the derivative nature of the dependent variable (which Zipf plotted on the x-axis, as if it were the independent variable), it is not surprising that there is a regular relationship between these two variables. For ex ample, the relationship must monotonically decline (inverse relationship, negative slope), by definition of the derived variable.

The meaningfulness of Zipf‘s Law is a matter of debate 13,14 and even Zipf him self, among others, recognized that it is not universally true8,15. For example, Zipf noted that common Latin words do not fit this relationship. Nevertheless, Zipf‘s Law, and the methodology that Zipf favored to demonstrate it, have preoccupied quantita tive linguistics16-18 in recent years. This has diverted attention away from straightfor ward assessment of the validity and universality of Luzzatto‘s Law of Brevity.

The predominant methodology currently used for studying word length distri butions evidently stems from Zipf‘s (1968) preference for separately tabulating the number of repetitions (tokens) of each word (type) in text under consideration.

This procedure determines the average length of all words that are used only once in the text, the average length of all words used twice, etc. As it is commonly imple mented19, this approach is ill-suited for comparing different subsets of the work of a single author (example in Fig. 2a), much less for comparing different languages. It suffers from at least three serious flaws: (1) numbers of repetitions of words are not normalized by the total number of words in the text analyzed;

therefore, results are widely different for different sized samples of text from the same author and genre, and even from the same work;

(2) there is a substantial arbitrary element in the proce dure: at higher repetition levels, groups of repetition levels are pooled to reduce the dispersion of the results;

there are no generally recognized guidelines for this pooling;

, widely used to model theresults19, is not suitable for (3) the power model, these data. It unrealistically associates one-syllable words with infinite repetitions.

Furthermore, it does not fit these data as well as an exponential model,. For example (illustrated in Fig. 2a), for Part One of Leo Tolstoy‘s Anna Karenina, the Akaike information criterion (AIC) is -16.6 for the power model, -29.2 for the exponential model (the more parsimonious model has the lower AIC).

Another problem with the predominant methodology is that the favored unit for measuring word length is the syllable. In some languages, common words may con sist of a single consonant (zero syllables). For example, the Russian words с, в, к, б, and ж (meaning with, in, to, subjunctive indicator, and emphasis indicator, re spectively) are not pronounced as separate syllables. The favored power model can not accommodate such zero-syllable words;

therefore, in the predominant methodolo gy, some of the most common words (in languages that are arguably more efficient) are effectively excluded from the analysis19, as in the example in Fig. 2a.

Because of these flaws in the predominant procedure, it produces results that have questionable utility for measuring and comparing the efficiency of languages.

Nonetheless, this procedure has continued to be applied to ever more samples of lite rature in increasing numbers of languages, even as researchers have been struggling to try to interpret the resulting power law parameters18-20.

To better address questions of linguistic efficiency, the present study includes the determination of word length distributions in a wide range of samples of world li terature using a simple method that rectifies all the flaws enumerated above. This me thod is a marginal improvement of the straightforward procedurethat was used for decades before the work of Zipf12,21-23 and is still used outside of the current main stream of quantitative linguistics24-25. Thisprocedure starts with word length, rather than number of repetitions. For each word length, all words (including all repetitions) of that length are counted. In the variant used here, those counts are normalized (divided by the total of all words of all lengths in the text), plotted on a logarithmic scale, and log-transformed for modeling.

This method produces stable, consistent results, unlike the methodology of mainstream quantitative linguistics (compare Fig. 2b with Fig. 2a). Application of this method to a small sample (chapter 1 of Anna Karenina by Leo Tolstoy, 702 words) of only one quarter of one percent of a body of text yields a fitted model that well characterizes the whole text (the entirety of Anna Karenina, 270,047 words) (Fig.

2b). Application of the prevailing method to the same small subsample (702 words) produces data and a fitted model that are entirely different from the results generated by application of that method to a larger sample (Part 1: 38,226 words) of the same novel (Fig. 2a). The difference would be even greater if the method were applied to the whole novel.

Detailsof the present study are to be published elsewhere, but here I provide a summary and some highlights relevant to Slavic languages.In brief, this assessment shows that, although there is indeed some tendency for languages to be efficient (brief), most of the languages that have been sampled (Table 1) are evidently substan tially less efficient than they could be. Most fall well short of Luzzatto‘s Law of Brevity.

Of the languages sampled and analysed in the present study, Slavic languages are among those that come closest to the brevity hypothesis, having a relatively high proportion of very short words (one-two letters). Of these samples, only Koonzime (a Bantu language of Cameroon) and Korean are closer than Slavic languages to meeting this prediction of efficiency. Of the three Slavic languages sampled here (Polish, Ukrainian, and Russian) the Ukrainian language appears most economical, by the standard of Luzzatto, two-letter words usually being more common than any other word length and one-letter words also constituting a relatively high proportion (10 to 15 per cent) of all the words in literary works (Table 1). By comparison, in works of literature in the English language, usually the most common word length is three let ters, and one-letter words make up only about three to seven per cent of all words.

Remarkably, the Russian poetic novel Eugene Onegin by Alexander Pushkin is very well described by the same Poisson model that fits the Arabic text of the Qur‘an, after the Pushkin word length distribution is adjusted by the addition of three letters to the length of each of Pushkin‘s words (Fig. 3).

Of the works analyzed here, the Arabic sample provides the clearest evidence that languages are not necessarily optimized for efficiency. In the Arabic Qur‘an, contrary to the brevity hypothesis, more-common words are actually longer than less common words among more than half of the words (51.7%): those that are 7 letters or less in length, including diacritic vowels (Fig. 3).

This unexpected finding begs an explanation. One reason may be that for very short words, the small number of pronounceable combinations of letters restricts the number of possible different words (Fig. 4). However, in the samples of literature from such languages as Finnish and Arabic, the maximum frequency occurs at word lengths of five to seven letters (Table 1). In any alphabet, enormous numbers of po tential pronounceable words are possible with combinations of fewer letters than these maxima. Many such short words are unused or under-used in many languages.

For example, modernEnglish prosehas only two widelyused one-letter words (a and I), one of which (I) is not among the most frequentlyused words in many types of communication. There could be many moreone-letter words, as in Slavic languages such as Ukrainian and Russian, both of which have 10 in common use.

Spanishand Slavic languages more efficiently use the single-letter (single phoneme) word i(or иin Russian Cyrillic)for the more commonlyused function that is filled by the English three-letter (three phoneme) word and. In this respect, at least, the Eng lish language is substantially less optimized for efficiency.

Such underutilization of potential very short words suggests that the limitation of possible combinations is an insufficient explanation for the lack of generality of Luzzatto‘s Law. Another possible explanation is that efficiency may not be the on ly selective pressure driving the evolution of word lengths in languages. In some forms of writing and speech, language users often deliberately choose to use long words when shorter synonyms are available. Examples include the common use of the word utilization instead of use, and consequently instead of so. If use of longer words can serve to impress, show reverence or respect, intimidate, placate, en tertain, woo or otherwise improve the effectiveness of communicationfor certain pur poses (including purposes that directly enhance the biological fitness of the communi cators), then distributions of word lengths may result from the balancing of selective pressure for efficiencyon the one hand, and on the other hand, opposing selective pressures for longer words, furthering these other purposes.

Word lengths may be more or less optimized for overall effectiveness of com munication, but contrary to persistent claims3,8,26, they are evidently not generally op timized for efficiency. It remains for future research to determine just how far each language falls behind optimal efficiencyin word lengths.

Acknowledgements I am grateful to Ramon Ferrer i Cancho, Seth Kerstein, Wilbur Benware, Anna Beckon, Paul Geraghty, Gareth Jones, Elena Doludenko, Salah Fokra, Niranjan Kr.

Baranwal, KarineMegerdoomian, Maria Rewakowicz, Barbara Baginska, Adam Pawіowski, Julia Ostanina-Olszewska, BengtSigurd, Brenda McCowan, Ryuji Su zuki, AndrijRovenchak, SolomijaBuk, PavloShopin, Sofia Michailidou, Larissa Gorokhova, AnastasiyaUsova, ЈukaszDкbowski, and Keith Beavon for vital assis tance with languages or reviews of drafts;

none of them is responsible for any remain ing errors or misinterpretations. This research was supported in part by a Fulbright Grant.

References 1. Hoffman, R. Data Compression in Digital Systems (Chapman & Hall, New York, NY, 1997).

2. Kirby, S., Cornish, H. & Smith K. Cumulative cultural evolution in the laboratory: an experimental approach to the origins of structure in human language. Proc. Natl.

Acad. Sci. U. S. A.105,10681-10686 (2008).

3. Luzzatto, S. D. Prolegomeniadunagrammaticaragionatadella lingua ebraica(Prolegomena to a Grammar of the Hebrew language). Originally published in Italian (1836). Translated by A. D. Rubin. (Gorgias Press,Piscataway, NJ, 2005).

