авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

Комитет по культуре

администрации Архангельской области

ЭКОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ

№ 2 (39) 2006

Информационный бюллетень

Издается с 1997 года

Электронная, более полная версия размещена на сайте

«Культура Архангельской области»

(http://www.arkhadm.gov.ru/culture, раздел «Публикации»)

Архангельск

2006

УДК 398;

908(470+571) ББК 82.3(2Рос=Рус);

71.04;

71.05;

71.4(2) Людмила Комаровская ФОЛЬКЛОРНЫЙ КОНТЕКСТ.

РЕЗЮМЕ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ «АКТУАЛИЗАЦИЯ ФОЛЬКЛОРНЫХ ТРАДИЦИЙ РУССКОГО СЕВЕРА.

ОСМЫСЛЕНИЕ НОВОГО ОПЫТА РАБОТЫ С ТРАДИЦИОННОЙ КУЛЬТУРОЙ»

Аннотация: В статье изложены ключевые положения конференции, состоявшейся в г. Архангельске в июне 2006 года, и приведены основные тезисы высказываний её участников, эти положения подтверждаю щие. Автор знакомит аудиторию с решением конференции и её итогами.

Ключевые слова: городской фольклор, комитет по культуре, конференция, массовая культура, ПГУ им. М.В.Ломоносова, постфольклор, программа «Культура Русского Севера (2006–2009)», Русский Север, театр «Братыня», традиционная культура, традиция, фольклор, фольклорный контекст, этнография.

«Вне контекста фраза может звучать странно (…). Чтобы узнать, о чем мы, – изучайте кон текст»1.

Вот, например, четыре фразы, прозвучавшие на научно-практической конференции «Актуа лизация фольклорных традиций Русского Севера. Осмысление нового опыта работы с традицион ной культурой», которая состоялась в г. Архангельске 16–18 июня 2006 года:

1. «культурное наследие является фактором, поддерживающим Русский Север в его стремле нии быть конкурентоспособным»;

2. «фольклористика выступает как орган познания общества»;

3. «любое сообщество будет испытывать сложность в осознании себя, если у него не будет какой-то истории»;

4. «зрелища с использованием фольклорных элементов могут противостоять массовой куль туре».

«Если я буду отрицать одну сторону своего существа, то вторая поглотит меня. Модернизация – составляющая часть нашего опыта. Такая же реальность, как традиция. Перемены есть некая константа всех эпох. Любимое средство самовыражения жизни. Но изменение жизни и создает ее напряжение. Беспокойство, не покидающее нас (…)», – так турецкий прозаик Орхан Памук оха рактеризовал свое место и место своих современников в историческом контексте2.





Осмысление двух сторон нашего бытия: «прошлого» и «современности» и есть кон текст/философия конференции «Актуализация фольклорных традиций Русского Севера. Осмысле ние нового опыта работы с традиционной культурой».

Конференция была организована комитетом по культуре администрации Архангельской области при партнерстве с Центром изучения традиционной культуры Европейского Севера Поморского госу дарственного университета им. М.В.Ломоносова3, участии Архангельского областного центра повы шения квалификации специалистов культуры, содействии Архангельского государственного музея де ревянного зодчества и народного искусства «Малые Корелы», туристической компании «Малые Каре лы», профинансирована комитетом по культуре в рамках реализации социально-экономической целе вой программы Архангельской области «Культура Русского Севера (2006–2009 годы)»4.

Комаровская Людмила Геннадьевна – начальник отдела реализации культурной политики комитета по культу ре администрации Архангельской области, куратор конференции.

Электронный адрес: komarovskaya@dvinaland.ru Салтыков Н. «Proгород». Городской журнал. – 2005. – № 5 (005).

Памук О. Стамбул: город воспоминаний. – М.: Издательство Ольги Морозовой, 2006.

Научный руководитель конференции – Дранникова Наталья Васильевна, профессор Поморского государственно го университета им. М.В.Ломоносова, доктор филологических наук, директор Центра изучения традиционной культуры Европейского Севера Поморского государственного университета им. М.В.Ломоносова.

См.: Экология культуры. Информационный бюллетень. – Архангельск: комитет по культуре администрации Ар хангельской области, 2005. – № 3 (37). – С. 57–101.

Участниками конференции были ученые, хорошо знающие фольклорные традиции и современное бытование фольклора Архангельской области: С.Ю.Неклюдов, профессор Российского государствен ного гуманитарного университета, доктор филологических наук, г. Москва;

Ю.А.Новиков, профессор Вильнюсского государственного университета, доктор филологических наук, Литва;

М.Л.Лурье, Санкт-Петербургский государственный университет культуры и искусств, кандидат филологических наук;

В.Н.Калуцков, старший научный сотрудник Московского государственного университета им. М.В.Ломоносова, кандидат географических наук;

А.А.Иванова, доцент Московского государст венного университета им. М.В.Ломоносова, кандидат филологических наук;

а также практические деятели Архангельской области: руководители фольклорных коллективов, преподаватели курсов на родной традиционной культуры в учебных учреждениях и учреждениях дополнительного образования из городов и районов Архангельской области.

1) «Культурное наследие является фактором, поддерживающим Русский Север в его стрем лении быть конкурентоспособным»

В своем приветственном выступлении участникам конференции заместитель председателя комитета по культуре администрации Архангельской области Галина Яковлевна Лаптева про информировала участников, что в основании конференции лежат два важных для Архангельской области факта:

школа народной культуры «Мировая деревня» «Актуализация фольклорных традиций Русского Севера»1, прошедшая в 2004 году в Архангельской области при партнерстве комитета по культуре, лаборатории фольклора Поморского государственного университета им. М.В.Ломоносова, Мин культуры России, муниципального образования «Пинежский муниципальный район» Архангель ской области;

социально-экономическая целевая программа Архангельской области «Культура Русского Севера (2006–2009 годы)», утвержденная в виде закона областным Собранием депутатов в году.

Открывающаяся конференция организована в рамках реализации программы.

Ее пафос – культурное наследие является фактором, поддерживающим Русский Север в его стремлении быть конкурентоспособным.

Однако сохранение и эффективное использование культурного наследия без государственной поддержки не возможно.

Мы, отметила Г.Я.Лаптева, оцениваем это событие как факт признания ценности фольклора для современной жизни, значимости усилий практиков, ученых, носителей и хранителей фолькло ра.

В этой связи тема конференции, заявленная в ее названии, носит концептуальный характер.

Главной целью конференции как очередного этапа в разработке этой темы стало обозначе ние границ современного фольклорного поля, анализ разнообразных форм фольклоризма, в том числе сценического творчества, ориентированного на фольклорный тип исполнения;

демонстра ция мультимедийных продуктов, направленных на сохранение традиционных основ культуры Рус ского Севера, их изучение, продвижение во внешней среде, способствующее активизации интере са к Архангельской области.

Этой тематике были посвящены пленарные заседания конференции и день практических, дискуссионных выступлений.

2) «Фольклористика выступает как орган познания общества»

Проректор Поморского государственного университета им. М.В.Ломоносова, доктор исто рических наук, профессор Владислав Иванович Голдин охарактеризовал современный историче ский промежуток жизни нашей страны как переходный. В этой связи особую актуальность, по его мнению, приобретают инновации. Наиболее динамичным и эффективным представляется разви тие с опорой на традицию. В переосмыслении того, что мы представляем собой, В.И.Голдин обо значил два важных вектора развития: туризм и возможности культуры. Конференция, по его мне нию, – диалог, который нужен Архангельской области. Особенную ценность ему придает контекст актуализации наследия.

Тема перехода, «переломной эпохи», процесса идентификации человека нашла отражение в докладе «Что такое постфольклор?» Сергея Юрьевича Неклюдова, профессора Российского госу См.: Актуализация фольклорных традиций Русского Севера. Школа народной культуры «Мировая деревня»// Экология культуры. Информационный бюллетень. – Архангельск: комитет по культуре администрации Архангельской области, 2005. – № 1 (35). – С. 124–185.

дарственного гуманитарного университета, доктора филологических наук. Характеризуя пред ложенный термин «постфольклор», появившийся в 1996 году, он отметил, что изменения, перелом происходят и в фольклористике. Это связано как с коммуникационной революцией (появлением магнитофонов и иных средств звукозаписи и звуковоспроизведения), так и с процессами форми рования городского культурного пространства, которое, в отличие от сельского, фрагментировано, представлено различными субкультурами. Нет единой городской культуры. Человек может одно временно находиться в различных секторах. Фольклор города, как заметил С.Ю.Неклюдов, мар гинален, он не составляет главной основы удовлетворения идеологической потребности челове ка.

В постфольклор уходят все жанры классического фольклора.

Постфольклор пока не «обкатан на больших исторических дистанциях», но изучать его необ ходимо, по мнению С.Ю.Неклюдова, потому, что культура и общество должны знать себя: «Об щество тем здоровее, чем больше оно знает себя».

Фольклористика в этой связи выступает как орган познания.

3) «Любое сообщество будет испытывать сложность в осознании себя, если у него не будет какой-то истории»

Продолжением и развитием этой линии конференции стали доклады Михаила Лазаревича Лу рье, преподавателя Санкт-Петербургского государственного университета культуры и ис кусств, кандидата филологических наук: «Фольклор современных субкультур», «Фольклор со временного города», «Современный детский фольклор».