4. Best K.-H. Probability distributions of language entities. Journal of Quantitative Linguistics8, 1-11 (2001).

Bartens, H.-H. & Best, K.-H. Word-length distribution in Sбmi texts. Journal of 5.

Quantitative Linguistics 4, 45-52 (1997).

6. Wilson, A. Word Length Distributions in Classical Latin Verse. Prague Bulletin of Mathematical Linguistics 75, 69-84 (2001).

7. Wimmer, G. &Altmann, G. The theory of word length: Some results and generaliza tions. Glottometrika 15, 112-133 (1996).

8. Zipf, G.K. The Psycho-Biology of Language: an Introduction to Dynamic Psychol ogy. Cambridge, MA: MIT Press (1968);

originally published in 1935 Boston, MA:

Houghton Mifflin.

9. Ferrer-i-Cancho, R. &Lusseau, D. Efficient coding in dolphin surface behavioral pat terns. Complexity 14, 23-25 (2009).

10. Semple, S., Hsu, M.J., Agoramoorthy, G. Efficiency of coding in macaque vocal communication. Biol. Lett 6, 469-471 (2010). doi:10.1098/rsbl.2009.1062.

11. Bezerra, B., Souto, A., Radford, A. & Jones, G. Brevity is not always a virtue in pri mate communication. BiolLett 7, 23-25 (2011). doi: 10.1098/rsbl.2010.0455.

12. Kaeding FW (ed.) Hдufigkeitswцrterbuch der DeutschenSprache.

FestgestelltdurcheinenArbeitsausschuss der deutschenStenographiesysteme (Steglitzbei Berlin, Germany, 1897-1898).

13. Miller, G.A. Some effects of intermittent silence. Am. J. Psychol. 70, 311- (1957).

Suzuki, R., Tyack, P.L. & Buck, J.R. The use of Zipf‘s law in animal communication 14.

analysis. Animal Behaviour 69, F9–F17 (2005).

15. Tripp, O. &Feitelson, D. Zipf's law revisited. Technical report 2007-115, School of Computer Science and Engineering, The Hebrew University of Jerusalem (2007).

( http://leibniz.cs.huji.ac.il/tr/1048.pdf ) 16. Altmann, G. (editor) Glottometrics volumes 3, 4, 5, dedicated "To Honor G. K. Zipf" (Lьdenscheid, Germany: RAM-Verlag, 2002).

17. Xiao, H. On the applicability of Zipf's law in Chinese word frequency distribution.

Journal of Chinese Language and Computing 18, 33-46 (2008).

Jedliиkovб, K. &Nemcovб, E. Word length and word frequency in Slovak. Glotto 18.

theory1, 25-28 (2008).

19. Strauss U, Grzybek P, Altmann G Word length and word frequency. In Contribu tions to the Science of Language: Word Length Studies and Related Issues, edGrzy bek P., Boston, MA, USA: Kluwer. pp. 93-117 (2005).

20. Lupsa DA, Lupsa R The law of word length in a vocabulary. Studia Univ. Babes— Bolyai, Informatica50: 69-80(2005).

21. Mendenhall TCThe Characteristic Curves of Composition. Science9:237–249 (1887).

22. Mendenhall TC A mechanical solution of a literary problem. ThePopular Science Monthly60:97-105 (1901).

23. Moritz RE On the significance of characteristic curves of composition. ThePopular Science Monthly65:132-147 (1904) Nйmeth G, ZainkуCs Multilingual statistical text analysis, Zipf's law and Hungarian 24.

speech generation. ActaLinguisticaHungarica, 49:385-405 (2002).

25. Sigurd B, Eeg-Olofsson M, van de Weijer J Word length, sentence length and fre quency: Zipf revisited. StudiaLinguistica58:37-52 (2004).

26. Piantadosi ST, Tily H, Gibson E Word lengths are optimized for efficient communi cation. ProcNatlAcadSci, 108(9):3526-3529 (2011).

Table 1. Samples of languages analyzed in this study, with two measures of effi ciency: the most common word length and the percentage of one-letter words among all the words in the sample.

Language Author Work Most Percentage of common 1-letter word words length (letters) Koonzime various 2 22. Mlndwe e mkan (The Wings) and Korean Yi, Sang and Kim, 2 14. Dong-in (The Seaman's Chant) ПерехресніСтежки Ukrainian Ivan Franko 2 14. Пропащасила Ukrainian Myrny and Bilyk 2 10. В Катакомбах Ukrainian LesiaUkrainka 2 10. Кобзар Ukrainian Taras Shevchenko 4 13. ( Lunatic Asylum) Persian Mohammad-Ali 2 7. Jamlzdeh Fijian Samisoni and PeniSeru NaiVolaTabu (Bible) 2 5. (translators) Tagalog Modesto de Castro PagSusulatannangDalauangBi 2 4. nibininasi Urbana at niFeliza АннаКаренина Russian Leo Tolstoy 3 11. Идиот Russian Fyodor Dostoyevsky 3 12. ЕвгенийОнегин Russian Alexander Pushkin 5 11. Stefan Їeromski Przedwioњnie Polish 5 9. Polish Adam Mickeiwicz Pan Tadeusz 5 9. Spanish Miguel de Cervantes El ingenioso hidalgo don Qui- 3 7. jote de la Mancha English Charles Dickens David Copperfield 3 7. English Jane Austen Pride and Prejudice 3 3. English Walt Whitman Leaves of Grass 3 5. Faust, EineTragцdie German Johann Wolfgang von 3 3. Goethe (Ramayana) Hindi/Sanskrit 3 1. Finnish JuhaniAho Rautatie 5 0. Hungarian GergelyCsiky AzAtlasz-Csalбd 4 8. ( Torah) Hebrew 4 0. ( Qur‘an) Arabic* 7 0. *Diacritic vowels are counted as separate letters.

Figure Captions Figure 1.Earliest known large-scale word length frequency distribution analysis12:

11 million words of German text, where word length was measured in number of syllables. Relative frequency is the number of occurrences of all words of a given word length (including repetitions) divided by the total number of words of all lengths. The model, a gamma probability distribution function, was fitted by least squares nonlinear regression.

Figure 2.Comparison of methods of analysis of word length frequency distribu tions. (a) Example of the mainstream method19: average word length, measured in syllables, for all different words at each repetition level (one repetition, two re petitions, three repetitions, etc.) of Russian words in Part 1 (38,226 words) of the novel АннаКаренина(Anna Karenina) by Leo Tolstoy, and separately, in the first chapter only of the same novel (702 words). In each data set, the vertical dashed line marks the beginning of arbitrary data pooling for smoothing purposes.

The dotted line shows the author‘s alternative exponential model fitted by least squares regression to the data shown here for Part 1. The mainstream analysis ex cludes zero-syllable words such as в (added post hoc to this graph). (b) Example of the method used here, also applied to Anna Karenina: relative frequency of all words (including repetitions) for each word length (measured in letters). The single-parameter Poisson model (log-transformed), fitted by least squares nonlinear regression to the first chapter (702 words) is indistinguishable from the same mod el similarly fitted to the whole novel (270,047 words).Here and in Figure 3, the discrete values of the Poisson distribution are connected with a smoothed continu ous curve.

Figure 3.Relationship between word length and frequency of occurrence in the Arabic text of the Islamic scriptures(The Holy Qur'an)and the Russian poetic novelЕвгенийОнегин(Eugene Onegin) by Alexander Pushkin (Russian words offset by three letters). The model fitted to the Arabic text (log-transformed Poisson distribution) also provides a good characterization of the Russian sample, after the addition of three to the length of each Russian word.

Figure 4.Separation of the effects of the number of different words (types) and the number of word repetitions (tokens) making up the total number of words for each word length in (a) the Ukrainian dramatic poemВ Катакомбах (In the Cata combs) by LesiaUkrainka, and (b) the American English short story The Gift of the Magi by O. Henry. The total words of each length and the number of tokens for each type are normalized by dividing those numbers by the grand total of all words in the work. The number of types for each word length is normalized by di viding by the grand total of all types in the work.

Figure Figure Figure Figure (a) (b) Абрегов А.Н.

д.ф.н., профессор Майкоп, АГУ Совпадения и расхождения мотивирующих признаков номинации в разносистемных языках В основу номинации денотата могут быть положены различные мотивирующие признаки, поскольку предметы и явления объективной действительности имеют множество признаков, куда входят как существенные, так и несущественные. Поэтому давая название денотату, говорящий в меру своих знаний осмысливает его, останавливаясь на том признаке денотата, который является наиболее актуальным для его выделения из внешнего мира. Так, в адыгейскои языке утка именуется лексемой псычэт, что буквально означает 'водяная курица', тем самым подчеркивается характерный признак «способность птицы плавать». В этом отношении определенный интерес представляет наименование сахара в адыгских языках: адыгейск. шъоущыгъу/ каб.-черк. фошыгъу. Слово состоит из двух компонентов шъоу/фо «мед» и щыгъу/шыгъу «соль», тем самым указывается на два основных признака: 1) по вкусу сахар напоминает мед;

2) по консистенции он похож на соль.