В своих выступлениях он заметил, что любое сообщество будет испытывать сложность в осознании себя, если у него не будет какой-то истории. Она необходима для осознания самостий ности и самоценности. Чем качественнее истории, тем сплоченнее сообщество.

История может и не иметь реалистической ценности. Необходимо «сконструировать» исто рию.

В этой связи фольклор необычайно актуален, поскольку он определяет границы, помогает идентифицироваться, понимать и владеть ситуацией. Фольклор, по определению М.Л.Лурье, – ключ (язык) ситуации.

Человеку свойственна самоидентификация со своей фольклорной традицией, своим родом, своими календарными (престольными) праздниками. Все мы – носители одной «базовой» культу ры. Усиление контактов между городом и деревней «подорвало» базовый (корневой, историче ский, спонтанный) опыт. В городе наличествует, по определению М.Л.Лурье, «большая» (инсти туциональная, официальная) культура, которую человек может принять или не принять. Крестья нин не мог не принять свою культуру. Горожанин, не принимая «общую культуру», может жить в пространстве субкультуры, даже нескольких.

М.Л.Лурье, развивая тему городского фольклора, заметил, что поиски идентичности наиболее актуальны для горожан, так как город, в отличие от деревни, – наиболее «транзитное место». Го родское культурное пространство пестрое, здесь большая плотность социальной среды. В этой связи актуальна потребность воссоздать образ города.

Он обозначил, из каких компонентов складывается образ города.

Во-первых, это имя. Топонимические предания, которые существуют по поводу его появле ния;

наличие истории имени.

Во-вторых, – городское пространство. Святые места, «страшные места», неформальное рай онирование, никогда не совпадающее с официальным, неофициальные названия районов города и городских объектов.

В-третьих, – составление культурной карты города. На ней должна быть представлена офици альная топонимика и неофициальные названия объектов, улиц, микрорайонов и т.п.

В-четвертых, – персонажи, городские герои, ключевые фигуры для истории города (отцы основатели);

известные люди, родившиеся в этом городе;

собственно местные герои, управленцы;

святые и городские сумасшедшие.

В-пятых, – доминанта, основная идея, с которой жители города связывают образ города. По мнению М.Л.Лурье, выявление доминанты, которая дает отсвет на всю городскую образность, имеет огромное практическое применение. И в этой связи фольклористика является необычайно современной наукой, позволяющей сформировать (обосновать) образ города или любого другого населенного пункта. Это становится актуально именно сейчас, в период реформы местного само управления, когда муниципальные образования различных уровней переживают период становле ния, осмысления себя, исторических корней, находятся в процессе поиска локальной идентично сти.

4) «Зрелища с использованием фольклорных элементов могут противостоять массовой культуре»

Другая линия конференции, определенная темой третьего дня «Степень сохранности фольк лора и его современная сценическая “подлинность”», была сформулирована докладами Анны Александровны Ивановой, доцента Московского государственного университета им. М.В.Ломоносова, кандидата филологических наук, и Владимира Николаевича Калуцкова, старшего научного сотрудника Московского государственного университета им. М.В.Ломоносова, кандидата географических наук. На примере творческой деятельности руко водимого ими фольклорно-этнографического театра Московского государственного университета «Братыня» они продемонстрировали формы и методы деятельности по актуализации фольклорных традиций в сценической практике.

Деятельность театра «Братыня» ведется в нескольких направлениях: собирание, сценическая интерпретация, проектная деятельность, образовательная деятельность.

Формы сценической интерпретации фольклорно-этнографического материала следующие:

этнографическая реконструкция обряда (праздника) с активным вовлечением участников;

презентация разнолокальных традиций по модульному принципу;

инсценировка с использованием авторского текста и вкраплением фольклорного материала.

Принципы эстетики построения спектаклей руководителями театра были сформулированы следующим образом: «Мы раздвигаем жанровый спектр. Работаем не только с фольклором, но и с культурным ландшафтом».

Тема сценической интерпретации фольклорного материала получила развитие в ходе дискус сии. Круг обсуждаемых вопросов:

Почему фольклор в моде, и хорошо ли это?

Зачем изучать фольклор?

Нужен ли фольклор современному человеку/обществу?

Фольклор на сцене: консервация или возрождение?

Ведущими дискуссии выступили Наталья Васильевна Дранникова и Ирина Евгеньевна Иевле ва, эксперт по народному творчеству Архангельского областного центра повышения квалифика ции специалистов культуры.

Мнения, прозвучавшие в ходе дискуссии, можно суммировать в следующих тезисах, выска занных её участниками:

• Традиционная культура в своих естественных формах исчезает: что должно делать государ ство в этой связи? Должна быть государственная политика, направленная на сохранение и использование традиционной культуры.

• Роль фольклористов-исследователей сегодня: фиксация и консервация;

особый акцент – в адрес практических работников, сохраняющих фольклор и продлевающих его жизнь в но вых формах.

• Песня, оторванная от определенных традиций, от действия (жизни), в сценическом испол нении исчезает.

• Носителями фольклорных традиций сегодня становятся самодеятельные фольклорные коллективы, так как истинные носители исчезают.

• Сегодня фольклорные коллективы утрачивают целые жанры. Коллектив гастролирует, вы ступает, готовит зрелищные номера, рассчитанные на публику. Это, чаще всего, хоровод ные и плясовые песни. Исчезает историческая, протяжная песня, утрачивается многоголо сие.

• Можно слушать фольклорную песню в любой обработке для того, чтобы просто приучить ся слушать и знать фольклор. Интерпретация фольклорного материала может быть разной:

джаз, рок. Они выступают в качестве проводников. Это – ориентированное на фольклор исполнение. Рок, массовая культура могут питаться от фольклора, но фольклор в подобной обработке – не фольклор. К восприятию фольклора, как и классической музыки, слушатель должен быть подготовлен.

С.Ю.Неклюдов, обобщая сказанное, отметил, что, по его мнению, фольклор на сцене не есть фольклор. Это – совершенно иная культурная форма. Фольклор живет в своем социально культурном контексте. Не надо питать иллюзий в отношении того, что, перенося фольклор на сце ну, мы сохраняем фольклор. Это становится зрелищем для публики, оно модифицируется, приоб ретая театральность.

Хорошо ли, что фольклор популярен? Зрелища с использованием фольклорных элементов, по мнению С.Ю.Неклюдова, могут противостоять массовой культуре. Это – нормальный продукт, обогащающий. Движение «от фольклора» формирует культуру досуга. Это – правильная, пози тивная деятельность.

Фольклорные традиции в широком смысле слова необходимы для самоощущения человека.

Фольклор, как сказал С.Ю.Неклюдов, – «великий синтезатор», он берет очень много из «высокой»

культуры, из соседних этносов.

Богата та традиция, которая берет много из соседних культур.

С.Ю.Неклюдов считает, что самое главное задание всех людей, имеющих отношение к народ ной культуре, – «делать записи и фиксировать традиции». Мы знаем фольклор эпизодически, от метил он, необходимо фиксировать. Фольклор – это продукт, который является функцией от соци ального контекста. Необходимо осваивать азы фольклористики, записывать полноценно, в контек сте, с указанием места, времени, обстоятельств записи. Это – подлинно святая работа. Именно она, по мнению С.Ю.Неклюдова, и будет нужна. Ценность ее понятна.

Юрий Александрович Новиков, профессор Вильнюсского государственного университета, доктор филологических наук, Литва, призвал не бояться конкретных слов: «фольклор» – «не фольклор». Важно записывать и сохранять, придерживаясь принципа «не навреди». Архангельская область – целый континент фольклора.

Участники конференции, отметив социальную значимость использования потенциала тради ционной культуры для сохранения наследия Русского Севера, понимая сложность ее включения в современный контекст, предложили:

• включить в план работы Архангельского областного центра повышения квалификации специалистов культуры систематический обучающий курс для фольклористов по методике собирания, фиксации и консервации фольклора;

• сохранить практику проведения школ традиционной народной культуры, научно практических конференций по проблемам сохранения и использования фольклора;

• осуществить публикацию материалов конференции;

• достигать большей координации действий и их системности.

Помимо этого, главным итогом конференции можно считать важность осознания того, что да ет нам изучение фольклора сегодня. Это возможность владения культурной ситуацией;

понима ние субкультур;

обретение идентитета, поскольку, как сказал писатель, «у города нет иного центра, кроме нас самих»1.

Памук О. Стамбул: город воспоминаний. – М.: Издательство Ольги Морозовой, 2006.

УДК 398;

398.8;

908(470+571) ББК 82.3(2Рос=Рус);

71.04;

71.05;

71.4(2) Анна Иванова, Владимир Калуцков КОНЦЕПЦИЯ КУЛЬТУРНОГО ЛАНДШАФТА В ИССЛЕДОВАНИИ И РЕПРЕЗЕНТАЦИИ ФОЛЬКЛОРА Аннотация: Представлены теоретические основы концепции культурного ландшафта: определение понятия «культурный ландшафт», его структура, характеристика компонентов. Дано обоснование целесооб разности анализа фольклорного текста с точки зрения данного подхода. Выделены причины интеграцион ных процессов в изучении фольклорного текста, рассмотрены преимущества междисциплинарного подхода к его анализу. Возможности исследования фольклорной культуры в рамках концепции культурного ланд шафта продемонстрированы на примере изучения географических песен.

Ключевые слова: антропоним, географическая песня, интеграция, картографический анализ, катойко ним, комплексность, культурный ландшафт, междисциплинарность, полидисциплинарность, топоним, фольк лор, фольклорный текст, этникон, этносообщество.

1. Морфологическая модель культурного ландшафта и ее предметная интерпретация Формирование интердисциплин на стыке различных научных сфер – заметная тенденция раз вития научного знания последних десятилетий. На границах двух наук, например, возникли лин гвофольклористика, этноботаника, лингвогеография, на стыке трех – лингвопсихофольклористика, лингвоэтноботаника и другие. Тем самым вчерашние научные «маргиналы» конституируются, приобретают определенный научный статус и начинают существовать наряду с монодисциплина ми, породившими их. В результате система границ в области научного знания о традиционной культуре значительно усложнилась, а объектное и предметное поля оказались многократно «пере кроенными».

Объективной причиной отмеченного интеграционного процесса стало новое «прочтение» ис следователями природы фольклорного текста (шире – фольклорной традиции)1 и его контексту альных связей (как вербальных, так и невербальных)2. Ограниченные возможности их монодисци плинарного описания и изучения заставляют ученых обращаться к методологическим и методиче ским принципам, позволяющим схватывать структурную сложность и многомерность фольклор ной культуры. Не случайно в современном научном терминологическом аппарате понятия меж дисциплинарность, полидисциплинарность, комплексность заняли ключевые позиции. Между тем, единства в их понимании и интерпретации нет до сих пор. Одна из удачных попыток их дефини ций – статья А.С.Каргина «Комплексный подход к изучению фольклора: от полидисциплинарно сти к интертекстуальной фольклористике»3.

Иванова Анна Александровна – доцент Московского государственного университета им. М.В.Ломоносова, кандидат филологических наук.

Калуцков Владимир Николаевич – старший научный сотрудник Московского государственного университета им. М.В.Ломоносова, кандидат географических наук.

Чистов К.В. Поэтика славянского фольклорного текста. Коммуникативный аспект // История, культура, этнография и фольклор славянских народов. VIII Межд. съезд славистов. – М., 1978. – С. 299–327;

Чистов К.В. Специфика фольклора в свете теории информации // Типологические исследования по фольклору. – М., 1975. – С. 26–43;

Толстой Н.И. Вторичная функция обрядового символа // Он же. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. – М., 1995. – С. 167–184;

Гацак В.М. Текстологическое постижение многомерности фольклора // Современная текстология:

теория и практика. – М., 1997. – С. 103–112;

Фольклор. Комплексная текстология. – М., 1998;

Мехнецов А.М. Фольклорный текст в структуре явлений народной традиционной культуры // Музыка устной традиции / Материалы межд. науч. конф. памя ти А.В. Рудневой. – М., 1999. – С. 178–190;

Гацак В.М. Этнопоэтические константы в фольклоре: уровни, изоглоссы, «мульти медийные формы» (на славянском и неславянском материале) // Литература, культура и фольклор славянских народов. ХIII Межд. съезд славистов (Любляна, август 2003 г.). Доклады российской делегации. – М., 2003. – С. 311–324;

Дианова Т.Б. Тек стовое пространство фольклора: методологические заметки к проблеме // Актуальные проблемы полевой фольклористики.

Вып. 3. – М., 2004. – С. 5–17 и другие.

Путилов Б.Н. Фольклор и народная культура. – СПб., 1994;

Морозов И.А., Старостина Т.А. Ситуативные факторы поро ждения фольклорного текста // Актуальные проблемы полевой фольклористики. Вып. 2. – М., 2003. – С. 12–26;

Доброволь ская В.Е. Роль контекста в бытовании и реконструкции фольклорного текста // Традиционная культура. – 2004. – № 3. – С. 46–55;

Дианова Т.Б. Текст и контекст в фольклоре // Славянская традиционная культура и современный мир. – М., 2005. – С. 15–21 и дру гие.

Статья опубликована в сборнике: Первый всероссийский конгресс фольклористов / Сборник докладов. – М., 2005. – С. 29–43.

Термин комплексность, с нашей точки зрения, имеет как минимум две сферы приложения. С одной стороны, при его посредстве передается структурная неоднородность изучаемого объекта, с другой – им же обозначается исследовательский инструментарий, позволяющий отражать и изу чать эту сущность объекта. Понятия же междисциплинарность и полидисциплинарность целиком относятся к области исследовательской методологии. Другими словами, отношения между тремя рассматриваемыми терминами выстраиваются не как линейные, а как иерархические зависимости:

междисциплинарность комплексность полидисциплинарность Полидисциплинарность и междисциплинарность предполагают соединение возможностей различных научных дисциплин в рамках одного исследовательского процесса. При этом характер их комплексирования в одном и в другом случае будет принципиально разным.

Полидисциплинарное исследование выстраивается как простое их соположение, параллель ное сосуществование. Достигается это тем, что целостный культурный объект (например, локаль ная песенная традиция) расщепляется на отдельные составляющие, каждая из которых описывает ся и интерпретируется с позиции определенной науки: словесная ткань текста изучается фолькло ристами, музыкальный строй – этномузыковедами, кинетический код – хореографами и т.д. При этом разночтения, неизбежные по причине методологических, методических и прочих установок разнопрофильных специалистов, заложенные на начальной фазе исследования, на завершающей его стадии могут привести к тому, что сумма полученных «знаний» об объекте представит его в иска женном виде. Избежать этих последствий можно только в том случае, если действия исследователей будут согласованными и сориентированными на разнообразные формы взаимодействия. Одной из первых удачных попыток полидисциплинарного изучения отдельных локальных культурных тради ций следует признать экспедиции второй половины 20-х годов ХХ века на Русский Север под руко водством К.К.Романова, организованные секцией крестьянского искусства Государственного инсти тута истории искусств. В них приняли участие специалисты по народной архитектуре, фольклору, музыке, хореографии, театру (А.М.Астахова, И.В.Карнаухова, Е.В.Гиппиус, Н.П.Колпакова, З.В.Эвальд, Е.Э.Кнатц, В.Н.Всеволодский-Гернгросс и другие). Подготовленные по материалам экс педиционных записей сборники научных трудов1 до сих пор остаются образцовыми в жанре ком плексного полидисциплинарного исследования.

В наши дни с целью активизации и успешного развития подобного рода работ активно ис пользуются такие интерактивные организационные формы как временные творческие коллективы (значительная их часть создается для выполнения грантовских проектов), междисциплинарные группы, проблемные лаборатории, постоянно действующие междисциплинарные научные семи нары (как, например, работающий 13 лет на площадке географического факультета МГУ семинар «Культурный ландшафт»2 или более молодой, но быстро развивающийся на базе филологического факультета МГУ семинар по полевой фольклористике3).

Междисциплинарное исследование ставит иную сверхзадачу: изучаемый объект берется во всей его целостности, нерасчлененности, системной комплексности. Это означает, что его отдельные элементы изучаются в системных связях друг с другом. Такой тип комплексирования разных науч ных дисциплин может быть охарактеризован как синтез. Он предполагает ряд операций по опреде лению общих для разнопрофильных специалистов «координат» в области объекта и предмета иссле дования, его теоретико-методологических оснований и научного языка.

Ниже представлены некоторые результаты конкретного междисциплинарного взаимодейст вия и открываемые им перспективы в изучении и репрезентации фольклорного текста4.

Методологическим основанием междисциплинарного исследования стала концепция куль турного ландшафта (КЛ), морфологическая модель которого была разработана географами, Крестьянское искусство СССР. Искусство Севера. Вып. 1. – Л., 1927;

Вып. 2. – Л., 1928.

Некоторые доклады участников семинара представлены в следующих изданиях: Калуцков В.Н., Иванова А.А., Давыдо ва Ю.А., Фадеева Л.В., Родионов Е.А. Культурный ландшафт Русского Севера: Пинежье, Поморье. – М., 1998;

Культурный ланд шафт: вопросы теории и методологии исследования. – Смоленск, 1998;

Культурный ландшафт: теоретические и региональные ис следования. – М., 2003.

См. опубликованную серию трудов семинара «Актуальные проблемы полевой фольклористики» (Вып. 1. – М., 2002;

Вып. 2. – М., 2003;

Вып. 3. – М., 2004).

В действительности сфера применения предлагаемой методологии намного шире: она может быть внедрена в практику музееведения, в сферы образования и культуры.

фольклористами и этнографами в процессе реализации совместных исследовательских, экспеди ционных и издательских проектов1.

Под культурным ландшафтом понимается природно-культурный комплекс, созданный и/или освоенный сообществом людей.

Основными компонентами КЛ являются:

природный ландшафт или природная среда (включает горные породы, рельеф, климат, воды, почвы, растительность и животный мир);

сообщество людей, взятое в этнологическом, социальном, семейном, конфессиональном и прочих аспектах;

хозяйственная деятельность (конкретные хозяйственно-культурные типы – земледельческий, промысловый, оленеводческий, скотоводческий – в значительной мере определяются совокупно стью природных условий, ресурсов и типом этносообщества);

селенческо-расселенческая система (или селитьба) как способ пространственной организа ции/самоорганизации сообщества в природном ландшафте;

языковая система;

духовная культура (сфера верований, ритуальной практики, фольклора и других видов народ ного искусства).