Мотивирующие признаки, которые кладутся в основу номинации в разносистемных языках могут совпадать, что свидетельствует о совпадении мыслительных процессов у людей, которые в определенных случаях носят универсальный характер. Поэтому «в отдельных случаях в разных языках наблюдается конвергенция, когда для именования предметов выбирается одинаковый или сходный признак» [1:164]. Так, понятие 'поезд ' в китайском и адыгейском языках соответственно выражается словами huch и мэш1оку, состоящими из hu/маш1о «огонь» и ch/ку «повозка, телега». Ср. также нем. аlteisen «железный лом» и адыгейск. гъуч1ыжъ «металлолом», где аlt/жъы «старый» и Еisen/ гъуч1ы «железо»;

нем. Altpapier, адыгейск.

тхылъып1ыжъ «макулатура», состоящее из компонентов аlt/жъы «старый»

и Рapier/ тхылъып1 «бумага».

Примечательно, что семантическая структура многих наименований деревьев в немецком и адыгейском языках представлена идентичной моделью 'название плода ' + 'дерево'. Однако есть одно структурно типологическое расхождение: в нем. языке функционируют сложные слова, тогда как в адыгейском языке представлена аналитическая конструкция. Ср. :

нем. Kirschbaum «вишня (дерево)» и адыгейск. чэрэз чъыг «вишня (дерево)»

из Kirschе/чэрэз «вишня (плод)» и Вaum/ чъыгы «дерево».

Мотивирующие признаки в различных языках могут не совпадать, что свидетельствует о разных мотивационных ассоциациях. Ср. русское наименование летучая мышь отражает два признака: 1) способность летать и 2) сходство с мышью и адыгейское слово чэщбзыу, букв. ' ночная птица ', отражающее две особенности: 1) активный образ жизни в ночное время и 2) способность летать, как птица.

Следовательно, мотивирующие признаки номинации в разносистемных языках могут совпадать и различаться, однако «установить соотношение общего (универсального) и индивидуального (идиоэтнического) в мотивации соответствующих слов разных языков достаточно сложно» [2:195]. Тем не менее попытки сопоставительного описания семантически соотносимых слов в разносистемных языках представляют интерес как для общего, так и для частного языкознания.

Список использованной литературы Языковая номинация (общие вопросы).- М.: Наука, 1977.


Зеленецкий А.Л. Сравнительная типология основных европейских языков. 2.

М.: Academia, 2004.

Айвазян О.

соискатель Майкоп, АГУ Сущность и задачи развития речи в начальной школе Исследовательские работы последних лет о тексте и его единицах, формирование молодой отрасли языкознания – лингвистики текста – свидетельствуют об актуальности проблемы текста. Текст – очень сложное лингвистическое явление, по-разному трактуемое в работах отечественных и зарубежных лингвистов (П.Я. Гальперин, П.М. Николаева, А.А. Акишина и др.). Но проблематичным остается вопрос о границах текста, о его лингвистической сущности.

Законченный текст представляет собой сложное единое целое, все части которого строго обусловлены и несут, помимо смысловой нагрузки, множество другой информации. Так, текст или произведение исторически обусловлено, то есть через язык, через построение, через систему художественных средств, через систему многих описанных ситуаций произведение информирует нас о времени его написания и о месте его создания;

через произведение можно получить информацию и об авторе, его создавшем. Именно на этом основании строится научное исследование, выясняющее авторскую принадлежность того или иного произведения, или восстанавливаются, реконструируются несохранившиеся части текста [1;


Ученые при этом исходят из гипотезы о структурной природе текста как целого. Отсюда возникает опыт построения типовых структур, изоморфных схем, отдельных типов текстов. Учение о тексте уходит далеко вглубь истории, причем является характерным не для одной, а для разных наук.

Текст – объект изучения литературоведения, социологии, риторики, лингвистики и других наук.

Долгое время в лингвистике самой крупной единицей, которая изучалась, было предложение, за пределы которого исследователи выходили только для того, чтобы увидеть, как контекст влияет на смысл и структуру предложения. Со временем лингвистика заинтересовалась тем фактом, что группы предложений в тексте связываются между собой в крупные блоки, которые получили название сверхфразовых единств или сложных синтаксических целых. Таким образом, лингвистическое направление пошло по пути исследования связей предложений в более крупные единицы - блоки предложений, а блоков предложений - в текст.

В настоящее время различают два подхода к текстовому строению:

1. Текст - это исходный материал для отбора нужного исследователю объекта (слова, словоформы, словосочетания). В этом случае текст (контекст) выступает как речевой отрезок (в устной или письменной форме), как контекст, окружение для данной единицы [1;


Отношение к тексту как к отрезку речи, включающему исследуемую единицу, характерно для многих современных работ, в которых анализируется понятие неполноты, эллипсиса, контекстуального значения синонимии и другие явления.

2. Текст - это особый уровень исследования языка. Это новое направление в лингвистике, которое выдвигает такие проблемы:

- что такое текст;

можно ли выделить единицы на уровне текста;

- выделение синтаксических и семантических структур текста;

установление закономерностей, действующих на уровне текста;

- каковы способы соединения элементов в тексте;

- пересмотр некоторых единиц низших уровней с точки зрения уровня текста [1;


Существуют различные определения текста, но среди них нет всеобъемлющего, исчерпывающего определения. Наиболее удачным признается определение текста, данное И.Р. Гальпериным: «Текст – это сообщение, которое может состоять и из одного, и из ряда высказываний, объединенных разными типами лексической, грамматической и логической связи, имеющее определенный модальный характер, прагматическую установку и соответственно литературно обработанный;

представляет собой структурно-смысловое единство, поддержанное ритмико-интонационными факторами» [2;


Текст, по мнению Г.В. Колшанского, это связь по меньшей мере двух высказываний, в которых может завершаться минимальный акт общения – передача информации или обмен мыслями между партнерами [4;

С. 11].

«Текст - это письменное по форме речевое произведение, принадлежащее одному участнику коммуникации, законченное и правильно оформленное», - такова точка зрения Н.Д. Зарубиной [3;


Л.М. Лосева выделяет следующие признаки текста: « 1) текст – это сообщение (то, что сообщается) в письменной форме;

текст характеризуется содержательной и структурной 2) завершенностью;

3) в тексте выражается отношение автора к сообщаемому (авторская установка).

На основе приведенных признаков текст можно определить как сообщение в письменной форме, характеризующееся смысловой и структурной завершенностью и определенным отношением автора к сообщаемому» [5;


Текст, как и речь, существует в разных формах: устной и письменной, диалогической и монологической (А.А. Акишина, И.Р. Гальперин, Н.Д.

Зарубина и др.).

Долгое время оставался спорным вопрос о формах существования текста. В настоящее время большинством лингвистов признается, что диалогический и монологический текст существует в двух формах - устной и письменной. Монологический текст отличается от диалогического, прежде всего тем, что в его создании принимает участие один человек - говорящий или пишущий - и содержит обращенность к адресату, аудитории, но эта обращенность не требует обязательной ответной реакции, хотя она и возможна. По сравнению с диалогическим, монологический текст имеет более свободное построение.

Современная методика развития речи требует разграничения функционально - смысловых типов текста. Текстовые упражнения делятся согласно методической традиции: на описания, повествования, рассуждения.

Конечно, редко встречаются «чистые» типы, тем более в условиях начального обучения. Тем не менее, выделение типов текста позволяет более целенаправленно обучать школьников. Каждый из трх названных типов текста имеет свои особенности в отборе и использовании материала, в построении текста, в отборе средств языка. В ходе подготовки к изложению или сочинению учитываются эти особенности описания, повествования и рассуждения.

В повествовании излагается последовательность событий, текст имеет сюжет и, как правило, действующих персонажей, в этом смысле оно близко к рассказу, как литературному жанру. Последовательность событий в повествовании определяется их естественным ходом. Нередко автор в композиционных целях изменяет этот порядок. В повествовании имеют место диалоги, бывают описательные вставки, зарисовки пейзажа, рассуждения. Повествование - самый подвижный, динамичный тип речи.

Считается, что он наиболее доступен младшим школьникам.