Два последних компонента являются также универсальными способами описания, сохранения и ретрансляции культурного ландшафта во времени и пространстве. Соответственно по отношению к ним все другие компоненты КЛ выступают как объекты описания, формирующие содержательный (сюжеты, мотивы, образы), поэтический и функциональный (контексты бытования и целевые ус тановки) планы фольклорных текстов.

Объектная модель предложенного понимания культурного ландшафта может быть представ лена в виде схемы (рис. 1а).

Рис. 1. Объектная (а) и предметная (б) модель культурного ландшафта При монодисциплинарном и полидисциплинарном подходах природная среда оказывается в зоне интересов географии, языковая система – диалектологии, фольклор – фольклористики и т.д.

При изучении культурного ландшафта, взятого в его целостности, в поле зрения исследователя попадают не только отдельные компоненты, но и их внутренние (системные) связи. Сопряжением нескольких компонентов, а, следовательно, и научных дисциплин, к ним обращенных, и достигается проблемное междисциплинарное комплексирование. В итоге приведенная выше объектная модель КЛ при определенной корректировке способна превратиться в предметную и выполнять координи рующую функцию в организации и проведении междисциплинарных исследований. Для этого в нее должно быть введено еще одно звено, придающее целостность и устойчивость всей конструкции.

Речь идет о том, что любой культурный ландшафт имеет своего «исследователя». В роли по следнего выступает сообщество людей, которое создает, осваивает, осмысливает культурный ланд шафт и «овеществляет» информацию о нем в разнообразных арте-, социо- и ментифактах. Именно в них репрезентируется «внутренняя» (исполнительская) точка зрения на КЛ, которая обязательно должна соотноситься с «внешней» (исследовательской). В противном случае выводы ученого будут Калуцков В.Н., Иванова А.А., Давыдова Ю.А., Фадеева Л.В., Родионов Е.А. Культурный ландшафт Русского Севе ра. – М., 1998;

Калуцков В.Н., Иванова А.А. Светлое Пинежье. – М., 2000.

грешить субъективностью и приблизительностью. С учетом сказанного предметная модель КЛ вы глядит несколько иначе, нежели объектная (рис. 1а).

Она очень удобна для проведения междисциплинарных исследований в силу своей пластич ности, поскольку позволяет по-разному расставлять акценты в зависимости от того, ученый какого профиля с ней работает. Сосредоточенность на одном из компонентов не исключает, а предпола гает учитывать его фоновые связи с другими, а это означает, что концепция культурного ланд шафта позволяет получать достаточно объективные результаты при изучении таких сложных фе номенов как культурная традиция.

Другое преимущество предложенной предметной модели КЛ состоит в том, что она дает воз можность описывать и изучать культурные традиции в конкретных и типологических пространст венных проекциях, например: культурный ландшафт отдельного северного селения и поморский культурный ландшафт. Это открывает новые перспективы для культурно-ландшафтного райони рования.

2. Географические песни в традиционном культурном ландшафте России:

из опыта междисциплинарного исследования Далее демонстрация возможностей исследования фольклорной культуры с позиций концепции культурного ландшафта будет представлена на примере географических песен – фольклорных тек стов с ярко выраженной реальной пространственной компонентой. Относясь к географически и этнографически сориентированному фольклору, эти песни всегда связаны с определенной террито рией (страной, краем, городом, деревней) и сообществами людей, в них проживающими. Именно поэтому с формальной точки зрения они обязательно содержат топонимы, катойконимы, этнонимы, этниконы2 или антропонимы, организованные в спев путем нанизывания по принципу простого со положения. В результате ими формируется парадигматический словесный ряд с ассоциативным по лем «Пространство».

Художественный мир географических песен не является условной поэтической фикцией: в нем в причудливой форме сочетаются реальное физическое пространство и его образное воспри ятие членами сообществ. Другими словами, географические песни – это тексты-описания, тек сты-оценки определенных культурных ландшафтов. Поскольку в формировании их семантики, морфологии и прагматики существенную роль играют географические факторы, текстологический анализ песен, помимо собственно фольклористических методик, должен включать и ряд геогра фических.

«Географическое прочтение» песни предваряет операция территориальной локализации со держащейся в ней топонимической информации. С этой целью топонимы (этниконы, этнонимы и т.п.) переносятся на картографическую основу (при этом на карте им присваивается номер, под которым они упоминаются в тексте). Тем самым топонимы «закрепляются» на местности и отно сительно друг друга, а песня получает ряд географических характеристик, необходимых для ее со держательной и формальной интерпретации.

Одна из главных географических характеристик – территориальный охват (или опеваемая территория). В соответствии с ней выделяются страновые, региональные, субрегиональные и ло кальные географические песни. Из них в базе данных нашего исследования (а она насчитывает бо лее 240 текстов) наиболее широко представлены субрегиональные (в пространственном отноше нии они соотносятся с верховьем/низовьем реки или c селенческим кустом). Этому обстоятельству в немалой степени способствовала исторически устойчивая организация жизни традиционной рус ской деревни. В территориальном плане семейно-родовые отношения обычно проявлялись в виде куста деревень, образованного родовым центром и разбросанными вокруг него починками и вы селками. Куст деревень, как правило, оформлялся административно в самостоятельную волость, и, что не менее важно для традиционного общества, выделялся в самостоятельный церковный при ход. Тем самым система «куст–волость–приход» формировала на местном уровне относительно самодостаточный крестьянский мир. Эта система особенно хорошо была развита на Русском Се вере, на территории Архангельской, Вологодской, Кировской областей, в Карелии, где в основном и записывались географические песни. Таким образом, возможный состав композиционных фраг Опыт анализа географических песен с междисциплинарных (географических, этнографических, фольклористиче ских) позиций с опорой на концепцию культурного ландшафта подробно представлен в монографии: Иванова А.А., Ка луцков В.Н. Географические песни в традиционном культурном ландшафте России. – М., 2006.

Под этниконом понимается название/самоназвание регионального или локального сообщества, в явном виде не имеющее этнического компонента, например: сибиряки, поморы, москвичи.

ментов каждой песни весьма ограничен и в значительной мере определяется географическим фак тором.

Внутри географической песни топонимы соорганизованы по принципу паратаксиса (простого нанизывания). Внешним пользователем, плохо знакомым с опеваемой территорией и ее историко культурными традициями (а таковым очень часто оказывается исследователь), их отношения вос принимаются как случайные и равноправные. Обычно тексты с подобной структурой нестабильны и склонны к внутренней перегруппировке. Между тем, сличение вариантов свидетельствует об обратном. Разгадка этого феномена становится возможной только при посредстве картографиче ского анализа. При перенесении на карту песенные топонимы, как правило, образуют определен ную пространственную конфигурацию, выстраиваясь в линию или кольцо. Соответственно, по ха рактеру пространственной организации топонимического материала выделяются линейные, кольцевые и бессистемные географические песни (последние, как правило, представляют собой сильно разрушенные варианты двух первых).

В линейных и кольцевых песнях топонимы располагаются не произвольно, но относительно определенного географического объекта-конфигуратора, в качестве которого выступают куль турные (дорога, селение, улица) и природные (река, озеро, море) объекты или их сочетание. Соот ветственно, выделяются подорожные, селенческие, уличные, поречные, поозерные и поморские песни.

Примером кольцевой структуры может служить песня «Уж вы, девушки, сидите», записанная в Пинежском районе Архангельской области:

Уж вы, девушки, сидите, люли-люли, Вы сидите, не дремлите, люли-люли, Молодежь скоро подкатит, люли-люли, Все хороша подойдет, люли-люли:

Все цыганы – да ваганы (1), люли-люли, Чухчемяна-то (2) – братаны, люли-люли, Едомёна-то (3) – горланы, люли-люли, Шардомёна (4) – кашники, люли-люли, Еркомёна (5) – водохлебы, люли-люли, Церкогора (6) – церепаны, люли-люли, Айногора (7) – шелгачи, люли-люли, А залесяна (8) – пустынцы, люли-люли, Ваймушона (9) ремховаты, люли-люли, Карпогора-те (10) богаты, люли-люли, Шотогора (11) чиковаты, люли-люли, Марьегора – те (12) лузаны, люли-люли, Покшона-то (13) – зубаны, люли-люли, Кротовца-то (14) – кроты, люли-люли, Земцовца (15) в стороны, люли-люли, Немнюжана (16) на горы, люли-люли, Киглохтяна-то (17) под горой, люли-люли, А залывяна (18) – заброда, люли-люли, Городите огороды, люли-люли:

Ваши кони пролетали, люли-люли, Наши озими съедали, люли-люли, Грибовцана-те1 (19) грибисты, люли-люли, Мурьевцана-то (20) волкисты, люли-люли, Трубкинцана (21) залуписты, люли-люли, Пестенци-то (22) ракисты, люли-люли, Горощана-то (23) крюкисты, люли-люли, Зуевчана-то (24) тюлисты, люли-люли, Зуевчана (25) воробьисты, люли-люли, Кеврольцы (26) – богомольцы, люли-люли:

Стали ужинать садиться, люли-люли, Грибово, Мурино, Трубкино, Пестенниково, Горка, Зуево-Тюлёво, Зуево – околки современной деревни Кеврола.