В описании нет событий, сюжета, изображаются картины природы, ландшафта, отдельные явления, предметы, портреты, представляет интерес также сравнительное описание, описание картин и др. Суть описания состоит в более или менее разврнутом указании на признаки предметов и явлений, обычно признаки существенные. Поэтому в описании чаще, чем в повествовании, используются имена прилагательные. Спецификой описания является и то, что в нм обычно много эпитетов, сравнений, метафор;

прямая речь в описании, как правило, отсутствует;

сюжета нет, композицию определяет либо последовательность наблюдений, либо ряд наблюдаемых предметов.

Описание может быть художественным, образным и строгим, научным, «деловым».

Рассуждением называется такой тип речи (текст), в котором для доказательства или опровержения какого-то утверждения, тезиса используются различные доводы, аргументы, примеры, чьи-то мнения, доказательства: в итоге автор делает вывод. Модель рассуждения такова:

Тезис – развитие тезиса - доказательство – вывод - опровержения.

Различают также разговорно-бытовую и литературно-разговорную речь. В письменных изложениях и сочинениях дети учатся дифференцировать две стилевые разновидности: эмоционально-образный стиль и научный, «деловой».

Особенностью современного этапа методики развития речи учащихся является непосредственное обращение к тексту как к коммуникативной единице. Развить связную речь учащихся – значит научить их воспринимать и создавать коммуникативно-ориентированные тексты в процессе трудовой, учебной, бытовой, общественной деятельности.

Работа над развитием речи должна быть постоянной, проводиться в связи с изучением всего программного материала начального этапа обучения.

Для этого необходимо:

1) четко представлять весь теоретический материал с целью уяснения чему учить в течение года, каков объем языкового материала программы, какие речевые умения и навыки требуется сформировать, а какие совершенствовать у учащихся на данном языковом материале. Продумать пути и средства осуществления преемственной связи с достигнутым уровнем знаний, умений и навыков;

2) весь этот языковой материал программы рассмотреть с целью определения максимальной полезности каждой темы для формирования, развития и совершенствования речевых умений и навыков, рекомендуемых программой в разделе «Развитие связной речи»;

3) виды работ по развитию речи соотнести с каждой грамматической темой, чтобы определить, какой грамматический материал наиболее удобен для выработки тех или иных речевых умений и навыков, т.е. содержание раздела «Развитие связной речи» распределить по грамматическим темам.

Это позволит обеспечить органическое сплетение языкового материала программы и видов речевых умений и навыков, которые требуется выработать на данном языковом материале в процессе изучения;

4) постоянно исходить из того положения, что русскому языку мы учим для того, чтобы научить говорить по-русски грамотно и свободно, логично, эмоционально. Речь позволяет общаться с людьми, делиться мыслями, переживаниями, чувствами.

Речь - средство познания чего-то нового. Тем самым речь помогает людям вместе работать, вместе отдыхать, согласовывать свои действия, когда что необходимо. Речь - средство эмоционального воздействия на человека.

Она может поднять дух, повысить работоспособность, развеселить, рассмешить. Речь - средство воспитания, предостережения от ненужных действий, поступков. Речь - это человек в целом. Речь - основной рычаг человеческого мышления. Без способности организовать мысль посредством слова человек не мог бы рассуждать и развиваться в организованное социальное существо. (Поль Л. Сопер) Важность и значение развитой речи в человеческом обществе, умение говорить с людьми не вызывает сомнения. Все же хочется еще раз обратить внимание на тот исторический факт, что развитая речь, умение говорить серьезно влияет на нравственное здоровье общества, на духовный климат, в котором живут и работают люди. И поэтому задача школы - в доступной для учащихся форме раскрыть основные функции речи как средства общения, средства передачи и усвоения определенной информации, как средства организации и планирования деятельности людей, как средства воздействия на их мысли и чувства, а через них и на поведение и поступки. Школа должна учить логически и грамматически правильной речи, эмоционально выразительной и доказательно убедительной речи - такова ее задача.

Начальная школа должна дать учащимся определенный уровень языковой культуры, открыть перед ними широкие возможности самосовершенствования в пользовании русской речью. Вся работа, проводимая на уроках русского языка в связи с изучением школьного курса, подчинена одной цели - развитию речи для того, чтобы учащиеся овладели языковыми нормами (произносительными, лексическими, морфологическими, синтаксическими), а также умением выражать свои мысли в устной и письменной форме, пользуясь нужными языковыми средствами в соответствии с целью, содержанием речи и условиями общения. Поэтому вполне справедливо мнение методистов, которые считают, что «главное на уроке русского языка - постижение красоты языка, удивление перед его возможностями и открытия, свои «открытия», «пусть маленькие, пусть уже сделанные кем-то из больших ученых». Когда же ученик научится чувствовать язык, понимать, почему так, а не иначе говорят и пишут, тогда он научится грамотной устной и письменной речи. Надо приучать детей «всматриваться» и «вдумываться» в средства, представляемые языком для выражения мысли» (И.И. Срезневский).

Таким образом, основная цель обучения русскому языку в начальной школе - научить школьников практическому владению русским языком с тем, чтобы учащиеся, окончившие среднюю школу, могли свободно пользоваться русской речью в ее устной и письменной форме.

Список использованной литературы 1. Акишина А.А. Структура целого текста /А.А. Акишина. - М.: Наука, 1979. Вып. I- П.- 231с.

2. Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования /И.Р.

Гальперин. - М: Наука, 1981. - 138с.

3. Зарубина Н.Д. Текст: лингвистический и методический аспекты /Н.Д.

Зарубина. - М.: Русский язык, 1981. - 113с.

4. Колшанский Г.В. Лингвокоммуникативные аспекты речевого общения /Г.В.

Колшанский //Иностранные языки в школе. - 1985. - №1. - С.10-14.

5. Лосева Л.М. Как строится текст /Л.М. Лосева. - М.: Просвещение,1980.-94с.

Алферов А.В.

д. ф. н., профессор Пятигорск ale-alfyorov@yandex.ru Интеракциональная лингвистика: имманентный подход Возникнув в США во второй половине прошлого века, интеракционализм выступает прежде всего как основа этнометодологии и этнографии коммуникации [26], собственно «речевого анализа» («conversatio nal analysis») [36], в которых речевое взаимодействие (РВ) рассматривается как «область функционирования социальных установок, позволяющих участникам, прибегая к институциональным техникам, осуществлять управление речью (соблюдать очередность речевых ходов, преодолевать коммуникативные неудачи, выдвигать, менять и отклонять тему беседы, вступать, поддерживать и выходить из коммуникации и т.д.)» [29:11].

Д. Хаймс противопоставил понятию «языковая компетенция» Н.

Хомского понятие «коммуникативная компетенция» как способность реального субъекта, помещенного в социально детерминированную ситуацию, осуществлять определенный репертуар речевых действий, обусловленных внелингвистическими обстоятельствами: социальными ролями собеседников, ценностными ориентирами, поведенческими стереотипами и т.д. Другими словами, человек должен знать с кем, о чем, как, когда и где говорить. Схема анализа речевого взаимодействия (РВ) была представлена Д. Хаймсом как некая модель «SPEAKING»: S – setting- время и место РВ;

P- participants – все возможные участники РВ;

E – ends – цели и результаты РВ;

A- acts – содержание и форма сообщений;

K- key – модальность речи;

I- instrumentalities – канал и соответствующие ему формы РВ;

N- norms – нормы и правила РВ;

G- genre – тип дискурса [19: 257-258].

И. Гоффман выдвинул «драматизированную», театральную модель РВ, представляя ее как смену масок — позитивных и негативных лиц,— конфронтацию или сотрудничество [25]. Кодекс адекватного речевого поведения в различных его аспектах выводят П. Грайс [27], Дж. Лич [31], П.

Браун и С. Левинсон [22].

На этой базе возникают прикладные реализации терапевтического общения в малых группах, подкрепленные более ранним развитием идей психоанализа и бихевиоризма. Научный интерес к изучению аутентичного речевого общения приобретает устойчивый характер, порождая некую квазилингвистическую парадигму — «conversational analysis».

Этнометодологическая составляющая интеракционализма реализуется в перспективе контрастивных штудий, в которых преобладает культурологический, или, как его иногда называют,– «кросскультурный»

подход, подчеркивающий «когнитивный» характер сопоставления картин мира, в основе которого лежат категорийно-семантические особенности сравниваемых языков [38].

При этом динамика общения проявляется обобщенно в следующих аспектах:

1. Контактирующие проверяют совместимость своих пропозициональ ных систем, основанных на общих пресуппозициях.

2. Контактирующие устанавливают различия в своих тезаурусных системах.

3. Контактирующие определяют интенциональную доминанту общения (фатическое общение, информационное общение, институциональное общение, ритуальное общение и т.д.).

4. Контактирующие устанавливают интерперсональную доминанту контакта (мимезис‘ /‘агон‘, пристройка сверху/снизу и т.д.).