Волки – семейно-родовое прозвище проживающих в околке Мурино, Залупы – в околке Трубкино («Все попереж с челове ком говорили, все в залупу, в занозу» – Пин., д. Кеврола, Р.А.Черемная, 1911 г.р.), Раки – в околке Пестенниково, Крюки – семейно-родовое прозвище Подрезовых из околка Горка, Воробьи – Черемных из околка Зуево. В Зуево-Тюлево большин ство жителей носит фамилию Тюлевы.

Нету Бога помолиться, люли-люли, К огороде становились, люли-люли, Они Ленину молились, люли-люли1.

При ее картографировании (рис. 2) оказывается, что перечень деревень дается строго в соот ветствии с кольцевым маршрутом относительно р. Пинеги. Сначала поочередно в соответствии с реальным положением на местности называются все деревни, расположенные на левом берегу ре ки вверх по течению, начиная от Кевролы. В районе Кушкопалы песня «перебирается» на правый берег и «спускается» вниз по реке до деревни Марьина, где Пинега сливается с рекой Покшеньга.

Далее маршрут песни очерчивает круг по обоим берегам Покшеньги и возвращается к исходной точке (Кевроле).

Рис. 2. Картосхема географической песни «Уж вы, девушки, сидите»

В итоге в песне выделяется пространственный центр, с позиции которого перечисляются и оцениваются деревни и их жители: он размещен в месте замыкания кольцевой структуры. Топо нимы, разведенные в тексте и стоящие соответственно в начале и в конце, на карте оказываются соединенными. Таким образом, пространственная структура песни, придающая ей связность и це лостность, не проявленная на уровне текста, обнажается при обращении к ее географическому контексту. На эту роль воображаемой навигационной карты при исполнении географических пе сен указывают и сами информанты: «Там до Марьиной опоем, на эту сторону [реки переходим. – Сост.]. До Кевролы тут. Сочинили женщины. По ходу тут деревни все пропеты» (Пин., д. Кеврола, М.К.Залывская, 1928 г.р.).

В географических песнях с линейным топонимическим рядом в качестве объекта-конфигуратора обычно выступают река, дорога или улица: «Всю деревню с начала до конца опоют» (Пин., д. Веегора, И.И.Рюмина, 1915 г.р.);

«Кажный дом по порядку» (Пин., д. Большое Кротово, А.С.Яковлева, 1921 г.р.)»;

«Был у нас в коммуне счетовод, дак он весь район, как поедет, весь – с верхоты да всех:

кто какой» (Пин., д. Кобелево, А.Д.Богданова, 1915 г.р.);

«Это один все складывал. Суворов Николай Александрович его звали, жил в Федоровском. И он пел про весь наш сельсовет, про все деревни, что по реке были. Все эти деревни стоят прямо по реке до Погорелки. А Новоселиха уже в сторонке, он про неё не пел» (Вох., с. Спас, Ф.А.Борушкова, 49 лет);

«Про каждую деревню ведь есть. Раньше плы вешь на лесу, на пароме: мимо какой деревни плывешь, про ту деревню песню» (Пин., д. Шардомень, В.С.Чемакин, 1903 г.р.). Причем в поречных песнях деревни, как правило, перечисляются по течению реки, т.е. от верховий к низовьям: «Сверху и до низу» (Пин., д. Шотова гора, Т.И.Зубова, 1929 г.р.), «На Зап. в 2002 г. А.А.Ивановой в д. Немнюга Пинежского р-на Архангельской обл. от Усыниной Анастасии Василь евны, 1935 г.р., мест.

дваццать километров песня сверьху идет» (г. Великий Устюг, Ф.Н.Шильцева, 1928 г.р.). При других ориентирах (дорога, улица) вектор направленности маршрута не имеет существенного значения. Вос требованными остаются принципы полноты и последовательности: «Всю деревню с начала до конца опоют» (Пин., д. Веегора, И.И.Рюмина, 1915 г.р.), «Вот так всех по порядку» (Пин., д. Шотогорка, А.И. Подшивалова, 1935 г.р.). Выбор точки отсчета географического спева зависит от лирического ге роя песни или конкретного певца (что не одно и то же). В ряде песен она маркирована на уровне тек ста: «От Варнавина в Урень сорок восемь деревень» (Вар.), «Мы от Суркова начнем» (г. Архангельск), «Прости, Тверь» (г. Тверь), «Прощай, Лальский наш посад» (Луз.).

Еще одна географическая характеристика песен, выявляемая при их картографическом анализе, – географическая однородность/неоднородность. В неоднородных географических песнях пред ставлены топонимы, соответствующие разным типам мест/селений, что в итоге приводит к переор ганизации, искривлению песенного пространства. Обычными следствиями этого процесса являются его уплотнение (замена одного топонима на гроздь микротопонимов) и перевод географического спева с мелкого масштаба на крупный, например, с деревенского на окольчанский. Примером по добной песни может служить приведенная выше пинежская припевка «Уж вы, девушки, сидите».

Поскольку каждый масштаб имеет свой спектр историко-культурных и этнографических «смыслов, значений, функций»1, «переключение» перечислительного катойконимического ряда с деревенского масштаба на окольчанский (№№ 19–25) неизбежно приводит к изменению характера сообщаемой информации.

На Русском Севере околок представляет собой не только часть деревни, но и самостоятельное в правовом, хозяйственном, общественном и прочих отношениях образование. У пинежан с ним, в первую очередь, связываются представления о семейно-родовых гнездах. Это обусловлено типом освоения территории путем семейного самозахвата земель: «Это когда живет население в одной группировке. Вот здесь живет какая-то определенная группа, тут, там. Какие-то хозяева. И, допустим, взять меня. Вот у меня здесь дом, тут дом, тут дом. Тут мои сыновья живут» (Пин., д. Городецк, Б.И.Колчин, 1935 г.р.);

«На Залывье Кривополеновы – Узлы, а у нас Кривополеновы – Голованы. В Зуеве Черемные Воробьи были. На Горке дак там Подрезовы – Крюки – были. Раньше все по прозвищам были» (Пин., д. Кеврола, С.И.Фефелова, 1925 г.р.). Именно поэтому окольчан ский масштаб актуализирует в песне характеристику селения по прозвищу населяющего его рода:

пестенцана (околок Пестенниково), ракисты (от родового прозвища Раки), горощана (околок Горка), крюкисты (от родового прозвища Крюки), зуевчана (околок Зуево-Тюлево) тюлисты (от родовой фамилии Тюлевы), зуевчана (околок Зуево), воробьисты (от родового прозвища Воробьи) и т.д.

Деревенский масштаб вызывает у информантов другой круг ассоциаций и соответственно по рождает иные типы характеристик жителей: по особенностям вписывания деревни в природный ландшафт (залесяна – пустынцы, земцовца в стороны, немнюжана на горы, киглохтяна под го рой);

по роду ремесла, прославившего деревню в пределах селенческого куста (церкогора – цере паны);

по пристрастиям жителей в еде (шардомёна – кашники) и одежде (марьегора – лузаны, ваймушона ремховаты);

по их антропологическим особенностям (кушкопала – чернолобы);

свой ствам характера (едомёна – горланы, шотогора чиковаты, мурьевцана задиристы) и социальному положению (карпогора богаты).

Посредством эффектов полимасштабности и «уплотнения» в художественном мире географи ческой песни формируется пространственный центр, с позиции или относительно которого харак теризуется опеваемая территория. Переорганизация пространства путем выделения центра актуа лизирует в пространственной структуре песни другую часть оппозиции – периферию. Соответст венно по показателю соотношение центра и периферии выделяются центрированные и нецен трированные песни.

Поскольку в традиционных культурах в семиотическом плане отношение центра и периферии предстает в виде семантических оппозиций свое/чужое, хорошее/плохое, модель описания куль турного ландшафта с позиции местного сообщества оказывается не свободной в выборе характе ристик. Своя территория как центральный локус обыкновенно оценивается позитивно (реже – нейтрально: «Ведь про себя худо петь не будешь» – Пин., д. Кушкопала, И.А.Лобанова, 1919 г.р.), а чужая (особенно по мере удаления от центра) – негативно, ср.:

Не отдай меня, батюшка, Ни на Лейму, ни на Цаженьгу, Ни на Задню Дуброву, ни в Жары, Каганский Л.В. Мир культурного ландшафта // Наука о культуре: итоги и перспективы. Вып. 3. – М., 1995. – С. 36.

Да ты отдай меня, батюшка, На веселое Конёво на большо.

На Конёве гуляньицо, На лугах щеголяньицо, Еще Култа деревня грязна, А по Марининой не шел бы никогда … Основными индикаторами семантически выраженного пространственного центра могут быть следующие показатели:

1) местоположение топонима (катойконима, этникона, антропонима) в тексте (смысловой, композиционный и интонационный акценты обычно приходятся на начало и конец);

2) неоднократное употребление топонима (катойконима, этникона, антропонима) в тексте;

3) степень полноты и развернутости характеристик топонима (катойконима, этникона, ан тропонима);

4) положительная семантика топонима (катойконима, этникона, антропонима);

5) масштабирование места.

В ряде случаев дополнительным индикатором пространственного центра песни выступает ме сто ее записи (особенно если этот показатель соотносится с другими).

По типу субъекта (лирического героя, совершающего «песенное путешествие») выделяются песни, излагающие информацию с внутриландшафтной позиции (такие песни можно рассматри вать как важную часть описываемого культурного ландшафта) и с внеландшафтной позиции.

Внутриландшафтные песни представляют собой личностные, субъективированные тексты. По скольку в них в качестве лирического героя выступает один из членов местного сообщества, со общаемая им этнокультурная информация отличается точностью, развернутостью и ориентиро ванностью на запросы своего этносообщества (см. пинежскую припевку). Группа внеландшафт ных песен создается внешними наблюдателями – проезжими людьми (плотогонами, нищими, куп цами и т.п.), слабо знакомыми с этнокультурным своеобразием местных сообществ и культурных ландшафтов. Не случайно их внимание оказывается сфокусированным на визуальных особенно стях культурных ландшафтов – примечательном местоположении селения, приметных архитек турных объектах (храмах, домах), специфике рельефа, горных породах, растительности и т.д.


Примером внеландшафтной песни может служить текст из сборника А.И.Соболевского, опеваю щий около 30 поволжских селений, начиная от Астрахани до Балахны, что составляет около км (!) вверх по течению Волги (рис. 3):

Как у нашего хозяина у Логанова, У прикащика было у Строганова, Кашевар кашу варит, Водоливы воды льют, А журавлики летят, Промеж себя говорят:

– Прикажи, сударь, хозяин, Прикажи нам, господин, Попить, погулять, Про все города сказать, Про все низовые, Про все верховые!

Ох, зачать ли, начать Со синя моря, с косы, Славной Астрахани (1)!

Чисто-щепетно пройти – в мати Астрахани (1);

В бурлаки подрядиться – во Горянскиим ряду (2);

На завознях покататься – по Кугуму (3) по реке;

С духовенством поводиться – на Богданском острову (4);

А тут рыбная ловля есть Ишитина коса (5), Сентилейская гряда (6).

А паршивые тулупы в Енотаевской крепости (7);

А с соминкой пирожки есть в Черном яру (8).

А как Черный яр (8) он строеньем взял – Иванова А.А., Мороз А.Б., Слепцова И.С. «Географические песни» в локальном песенном репертуаре // Актуаль ные проблемы полевой фольклористики. Вып. 2. – М., 2003. – С. 141–142.

Одна изба на боку, другая без верху.

Несоленые калачики царицынские (9);

А вот сладенький медок – есть Дубовка городок (10).

А витушкою калачики камышкинские (11);

Пристанью славен есть Саратов городок (12), А тут парусам побега.

По канатам полетай в Сороких островах (13);

Чиста, гладенька бечевочка в Зелеевичах горах (14);

Вольск (15) – город на горе – по три девки на дворе.

Хлыновск (16) – город в яме – по три девки в бане.

А вот матушка Самара (17) – ради туто мы привала;

Новодевичье село (18) с ума, братцы, нас свело;

Пошаницею богатый Симбирск (19) городок, Котами, башмаками – Казань городок (20), А хорошие расшивушки работинские (21), А богаты мужики – воры Кадинские (22), Покажи себя в окошке – Голошубинские (23);

Удавят тебя на лыке да Безводинские (24)!

А вот сдобный пирожок – это Нижний городок (25);

А вот Козино село (26) – погулять нам весело:

По три денежки удой, сам и козоньку подой.

А вот городок Балахня (27) стоит полы распахня1.

Соболевский А.И. Великорусские народные песни. Т. VII. – СПб., 1902. – № 423.

Рис. 3. Картосхема географической песни «Как у нашего хозяина у Логанова»

Нет сомнения, что сочинителями песни были волжские бурлаки. Отсюда проистекает хоро шее знание реки и «отречное» восприятие приволжского пространства. Не случайно в тексте пре обладают речные географические термины и топосы (остров, коса, гряда, гора).

Явный пространственно-семантический центр песни – славная Астрахань, мати Астрахань, устьевой ключ всей Волги. Благодаря эффекту полимасштабности описание города представлено в виде развернутой микрогеографии: Горянский ряд, где осуществлялся набор бурлаков, Кутум-река (в тексте неточно записано Кучум), протекающая в центре города, Богдановский остров, астрахан ские рыбные места (Ишитина коса, Сентилейская гряда).

От Астрахани лирический герой (а им является коллективный образ волжских бурлаков, что явствует из первой строки – «Как у нашего хозяина у Логанова») поднимается вверх по Волге, ми нуя большие и малые города, примечательные природные места.

Второй (неявный) пространственно-семантический центр песни проявляется только в результа те ее картографирования: до Нижнего Новгорода песенный «шаг» от одного селения до другого со ставляет десятки и даже сотни километров, а в окрестностях Нижнего Новгорода – не превышает де сяти–двадцати километров.

Характеристика верховых по отношению к Астрахани селений дается, как правило, с внешней позиции. Поэтому особенностью данной песни, страновой по территориальному охвату, нужно признать ярко выраженную асоциальность. Одни селения характеризуются бурлаками гастроно мически («А с соминкой пирожки есть в Черном яру … / Несоленые калачики царицынские … / А витушкою калачики камышкинские … / А вот сдобный пирожок – это Нижний горо док»), другие – как места отдыха и развлечений («А вот матушка Самара – ради туто мы прива ла;

/ Новодевичье село с ума, братцы, нас свело … / А вот Козино село – погулять нам весело: / По три денежки удой, сам и козоньку подой»).

Приведенная песня дает основание в качестве дополнительного показателя использовать про фессиональный и социальный статусы лирического героя. В соответствии с ними выделятся гео графические песни крестьянские, рабочие, рекрутские, других социально-профессиональных групп. Для каждой из них характерно свое видение культурных ландшафтов.

В заключение отметим, что анализ географических песен с междисциплинарных позиций по зволил не только более объективно оценить этот тип фольклорных текстов с точки зрения семан тики и морфологии, но и наглядным образом продемонстрировал роль невербальных факторов в фольклорном текстообразовании. В рамках подобных исследований географический и фольклори стический аспекты взаимно «поддерживают» друг друга: тем самым потенциальные возможности каждого научного направления заметно расширяются.

Условные сокращения Вар. – Варнавинский район Нижегородской области Вох. – Вохомский район Архангельской области Луз. – Лузский район Архангельской области Пин. – Пинежский район Архангельской области УДК 398;

908(470+571) ББК 82.3(2Рос=Рус);

71.04;

71.05;

71.4(2) Сергей Неклюдов ФОЛЬКЛОРНЫЕ ТРАДИЦИИ СОВРЕМЕННОГО ГОРОДА Аннотация: В докладе ставится вопрос об актуальности изучения современного городского фольклора учёными-фольклористами. Рассмотрены предпосылки зарождения и развития городского фольклора, его специфические особенности и принципиальное отличие от предшествующей фольклорной традиции. Про слеживается развитие основных жанров современного городского фольклора – частушки, городского роман са, песни, куплета, – в структуре которых выделяются черты «архаической» и «классической» фольклорной традиции. В исследовании автор опирается на работы отечественных учёных, посвящённые культуре рус ского города и анализирует опыт изучения современной городской культуры.

Ключевые слова: анекдот, архаические традиции, городская культура, городской романс, городской фольклор, книжность, культура, куплет, мифология, письменность, песня, постфольклор, ритуально мифологический контекст, словесность, современный фольклор, фольклор, этнография, язычество.

Как известно, изобретение человеком письменности разделило культуры мира на два типа:

«письменные» и «бесписьменные» [Чистов, 1975, с. 28–29], причем бесписьменная культурная зо на в ходе истории постепенно сужалась, отступая на периферию великих мировых цивилизаций или сохраняясь в естественных геоэтнических заповедниках, в относительной изоляции от модер низирующих влияний. Бесписьменные культуры аборигенов Австралии, Океании, Африки, Аме рики, некоторых народов северной и юго-восточной Азии дожили практически до нашего време ни, став объектом разнообразных этнографических исследований. Их фольклор, который может быть назван «архаическим» («синкретическим», согласно терминологии Ю.Кристевой), существу ет в условиях родо-племенной социальной организации, а его основой является древнейшая мифо логия и религиозная система «шаманского» (или «дошаманского») типа.

Кроме того, бесписьменная традиция продолжала (и продолжает поныне) существовать внут ри «письменных» культур, устойчиво занимая в них определенные области социального простран ства. Это фольклор негородского населения Западной и Восточной Европы, Северной Африки, большей части Восточной, Центральной и Южной Азии;

назовем его «классическим» (или «пост синкретическим» по Ю.Кристевой). Он соседствует с книжной словесностью и находится под ее непосредственным воздействием, поскольку авторитетность и вес у письменного слова здесь обычно неизмеримо выше, чем у устного – и в религиозно-магическом, и в социальном плане. По добные традиции развиваются в условиях распада родовых и формирования семейных отношений, сложения раннегосударственных объединений (что было решающим фактором для создания «классических» форм эпоса). Возникают более сложные формы религиозной жизни, в ранее «язы ческие» регионы приходят «мировые религии», а вместе с ними – новые мифологические системы;

появляются исторические (точнее, квазиисторические) представления, происходит частичная де ритуализация и десакрализация древнейшего сюжетного фонда.