5. Стороны активизируют аргументативный (позиционный/ когни тивный) сценарий контакта.

6. Стороны обеспечивают когерентность контакта путем построения диалогического дискурса (последовательность речевых ходов, передача / удержание слова и т.д.).

В современной отечественной лингвистике вопросы РВ решаются прежде всего на основе междисциплинарного похода с учетом традиций лингво-филологического и стилистического, т.е. текстуально-дискурсивного анализа [5], анализа разговорной речи [10], межкультурной коммуникации [8;



18], языкового и речевого поведения [12;

17] и т.д.

Однако по-прежнему остро стоит вопрос об имманентизме в исследованиях РВ, о лингвистическом статусе прагматических аспектов языка.

На имманентизм в изучении РВ ориентированы работы франкофонной лингвистики. Концептуальной основой, отличающей е от американского социологического интеракционализма, стало учение Э. Бенвениста о двух ипостасях высказывания – «йnoncй» и «йnonciation», ставших ключевыми для его теории – «Thйorie de l' йnonciation». В основе теории Э. Бенвениста положение о двух сторонах высказывания – результате («йnoncй») и процессе («йnonciation»). Именно эта дихотомия оказалась плодотворной для рассмотрения выказывания как процесса актуализации языка, т.е.

превращения языковых единиц в единицы речи.

В провозглашаемой Э. Бенвенистом субъективности в языке (Subjectivitй dans la langue") [20] была заложена интерсубъективность, т.е.

зерно внутреннего, имманентного интеракционализма. Бельгийские исследователи («Группа »), говоря о неправомерности традиционного рассмотрения высказывания как отдельного предложения (единицы языка), отмечали, что «эта псевдосубстанция на самом деле есть не что иное, как узел отношений (nњud de relations)»[9: 54-55].

Именно в таком динамическом ракурсе представляется единица языка речи – «высказывание-сказывание» – в теории Э. Бенвениста: «Высказывание («йnonciation») – это языковая деятельность, осуществляемая говорящим в момент говорения» [21:12].

Основной вопрос, поставленный Э. Бенвенистом о формальном аппарате высказывания, предопределил движение французской лингвистики 70-х–90-х годов в русло формирующейся лингвопрагматики, сконцентри-ровавшейся на изучении использования языка в речи и тех специфических признаков (маркерах, речевых словах), которые свидетельствуют о его речевом назначении, о проявлении ситуативных параметров сказывания в высказывании. Этот подход объединил многих лингвистов, ставящих в конечном итоге различные цели в исследовании РВ: О. Дюкро – аргументативные аспекты РВ [24], Э. Руле – структурацию РВ [35], Ф.

Реканати – прагматизацию смысла [34], Мшлер – инференциальные механизмы и релевантность РВ [33], К. Кербрат-Ореккиони – дискурсивные аспекты РВ [28], Г. Дости – грамматикализацию речевых маркеров [23] и т.д.

Таким образом, речевая интеракция рассматривается не извне – с социологических позиций и внешней организации последовательности речевых ходов, – а как новый аспект, можно сказать, уровень лингвистического анализа.

Ключевым моментом в повороте от прагматики речи к прагматике языка, или лингвопрагматике (а не социо-, психо-, этно- и проч.), стала простая формула В.Г.Гака «Высказывание есть полный знак» [6]. Иначе говоря, стал необходим переход «от таксономических классификаций к сущностям иного рода – высказываниям» [16, 17].

В соединении функционального и семиотического подходов имманентизм перестал предполагать соссюровскую дихотомию языка и речи (системность vs внесистемность, хаотичность, непредсказуемость). По словам Н.Н. Болдырева, «…при функционально-семиологическом подходе язык выступает как единый объект – язык-речь, что позволяет учитывать взаимодействие двух его аспектов: статического и динамического, системного и функционального (деятельностного)» [4,387].

Ведь из самого «простого» высказывания мы можем извлечь тот совокупный продукт РВ, который принято обозначать термином «смысл».

Перечисление составляющих «смысла» заняло бы не одну страницу, учитывая, что за языковой (дискурсивной) составляющей (фонетика, синтаксис, лексика, стиль и риторика, модальность, эмоциональность, оценочность, интертекстуальность, фатическое оформление и т.д.) стоят когнитивная составляющая (референция и фактуальная идентификация, истинность и ложность пропозиции, ее новизна и значимость, пресуппозиции и фоновые знания, импликации и инференции и т.д.), регулятивная составляющая (интенциональность и иллокутивность, аргументативность и перлокутивность, эффективность, суггестивность, уместность, речевая деонтология и т.д.), институциональная составляющая (этнолектная, идиолектная и социолектная идентификация, межличностная ориентация и самооценка, иерархичность и полномочность, паравербальные и психосоматические манифестации и т.д.). При желании перечисление составляющих информационного пространства речи можно продолжать, детализировать и дифференцировать детали. При этом за рамками высказывания остается огромное потенциальное информационное пространство, существующее в силу «презумпции собственной неосведомленности», т.е. информация, не входящая на момент высказывания в «когнитивное множество» одного из (или более) адресатов [11].

Поэтому границы высказывания не определены. Это открытая система прототип с наиболее релевантными имманентными признаками (категориями) [30].

Структурно оставаясь единицей речевого анализа, высказывание (inter vention) может включать в себя отдельные речевые акты и их последовательность в виде обмена репликами или входить в более крупные информационные пространства, такие как функциональные стили, литературные жанры, профессиональные дискурсивные практики и т.п. и, в то же время, самому представлять собой тип текста, его жанр и дискурсивные особенности [33;


Имманентизм лингвистической прагматики заключается в том, что она изучает язык par excellence и, в частности, те разноуровневые элементы языка, которые «свидетельствуют о его речевом происхождении» [34:7].

Каждый из таких «речевых» элементов языка связан с одной или несколькими (функциональный синкретизм) категориями, отражающими различные аспекты речевого взаимодействия. Включенные в ситуацию речи, они становятся «шифтерами» (Р.Якобсон), операторами и коннекторами, обеспечивающими адекватность высказывания в речевой ситуации. По словам М.М. Бахтина, «ситуация входит в высказывание как необходимая составная часть его смыслового состава» [3,78]. В таком понимании прагматика, вкупе с синтактикой и семантикой, находится внутри полного языкового знака-высказывания, а не вовне, как это часто сегодня представляется в некоторых работах и концепциях.

С другой стороны, в последнее время все больше исследователей приходят к пониманию «грамматичности» прагматики, к изучению и представлению различных грамматикализованных элементов языка, выполняющих функции организации речи, речевого взаимодействия [1;



23 и др.].

Создание такой «грамматики речи», о которой писал В.Г. Гак [7], лежит через осмысление «формального аппарата высказывания» (Э. Бенвенист), или, другими словами, через создание категориальной парадигмы речи, которая органично продолжила бы категориальную парадигму языковых уровней.

От изучения средств актуализации высказывания в речевом взаимодействии необходимо перейти к концептуализации процессов РВ посредством их категоризации, т.е. создания теоретической коммуникативной (интеракциональной) грамматики речи, речевого взаимодействия. Тогда речь будет идти не о двойном [32], а тройном членении языка, когда на уровне высказывания в системе языка-речи появляется «полный знак» - высказывание, включающий в себя не только синтактику и семантику (означающее и означаемое), но и прагматику (интерпретанту - по Ч.С.Пирсу). На этом прагма-интеракциональном уровне высказывание становится элементарной единицей прагматического (речевого) уровня языка. Высказывание имеет свои прагма-грамматические категории и средства их выражения: пропозициональность, модальность (субъективность), иллокутивность, интердискурсивность и т.д. [1;


Регулярность и нормативность выражения данных категорий абсолютна с точки зрения их «имманентности» для речевого взаимодействия. Каждое высказывание имеет пропозицию (о чем говорится), иллокуцию (зачем говорится), аргументативную направленность (за или против), интерперсональную ориентацию (сотрудничество или конфронтация, свой или чужой) и дискурсивную организацию (как говорится, вслед за чем), реализуемые фонетическими, морфологическими, лексическими, синтаксическими и прагматическими средствами [1].

Выделенная категориальная парадигма реализуется в определенном сочетании с синтагматической категорией актуальной завершенности (полноты), предполагающей достигнутый на определенном этапе речевого взаимодействия перлокутивный успех или перлокутивную неудачу, требующую метакоммуникативной коррекции, либо прекращения речевой интеракции.

Определяющей является степень актуальности того или иного типа информации (передаваемого знания) в момент сказывания hic et nunc.

Для установления категориальной типологии информации необходимо смоделировать пространство речевого взаимодействия, отражающее структуру и механизм формирования когнитивного (информационного) ядра речевой интеракции.

Контекст в самом широком смысле включает и фоновые (энциклопедические) знания говорящих, и паралингвистические параметры общения, и данные интерпретации предыдущих высказываний, а также данные, относящиеся обычно к самому высказыванию (фонетику, грамматику, речевую этику и т.д.- см. выше). Контекст (C-info) трактуется как когнитивная среда существования центральной интенциональной информации (A-info), т.е. с одной стороны, C-info является условием sine qua non для A-info, а, с другой, любой элемент C-info может войти в A-info.

Например, акцент может не влиять на понимание высказывания, но может стать элементом A-info как институциональная характеристика собеседника.

Стратегически актуальная ядерная А-информация существует в операционном фокусе когнитивного пространства собеседников за счет постоянного извлечения из периферийной С-информации релевантных контекстуальных элементов. Степень релевантности определяется качественно (какая информация) и количественно (сколько информации).

Качественная релевантность определяется синхронизацией интенциональностей адресата и адресанта по двум векторам – субъект объектному (референциальному) и субъект-субъектному (интеракциональному).

Субъект-объектный вектор направлен на идентификацию и номинацию референта сообщения. Как правило, в обычном речевом взаимодействии субъект-субъектные отношения опосредованы референтом и превращаются в субъект-объект-субъект‘-ные отношения, однако в некоторых видах коммуникативной деятельности субъект-объектный вектор преобладает. Это характеризует научную коммуникацию, математический диcкурс и т.п..

Отстранение адресата происходит и при актуализации поэтической функции, когда в интенциональном фокусе отправителя находится форма сообщения (музыка, поэзия, литература, автореферентные зауми и т.п.). Предмет речи может быть интерактивным (ложным, изменчивым, неясным и т.п.), влияя на форму выражения и построение пропозиции высказывания (смена темы, перебивание собеседника, отсутствие интереса и т.п.).

Субъект-субъектные отношения, называемые интеракциональными (интеракция – взаимодействие), предполагают осознанное с обеих сторон сотрудничество в виде планируемого ответного действия и достижения определенной цели.

Количественная релевантность определяется полнотой (завершенностью) в интерактивном (предметном) и интеракциональном (интерсубъективном) планах коммуникативного взаимодействия. Сочетание качественных и количественных характеристик приводит к образованию системы координат пространства A-info, т.е. когнитивно-коммуникативного пространства речевой интеракции, состоящей из двух осей: оси интерактивной актуальной завершенности и оси интеракциональной актуальной завершенности.

Интерактивная завершенность (релевантность) определяется требованиями прозрачности (идентификация референта) и когерентности (связности) референциально-пропозициональной информации.

Интеракциональная завершенность определяется перлокутивностью речевого действия (взаимодействия), т.е. достижению определенного эффекта (смысла) в интерперсональном (психологическом) и деятельностном (социальном) аспектах (пространствах) речевой интеракции.

Такова когнитивная модель речевой интеракции, порождающая общее функционально-семиотическое пространство коммуникации.

Основываясь на данной модели и декларируя, что все вышеперечисленные процессы имманентно присутствуют в каждом высказывании либо эксплицитно в виде специальных маркеров, либо имплицитно, проявляясь во внелингвистических формах в центральной информационной аналитической системе обработки [37], можно построить грамматику речи, передающую динамику смыслопорождения в РВ.

Список использованной литературы Алферов А.В. Интеракциональный дейксис.- Пятигорск, 2001.- 296с.


Алферов А.В. На пути к грамматике речи: интеракциональные категории 2.

высказывания // Язык и действительность. Сб. науч. трудов памяти В.Г.

Гака. - М.: Ленанд-УРСС, 2007. – С. 457-461.

Бахтин М.М. М. Бахтин (Под маской) / М.М. Бахтин. – М.: Лабиринт, 2000. 3.


Болдырев Н.Н. Функционально-семиологический принцип исследования 4.

языковых единиц / Н.Н. Болдырев // Язык и культура: Факты и ценности: К 70-летию Ю.С. Степанова – М.: Языки русской культуры, 2001.- С. 383-394.

Борисова И.Н. Русский разговорный диалог. Структура и динамика. - М:


Изд-во, ЛКИ,2007.-320с.

Гак В.Г. Выскaзывaние и ситуация // Проблемы структурной лингвистики 6.

1972. - М.: «Нaукa», 1973. - С. 349-372.

Гaк В.Г. Прaгмaтикa, узус и грaммaтикa речи [Текст] / В.Г. Гак // «Инострaнные 7.

языки в школе», № 5, 1982. -С 11-17.

Гришаева Л.И. Особенности использования языка и культурная 8.

идентичность коммуникантов.- Воронеж: Воронежский госуниверситет, 2007.- 261с.

Дюбуа Ж., Эделин Ф. и др. Общая риторика. - М.: Прогресс,1986. - 392с.


Земская Е.А. Язык как деятельность: Морфема. Слово. Речь.– М.: Языки 10.

славянской культуры, 2004.- 688с.

Йокояма О. Когнитивная модель дискурса и русский порядок слов / О.


Йокояма – М.: Языки славянской культуры, 2005.- 424с.

Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность [Текст] / Ю.Н.


Караулов.- Изд. 6-е.- М.: Издательство ЛКИ, 2007.- 264с.

Кустова Е.Ю. Интеракциональная теория междометия (на материале 13.

французского языка). Монография / Е.Ю. Кустова. – Пятигорск, 2009. -360с.

Ларина Т.В. Категория вежливости и стиль коммуникации: Сопоставление 14.

английских и русских лингвокультурных традиций / Т.В. Ларина.- М.: Языки славянских культур, 2009. -512с.

Ратмайр Р. Прагматика извинения / Р. Ратмайр - М.: Языки славянской 15.

культуры, 2003.-272с.

Степaнов Ю.С. Именa. Предикaты. Предложения. [Текст] / Ю.С. Степанов – 16.


Стернин И. А. Модели описания коммуникативного поведения - Воронеж, 17.

2000. - 27с.

Тер-Минасова С.Г. Социальная роль русского языка в современных условиях 18.

/ С.Г. Тер-Минасова // Язык и действительность: сборник науч. трудов памяти В.Г. Гака. – М.: Ленанд-УРСС, 2007. – С. 126-132.

Baylon Ch., Mignot Х. La communication. - Р.: Nathan, 1994.- 400 p.


Benveniste Е. De la subjectivitй dans lе langage. // Benveniste Е. Problиmes de 20.

linguistique gйnйrale. Т.l. -Р.: Gallimard, 1966.- Р.267-276.

Benveniste Е. L'appareil formel de l'йnonciation.// Langages, № 217,1970.- Р.12-18.


Brown Р., Levinson S. Universals in language usage: politeness phenomena. //.


Strategies in Social Interaction. - Cambridge University Press, 1978. - Р. 56-310.

Dostie G. Pragmaticalisation et marqueurs discursifs. – Bruxelles: Duculot, 2004.- 294р.


Ducrot О. Le dire et le dit. - Р.: Minuit, 1984. - 239р.


Goffman Е. Forms of talk. - Philadelphia: University of Pennsylvania Press and 25.

Oxford: Blackwell, 1981.-335 p.

26. Gumperz J., Hymes D. Directions in Sociolinguistics: The Ethnography of Com munication.- Wiley-Blackwell, 1991.- 608р.

Grice H.P. Logique et conversation//Communications,30.- P.: Seuil, 1979. - Р.57-72.


28. Kerbrat-Orecchioni С. Les interactions verbales.-Tl.P.:A. Collin, 1990.- 318р.

29. Kerbrat-Orecchioni С. Le discours en interaction.- P.: A.Collin, 2005.- 365р.

30. Lakoff G. Categories: An essay in cognitive Linguistics in the Morning Calm / G. La koff. – Seoul, 1983. - P. 139-193.

31. Leech G.N. Principles of pragmatics. -NY-London: Longman. 1983. - 250 p.

32. Martinet A. La linguistique synchronique.- P., 1965.-234р 33. Moeschler J. Modalisation du dialogue.- Р.: Hermиs, 1989. - 266 р.

34. Rйcanati F. La transparence de l'йnonciation.- Р.: Seuil, 1979. - 215р.

35. Roulet E.et al. L' articulation du discours en franзais соntеmроrain. - Веrnе: Peter Lang, 1985. -272р.

36. Sacks H., Schegloff E.A., Jefferson G. A simplest systematics for the organization of turn-taking for conversation» // Language 50, 1974. – Р. 696-735.

37. Sperber D., Wilson D. La pertinence. Communication et cognition. -P.: Minuit, 1989. – 267р.

38. Wierzbitska A. Cross Cultural Pragmatics. The Semantics of Human Interaction / A.

Wierzbitska. -Berlin/ NY: Mouton de Gruyeter, 1991. - 250 p.

Арустамян Ж.Р.