Важное приобретение «классических» традиций – установка на вымысел. С этим связано раз витие жанра сказки, в которой завершается отрыв мифологической картины мира от актуальных верований, а в пространственно-временную локализацию событий вносится намеренная неопреде ленность («Давным-давно», «В некотором царстве, в некотором государстве» и т.д.). В то же вре мя достоверность эпического повествования (и «архаического», и «классического») обычно не подвергается сомнению, однако его события проецируются на неопределенно далекую эпоху: в архаике – на мифологическую, в фольклорной «классике», на фоне примитивной государственно сти, – на квазиисторическую.

Жанровая система в архаических традициях имеет ритуально-мифологическую обусловлен ность. В наибольшей степени это относится к религиозно-магическим и обрядовым текстам: опре деляющие их признаки лежат не в области поэтики фольклора, а в ритуально-мифологическом контексте его бытования, в обрядовых корнях устной поэзии – как «магической», так и «лириче ской». Впрочем, связь песенных традиций с магическими играми и ритуалами характерна не толь Неклюдов Сергей Юрьевич – профессор Российского государственного гуманитарного университета, доктор филологических наук.

ко для архаики: даже оторвавшись от обрядовой стихии, народная песня сохраняет с ней (как и с народной игрой) живую связь. Вообще же в «классических» традициях вербальный фольклор по степенно эмансипируется от обрядово-мифологического контекста и начинает развиваться уже по законам устной словесности, что, в конечном счете, приводит к формированию жанрового про странства вербального фольклора.


Надо также упомянуть несомненную (хотя и несколько преувеличенную наукой XIX века) способность устной традиции (и «архаической», и «классической») к сохранению неких древних смыслов и образов (мифологических, исторических);

это связано с устойчивостью социальных структур и идеологических традиций тех сообществ, которые являются основными хранителями фольклора. Наконец, особого рода художественное совершенство тексты традиционной устной словесности обретают в результате своего долговременного, иногда – многовекового развития и обусловленной им весьма длительной стилистической шлифовки.

До недавнего времени объектом изучения российской науки были почти исключительно об разцы «классического» фольклора, записанные у сельского населения, и некоторые архаические традиции. Именно этот материал признавался предметом, достойным и любования, и исследова ния, а обращенность фольклора к старине вольно или невольно проецировалась на шкалу научных приоритетов («чем древнее – тем ценнее»), порождая свои научные задачи и аналитические прие мы. Среди подобных задач – поиск «исходного», а, следовательно, наиболее «истинного» вариан та, что предполагает отношение к его историческим изменениям как к последующей «порче». Со ответственно, цели исследования сводились к реконструкции «первоначального» состояния тра диции путем ее освобождения от искажающих наслоений.

Мысль об умирании традиционного фольклора естественно вытекала из такого подхода;

со жаления о его угасании – один из лейтмотивов отечественной фольклористики. При этом зачастую они были отнюдь не беспочвенными: буквально на глазах собирателей исчезали целые исполни тельские школы, устные жанры и традиции. Подобное исчезновение сопровождалось (и даже пря мо стимулировалось) появлением в фольклорном репертуаре текстов, ранее для него совершенно не характерных. Новации, рожденные меняющейся реальностью и деформирующие старые тради ции, были связаны исключительно с городской культурой, а для фольклориста XIX века звучали как раздражающий диссонанс. Они не содержали никакого идущего из глубины времен мифоло гического или исторического смысла, поиском которого привыкла заниматься наука, они не обла дали изяществом сказки или старинной народной песни, достигнутым художественной обработ кой в процессе многовекового бытования, но, напротив, выглядели грубыми, стилистически не ряшливыми, как бы сделанными наспех.

Среди фольклорных новообразований первой – еще в конце XIX века – обратила на себя вни мание частушка (принадлежавшая, впрочем, как деревенской, так и городской традиции). В уче ной среде впечатление от нее было чрезвычайно сильным, причем голоса разделились на «обличи телей» и «адвокатов», по-разному объясняющих природу и генезис жанра: городская «порча», проникшая в деревню, или, напротив, новый вид деревенской поэзии, трансформировавшийся в городских условиях. Впрочем, фольклорный характер частушки отрицать не мог никто [Зеленин, 1994, с. 28–29;

Стратен, 1927, с. 144–148].

Сходным образом обстояло дело с городским романсом, который все чаще обнаруживался в репертуаре деревенских исполнителей (и особенно исполнительниц). Скажем, к концу 20-х годов в богатой песнями деревне Погромна Тульской губернии (информанты – 56,5% населения), сохра няющей некоторые патриархальные черты, но без культурной изоляции от города, романсы (в де сятках записей!) составляли около половины всех зафиксированных текстов [Куприянова, 1932, с. 32–33]. К концу XX века их количество в народном репертуаре (в Тамбовской области, напри мер) уже достигало 90 % [Гудошников, 1991, с. 59], практически вытеснив традиционную народ ную лирику [ср.: Кофман, 1986, с. 222–223]. Не расценивать романс как часть фольклорной тради ции оказывалось возможным, прежде всего, из-за вкусового отношения к нему со стороны ревни телей «чистого» народного искусства («пошлость», принадлежность к «фабрично-лакейской» сре де). Тому же способствовало явное наличие авторского начала у истоков каждого конкретного произведения и активное участие в его распространении книжных форм («песенники»), противо речащее понятиям о «фольклорности» текста. Но, в конце концов, и романс пришлось признать фольклорной формой, хотя и «извращенной», своего рода фольклорной «декадентщиной».

Исследовательской субъективности в подобных оценках проявилось больше, чем трезвого ана лиза;

редкое исключение – прозорливая статья Д.К.Зеленина, увидевшего и в частушке, и в романсе продуктивные, актуальные жанры, детище переходной поры, зачатки новой народной поэзии. Он, в частности, отметил отзывчивость частушки (в том числе юмористическую) на новые явления жизни, роль в ее развитии книжных образцов и авторского начала [Зеленин, 1994, с. 28–37]. Кстати, особен ная популярность частушки в 1920-е годы, вероятно, связана именно с востребованными в эту эпоху возможностями оперативного реагирования на обстоятельства стремительно меняющейся действи тельности. В этом смысле она аналогична сатирическому куплету, широчайшее распространение ко торого на различных театрально-эстрадных подмостках России относится к 1910-м годам. Впрочем, за этим стоит нечто большее, чем просто типологическое сходство – современный фольклор вообще активно взаимодействует с эстрадой. Показательно, в частности, что на сцене театра миниатюр того же периода рядом с куплетами исполняются и частушки – как настоящие фольклорные, так и пере работанные «на злобу дня» [Тихвинская, 1995, с. 331–332;

Уварова, 1983, с. 24–28, 104, 117].

Отмеченные выше признаки частушки и романса характерны для всего фольклора нового ти па (или «постфольклора»), место рождения которого – не деревня, а город. Именно в процессе об суждения «фольклорности» частушки и романса гуманитарная наука, наконец, стала поворачи ваться лицом к устным традициям современного ей города. Речь идет о большом фрагменте куль туры, ранее не замечаемом либо в силу своей этической и политической табуированности, либо, напротив, в силу своей обыденности.

Известно, что в русских городах народная культура (включая устную словесность) еще в XIX веке сохраняла верность сельским традициям. Даже при ее усиливающемся расслоении деревен ский по своему происхождению фольклор продолжал бытовать в «слободах» и «посадах» – квар талах, расположенных на окраине города или за его чертой и населенных торговцами, ремеслен никами, рабочими, не утрачивающими связи с землей [Анохина, Шмелева, 1977, с. 268]. Более то го, даже внутри современного мегаполиса деревенский фольклор еще встречался до сравнительно недавнего времени в сельских по своему происхождению анклавах [Белоусов, 1987, с. 6–9].

Культурный симбиоз города и деревни имел и противоположный результат. Облик русского «сельского» фольклора Нового времени сложился в тесном взаимодействии с городской жизнью, с идущей из города книжностью. Так, нельзя представить себе лишенными отражения городских реалий и обычаев, вообще – без урбанистической тематики сказку, эпос (былину, историческую песню) и другие фольклорные жанры;

нельзя убрать «книжное влияние» из духовного стиха, ле генды и той же сказки [Гудошников, 1990, с. 16]. После сравнительно-филологических исследова ний второй половины прошлого века (в частности, А.Н.Пыпина и А.Н.Веселовского) стало оче видно, что циркуляция литературного материала между устной и письменной традициями есть для «классического» фольклора процесс постоянный и естественный [Костюхин, 1994, с. 5–7].