аспирант Пятигорск Категория имплицитности как речежанровая метакатегория Характерную иллокутивную черту репликативного речевого акта (реплики) отмечает Ж. Мешлер [6: 95]. Он приводит примеры, иллюстрирующие иллокутивные особенности «реплики» – репликативного речевого акта, – отличающую ее от обычного ответа (термин rйplique" Мешлер соотносит с английским "reply"[4]):

(I) «А1 : Tu veux une Camel? – B1 Volontiers. – В2: Non, merci, je prйfиre mes Gauloises -B3: Tu sais trиs bien que j'ai arrкtй de fumer (II) A2 : Est-ce que tu реuх descendre la poubelle?-B1: Oui, j'y vais-B2: Non, je me suis foulй le poignet ce matin- B3: Je n'ai pas d'ordre а recevoir de ta part».

В данном примере на инициирующие речевые акты предложения (I-A1) и – просьбы (II-А2) следуют речевые акты согласия (B1) и отказа (В2).

Реплики B3 также являются речевыми актами отказа, но, если В сопровождаются аргументацией, противоречащей пропозиции A1 и А2, то B отрицают правомочность (релевантность) A1 и А2 – первая апеллирует к пропозиции A1 («Как ты можешь предлагать, ты же знаешь..»), вторая – к полномочиям (компетентности) А2 («Ты мне не указ»). Реплики типа B Мешлер предлагает назвать интеракциональными, в отличие от пропозициональных B1 и В2.

Таким образом, репликой можно считать особый тип высказывания (речевой жанр в терминах М.М. Бахтина), который вызван импликативным (пресуппозициальным или выводным) интерактивным содержательным стимулом (смыслом).

М.М. Бахтин приводит яркий пример интерактивной (диалогической) имплицитности: «Двое сидят в комнате. Молчат. Один говорит: "так!".

Другой ничего не отвечает.

Для нас, не находившихся в комнате в момент беседы, весь этот "разговор" совершенно непонятен. Изолированно взятое высказывание "так" пусто и совершенно бессмысленно. Но тем не менее эта своеобразная беседа двоих, состоящая из одного только, правда, выразительно проинтонирован ного слова, полна смысла, значения и вполне закончена.

Чтобы вскрыть смысл и значение этой беседы, необходимо ее проанализировать. Но что, собственно, можем мы здесь подвергнуть анализу? Сколько бы мы ни возились с чисто словесной частью высказывания, как бы тонко мы ни определили фонетический, морфологический, семантический момент слова "так", – мы ни на один шаг не приблизимся к пониманию целостного смысла беседы.

Допустим, что нам известна и интонация, с которой было произнесено наше слово, – возмущенно-укоризненная, но смягченная некоторой долей юмора. Это несколько заполняет для нас семантическую пустоту наречия "так", но все же не раскрывает значения целого.

Чего же нам не хватает? – Того "внесловесного контекста", в котором осмысленно звучало слово "так" для слушателя. Этот внесловесный контекст высказывания слагается из трех моментов: 1) из общего для говорящих пространственного кругозора (единство видимого – комната, окно и проч.);

2) из общего же для обоих знания и понимания положения и, наконец, 3) из общей для них оценки этого положения.

В момент беседы оба собеседника взглянули в окно и увидели, что пошел снег;

оба знают, что уже май месяц и что давно пора быть весне;

наконец, обоим затянувшаяся зима надоела;

оба ждут весны и оба огорчены поздним снегопадом. На все это – "вместе видимое" (хлопья снега за окном), "вместе знаемое" (дата – май) и "согласно оцененное" (надоевшая зима, желанная весна) – непосредственно опирается высказывание, все это захватывается его живым смыслом, впитывается им в себя, – однако, остается при этом словесно неотмеченным, невысказанным. Хлопья снега остаются за окном, дата – на листке календаря, оценка – в психике говорящего, – но все это подразумевается словом "так".

Теперь, когда мы приобщились к этому "подразумеваемому", т.е., к общему пространственному и смысловому кругозору говорящих, нам совершенно понятен целостный смысл высказывания "так", понятна и интонация его.

Как же относится этот внесловесный кругозор к слову, несказанное к сказанному?

Прежде всего, совершенно ясно, что слово здесь вовсе не отражает внесловесной ситуации так, как зеркало отражает предмет. В данном случае слово скорее разрешает ситуацию, как бы подводит ей оценочный итог.

Гораздо чаще жизненное высказывание активно продолжает и развивает ситуацию, намечает план будущего действия и организует его. Для нас же важна другая сторона жизненного высказывания: каково бы оно ни было, оно всегда связывает между собой участников ситуации как соучастников, одинаково знающих, понимающих и оценивающих эту ситуацию.

Высказывание, следовательно, опирается на их реальную, материальную принадлежность одному и тому же куску бытия, давая этой материальной общности идеологическое выражение и дальнейшее идеологическое развитие» [2,77-78].

Такая пространная цитата дает подробный образ того, что в современных терминах называется «имплицитностью речевого взаимодействия» и «общим когнитивным пространством собеседников».

Исчисление пресуппозиционального (имплицитного) содержания (суждения) включает следующие типы инференций (логических исчислений) [8]:

— лингвистические: G n‘est plus mariй = G йtait mariй;

— дискурсивные:

а) Пропозициональные, вытекающие из содержания высказывания:

Х est venu me voir, il a donc des ennuis = Х ne vient me voir que s‘il a des ennuis;

Il faut кtre fou pour habiter Paris;

б) Энунциональные, вытекающие из акта сказывания по формуле: « мне говорят X;

этот факт означает Y, значит X=Y».

Последние получили название «импликаций», на которых строится косвенный речевой акт. Существует три перлокутивных эффекта дискурсивной импликации:

1) Риторический (юмористический): «Jamais je ne monterai en voiture avec Alfred, je tiens а ma vie, moi!»;

или «Tu sais ce qu‘il m‘a dit, Raimond: moi, c‘te fille-lа j‘la drague comme je veux. Faut pas pousser quand-mкme» (речевой стереотип-маркер).

2) Квази-ритуальный (этикетный): «Oh lа lа! Dйjа huit heures !» — высказывание имеет две функции — дать понять, что не было скучно, и обосновать необходимость ухода.

3) Интеракциональный (иллокутивный + интерперсональный):

комплимент/критика («сверху»/«снизу) - Dites-donc! Tu pourrais rйpondre quand je te parle! = Rйponds-moi! (Tu pourrais rouler moins vite! Tu pourrais faire attention! и т.д.).

Ложная пресуппозиция — причина нарушения релевантности общения, на которую указывают собеседники в случае КС или КК:

(3) «- Taisez-vous! Оh, si vous avez encore quelque chose d'humain, rappe lez-vous... rappelez-vous ce qui c'est passй entre nous, le mal que vous m'avez fait...

- Voyons, Blanchette, il s'est rien passй... ou si peu...» (L. Aragon);

Такое речевое поведение является источником коммуникативного конфликта:

(4) «Agnan, tout content, est allй s'asseoir au bureau de la maоtresse et le Bouillon est parti. «Bien, a dit Agnan, nous devions avoir arithmйtique, prenez vos cahiers, nous allons faire un problиme. — T'es pas un peu fou? » a demandй Clo taire (J.J.Sempй, R. Goscinny).

В данном примере, ученик, взявший на себя роль старшего, пытается отдавать распоряжения в классе и сразу «получает отпор» в виде реплики T'es pas un peu fou?, которая нарушает иллокутивное вынуждение «приказ исполнение» и соотносится с одним из условий иллокутивной успешности: « для осуществления директивного речевого акта необходимо иметь соответствующие полномочия».

Пропозициональная релевантность говорящего может входить в конфликт с пресуппозицией адресата, что вызывает расхождения коммуникантов в вопросе об истинности инициирующего высказывания с точки зрения выводного знания:

(5) «– J'aurais pu кtre mйdecin... un vrai mйdecin... avec une carriиre.

J'y ai renoncй... – Mais vous exercez, voyons» (L. Aragon).

На основе приведенных примеров можно говорить о жанрообразующей функции имплицитности.

О.В. Александрова отмечает: «Дискурсивные исследования проводятся на основе текстов, однако до сих пор трудно было говорить о каких-либо обобщающих свойствах дискурса, характерных для разных текстов, принад лежащих разным функциональным стилям» [1,456].

Имплицитность выступает имманентной чертой речевого взаимодействия в условиях неформального общения, жанрообразующим элементом обыденного диалога, который так разительно отличается от искусственного учебного диалога (на иностранном языке) или официальной институциональной (протокольной) интеракции и т.п.

Неслучайно пресуппозиции и импликации так эксплуатируются в рекламе и других суггестивных дискурсах. Основная их стратегия построена на имманентной особенности устной речи: имплицитная составляющая обыденного диалога подразумевает тесный когнитивный контакт собеседников «здесь и сейчас», а значит и восприимчивость к возможной имплицитной информации адресата. При этом догадка (восстановление имплицитной составляющей) исходит от самого адресата и не воспринимается как привнесенная извне. Отсюда защитные фильтры «негативного лица» [4] оказываются ослабленными.

Исходя из описанных выше факторов, можно вывести следующее заключение об имплицитности: стратегия имплицитности характерна для определенного типа речевого взаимодействия и является метакатегорией для целого ряда речевых жанров.

Миф, басня, анекдот, реклама, речевая суггестия (НЛП и т.п.), сплетня, и т.д., как правило, основаны на намеке, инсинуации и т.п., когда усиливается «фактор адресата» (Ю.С. Степанов), возрастает роль интерпретирующих механизмов, когда смысл высказывания восстанавливается на основе логических и «конверсациональных» импликаций [5] самим адресатом.

По-видимому, такой смыслообразующий механизм основан на самой природе человеческого общения: «Человека делает человеком в большей мере то, о чем он умалчивает, нежели то, что он говорит» [3,281].

Список использованной литературы Александрова О.В. Некоторые особенности речи и е построения / О.В.


Александрова // // Язык и действительность. Сб. науч. трудов памяти В.Г.

Гака. - М.: Ленанд-УРСС, 2007. – С.450-456.

Бахтин М.М. М. Бахтин (Под маской) [Текст] / М.М. Бахтин – М.: Лабиринт, 2.


Камю А. Миф о сизифе /А. Камю // Сумерки богов. - М.: Политиздат, 1989.


Goffman Е. Forms of talk / Е. Goffman. - Philadelphia: University of Pennsylva 4.

nia Press and Oxford: Blackwell, 1981.

5. Grice H.P. Logique et conversation / H.P. Grice //Communications, 30.- P.: Seuil, 1979.

Moeschler J. Argumentation et Conversation. Elйments pour une analyse pragma 6.

tique du discours / J. Moeschler -Р.: Hatier, 1985.

Ахиджакова М.П.

д.ф.н., профессор Майкоп, АГУ zemlya-ah@vandex.ru Языковое сознание личности писателя А. Евтыха как средство актуализации процесса вербализации ментального пространства Проблема соотношения языка и сознания освещается во многих направлениях теории языка. Используемые в ней принципы интеллектуализма и антропоцентризма соотносятся с классическими подходами В. Гумбольдта, А.А. Потебни, Г.Г. Шпета, развиваемыми Н.Д.

Арутюновой, Ю.Н. Карауловым, Т.В. Булыгиной и А.Д. Шмелевым, А.А.

Леонтьевым, Д.А. Леонтьевым, другими современными лингвистами. При этом исследователи опираются на различные трактовки сознания. Слово «сознание» стало употребительным с XVIII века;

оно объединяет всю совокупность полученных самим человеком, а также унаследованных им опыта и знаний. Сознание является отличительной чертой отношения человека к окружающему миру и к себе: сознательное отношение - одно из развившихся в процессе эволюции свойств человека как мыслящего существа.

В данное исследование вводим рабочее определение сознания, которое выведено из существующих трактовок теории современной науки, объясняющих природу возникновения сознания. С развитием науки укрепляется синтетическая, интегративная интерпретация сознания;

сознание - это не психический процесс в классическом (психофизиологическом) смысле слова, как отмечали еще в середине первого тысячелетия до новой эры буддийские мыслители, предполагая, что сознание - это уровень, где синтезируются все конкретные психические процессы, которые на этом уровне уже не являются самими собой, а относятся к сознанию.

Тесная связь языка и сознания А. Евтыха, определяемая знаковым, опосредованным характером отражения, очевидна, но система е конкретных проявлений требует специального анализа. И эта связь с языком в творчестве данного писателя рассматривается в контексте тех изменений, которые вносят опосредованность словами в процессе отражения. Язык А. Евтыха создает дополнительный план отражения, позволяя выйти за пределы непосредственного восприятия, преодолеть слияние с окружающим миром, включить обобщенный опыт в субъективный образ мира. А его сознание не просто дублирует с помощью знаковых средств отражаемую реальность, но и выделяет в ней значимые для него признаки и свойства и конструирует их в идеальные сферы действительности, выраженные в значении слова. Эти процессы определяются в аспекте языковой, прежде всего семантической системности.

Базисным для интересующего нас лингвистического исследования природы сознания является постулат о взаимосвязи органических и когнитивных функций личности писателя А. Евтыха. Попытка объяснить возникновение когнитивных процессов из органических, по аналогии между «обменом веществ» и «обменом информацией», легла в основу генетического толкования языкового сознания личности данного автора:

эволюция сознания является следствием постоянно интенсифицирующегося механизма обмена информацией, функционирование которого подчинено определенным закономерностям.

Исследуя закономерности и механизмы обмена информацией, формирующие ментальное пространство языковой личности А. Евтыха, в данной статье исходим из положения о том, что человеческое сознание представляет собой внутриорганическую, конструирующую реальность, специфическую потенцию функционирующего мозга.

Особенностью именований процессов, описываемых А. Евтыхом, является то, что в ход идут слова, уже приобретенные в предшествующей духовной традиции, но они применяются к новым объектам, так как реальный мир множественнен и многообразен, а язык не может представить отдельное имя для отражения языковой картины мира. Следует отметить, что А. Евтых новаторски решает проблему выбора словесного средства для выражения действующей интенции среди множества имеющихся вариантов.

Применение известных слов для передачи нового содержания придает акту именования продуктивный характер. Поиск всего набора слов, подходящих для выражения актуальной, словесно еще не оформленной интенции, происходит по путям вербальной сети. Формулирование мысли посредством лексических единиц оформляется писателем А. Евтыхом в соответствии с грамматическими правилами, образуя синтаксические структуры.

Примечательно, что сознание языковой личности данного автора, соблюдая научные традиции теории именования, формирует грамматически правильные структуры с включением обратной связи к исходной интенции и оцениванием получаемого результата по содержанию.

Рассматривая символические категории философской классики «Я» и «сознание», можно предположить, что «чистое сознание» – это элемент изобретенного И. Кантом объектного способа анализа: «Я» выступает у И.

Канта элементом умозрения, направленного не на «Я», но на знание мира или на сознание, а «чистое сознание» отнюдь не является чистым существующим сознанием. Наше познание мира, по Канту, опосредовано познанием категорий;

мы все познаем на себе и через это познание - природу.

Например, осознанный объективный мир А. Евтыха закрепляется в качестве мыслительного мира человека, существующего на базе естественного звукового языка. Проблему становления языка и мышления в своем творчестве писатель излагает именно в свете генетически национального, общечеловеческого и единого характера данного процесса.

Опережающий характер мышления А. Евтыха, творчество которого мы исследуем, по отношению к языку может интерпретироваться по-разному, но признание этого опережающего момента не разрушает единство языка и мышления.

Приведем суждение Л.С. Выготского, который утверждает, что «на определенной стадии фило- и онтогенеза линии развития мышления и языка сливаются, давая начало собственно человеческой языковой деятельности и речевым формам поведения, в результате чего мышление становится речевым, а речь интеллектуализируется» [1, 105].

Как отмечают исследователи, именно Кантом окончательно сформулированы связи между функциями мышления (категориями) и формами суждений, а также - без специальных о том рассуждений проложен путь от форм суждений к формам языка.

В этой связи необходимо подчеркнуть различное отношение к языку Аристотеля и Канта, отмечаемое многими исследователями.

Аристотель рассматривает формы языка как выражение некоторых реальностей действительного мира или как «содержательные реальности сознания», Кант, в свою очередь, «сквозь него» - язык - видит лишь «чистую форму» суждения и понятия: «Если мы отвлечемся от всякого содержания суждений вообще и обратим внимание на одну лишь рассудочную форму суждений, то мы найдем, что функции мышления в них можно разделить на четыре группы, из которых каждая содержит три момента... Под функцией я разумею единство деятельности, подводящей различные представления под одно общее представление...» [2, 166-176]. Кант, по замечанию исследователей, извлекая свои категории из «текста», то есть линейной организации высказывания - суждения, стремится при их систематизации к жесткости, рассматривая как внутреннее строение категории, так и ее отношение к соседним формам, предваряя, собственно, начало структурального подхода к семантике. Но если «классификация типов суждений Канта оказалась удачной и в настоящее время широко используется, его система категорий в целом неудачна, противоречива в деталях и малоэффективна в целом;

в практике исследований она почти не используется... Напротив, система категорий Аристотеля - гибкая, она такова, какой ее обнаруживает язык по мере проникновения в него... Система Аристотеля влечет к неконтрастной теории значения» [3, 607-608].

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 12 |

© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.