В старой России культурное влияние города осуществлялось, прежде всего, через приходив шего в деревню бродячего торговца мелочным товаром (офеню, коробейника). Он был распро странителем и дешевых иллюстрированных книг для народа (песенников, приключенческой лите ратуры и т.д.), в свою очередь являющихся источниками их устных переложений – от лубочных повестей о Еруслане и Бове до «Графа Монте-Кристо» Дюма и «Принца и нищего» Марка Твена [Азадовский, 1932, с. 8, 20–21]. Именно «лубочная литература», по-видимому, первая в России форма «массовой культуры», привносила в фольклор (в том числе в городской фольклор) сюжеты рыцарских романов, исторических и приключенческих повестей [Корепова, 1999], а также пере сказы житийной литературы, анекдоты, песни и т.д. Следует добавить, что большую роль в про цессах подобной литературно-фольклорной трансмиссии играла и давняя традиция рукописных альбомов, впоследствии породившая такие синтетические субкультурные формы, как тюремные, солдатские, школьные, девичьи и другие альбомы, прямо включающие тексты устного происхож дения или воспроизводящие стилистические и сюжетные трафареты городского фольклора.

Внимательный анализ позволяет обнаружить даже в таком, казалось бы, чисто устном жанре, как былина, большое количество «книжно-зависимых» текстов, причем речь идет и о зависимости от публикаций русского эпоса, современных сказителю или сравнительно недавних (даже науч ных) [Новиков, 2001]. Но, естественно, взаимодействие деревенского и городского фольклора не сводится к связям устной и письменной традиций;

этими связями в полной мере не определяется даже специфика бытования в деревне городского романса (тексты которого часто прямо опирают ся на рукописные или печатные песенники).

В городе формируются и традиции собственно урбанистической культуры, традиции полно стью оторванного от земли населения (этот процесс особенно ускоряется со второй половины XIX века). Ослабляется зависимость человека от природных условий (прежде всего – от смены сезо нов), что приводит к забвению календарно-обрядового фольклора. Соответственно, смещаются сроки проведения общественных и семейных торжеств (показательна в этом смысле история ново годнего праздника в России [Душечкина, 2002]), происходит их десемантизация и деритуализация, переход в фазу «церемониальную» (П.Г.Богатырев) – в качестве примера можно привести масле ницу и пасху в современном городе [Анохина, Шмелева, 1977, с. 271;

Белоусов, 1987, с. 10–12].

Трансформируются (в основном, сильно упрощаясь) традиционные переходные обряды: родиль ный, свадебный, похоронный.

Происходит концептуализация и мифологизация городского пространства – соответствующие механизмы архаического происхождения, веками существовавшие в сельских традициях, для по добных целей оказываются пригодными далеко не в полной мере. Это относится, в частности, к осмыслению города в его «вертикальном измерении», к его высотам и подземельям, чердакам и подвалам;

связанные с ними мотивы широко представлены в городском фольклоре. В городском пространстве отчетливо проявляется противопоставление центра и периферии (окраины), старой и новых частей города;

одним из важнейших инструментов его освоения является неофициальная городская микротопонимика с ее символикой, окказиональной семантикой, культурными и исто рическими ассоциациями.

Изменившиеся ритмы обыденной жизни, праздничные циклы и развлечения обретают новые, адекватные им знаково-символические выражения. К таким развлечениям относится, например, комнатное ансамблевое исполнение песен и романсов, которое можно было слушать и с улицы, у открытых окон;

впоследствии подобным же образом «заводя граммофон, выставляли трубу на улицу – ”чтоб вся улица слушала”» [Анохина, Шмелева, 1977, с. 278–279, 282–294]. Любопытно, что в модифицированной форме данный обычай сохранился в России до нашего времени: веселя щаяся в комнате молодежь выставляет динамик электрофона или магнитофона на подоконник от крытого окна.

Этот пример показателен в двух отношениях: во-первых, он удачно демонстрирует смену «ак тивно-коллективной» формы на «пассивно-коллективную» (по П.Г.Богатыреву), а во-вторых, по казывает, как при этом меняется и способ культурной коммуникации – c «естественной» на «тех ническую» [Чистов, 1975]. Следует напомнить, что при переходе от фольклорной архаики к «клас сике» главную роль, по-видимому, также играет коммуникативный аспект (изобретение письмен ности);

решающее значение имеет он и при возникновении постфольклора, которое, в первую оче редь, следует увязывать с появлением принципиально новых (по сравнению с письменностью) информационно-коммуникационных технологий: запись, хранение, трансляция звука и изображе ния.

Питательной средой для городского фольклора были и массовые ярмарочные зрелища: кло унада, арлекинада, пантомима, спектакли «балаганного» театра. В начале 1880-х балаганы народ ных гуляний вытесняются европейскими опереттами и фарсами;

однако к XX веку и они приходят в упадок.

Прямым продолжением подобных зрелищ становится кинематограф, опять-таки переводящий их в «технический» канал культурной коммуникации. На рубеже столетий именно кинематограф разрабатывает популярные сценические формы (комедийные, авантюрные, мелодраматические), продуцируя, в том числе, упрощенные сюжетные варианты литературной классики, весьма при годные для последующей фольклоризации и в этом смысле аналогичные лубочным редакциям «высокой» словесности [Зоркая, 1976, с. 93–138, 183–188, 230–246;

Зоркая, 1994, с. 36–56]. Кстати, данный механизм (переход в фольклор литературных произведений, ранее адаптированных луб ком, кинематографом и т.п.) сохраняет известную актуальность до нашего времени: скажем, фигу ра Наташи Ростовой из анекдотов о поручике Ржевском восходит не непосредственно к роману Толстого, а к фильму С.Бондарчука «Война и мир».

Особенное распространение на рубеже веков получает ресторанная и садово-парковая эстра да, тексты которой попадают в песенные традиции города и которая, в свою очередь, отнюдь не избегает адаптированных фольклорных произведений. Так, еще с прошлого века в Москве и Пе тербурге проводятся летние эстрадные сезоны, на которых, наряду с цыганскими романсами, по пулярными куплетами и т.п., можно слышать игру на народных инструментах (балалайках, гармо никах, гуслях), хоровую и сольную народную песню (вспомним хотя бы «народные концерты»

Д.А.Агренева-Славянского [Агренева-Славянская, 1896]). Все это происходит в местах общест венных (ярмарки, манежи, народные дома) и частных – прежде всего, в ресторанах. Естественно, русская городская эстрада данного периода находится в полной зависимости от той аудитории, на которую она ориентируется. Поэтому диапазон эстрадных форм – от «салонных» до наиболее «демократических» – чрезвычайно широк, различается как характер «сценических подмостков», так и тип исполнителей, не говоря уж об их репертуаре [Нестьев, 1970, с. 11–12;

Тихвинская, 1995, с. 195–204].

Вообще, садово-парковая эстрада, имеющая по необходимости сезонный характер, в России получает распространение еще в 80-е годы прошлого века, а с 1900-х годов зимой она перемеща ется на подмостки кинотеатров, входя составной частью в комплекс развлекательных кинодивер тисментов. Количество появившихся в начале века ресторанов с концертной программой («кафе шантанов») тоже быстро растет. Поначалу они испытывают сильное влияние французских и не мецких кабаре, однако, в отличие от парижских ресторанов, кафе-шантаны Москвы и Петербурга включают лишь репертуар «низовой» эстрады, отторгаемый просвещенной публикой [Уварова, 1983, с. 6–7] и особенно активно фольклоризуемый. Впрочем, следует повторить: городская эстра да, и изначально не единообразная, всегда оставалась зависимой от различного социально культурного облика той аудитории, на которую она ориентировалась. К 1907 г. таких эстрадных подмостков насчитывается по России до полусотни, а через пять лет количество их почти удваива ется [Нестьев, 1970, с. 6–7, 12].

Еще в 80–90-е годы XIX века в программу ресторанной эстрады приходит цыганская песня, что впоследствии накладывает свой отпечаток и на репертуар кафе-шантанов. Увлечение цыган ским пением возрастает в начале столетия, особенно – в период между двумя войнами (1904– 1914 гг.);

по своей популярности такие певицы, как Варя Панина, Анастасия Вяльцева, Надежда Плевицкая, не знают себе равных. Огромную роль в их популяризации играют небывалые дотоле возможности тиражирования авторского исполнения через посредство граммофонных записей, количество которых в это время также стремительно растет [Нестьев, 1970, с. 8–9].

С появлением граммофонных записей интенсифицируется (и расширяется географически) воздействие ресторанной эстрады на фольклор. Стилистика и топика цыганского романса, как и вообще «кафе-шантанной» лирики, чрезвычайно сильно влияет на эволюцию городской песни, на ее тематический облик и эстетическую систему, снабжая новыми реалиями, мотивами и фабуль ными моделями, не утратившими свою актуальность до нашего времени.

Наконец, в столице – не только в центре, но и на ее окраинах – на месте народных балаганов (и сменивших их подмостков европейской эстрады) в огромном количестве возникают театры ми ниатюр, так называемые «театры улиц», анонимные, без объявлений, с маленькими любительски ми и полулюбительскими труппами. С 1912 года они распространяются по всей стране, а во время Первой мировой войны начинается настоящая театромания. Многие куплеты из репертуара по добных театров – самого пестрого состава – затем печатаются в «Песенниках» [Тихвинская, 1995, с. 195–204, 180, 182]. Эти куплеты также пополняют репертуар фольклорной уличной песни;

про дуктивной для нее оказывается и сама куплетная форма, хорошо освоенная городским фольклором (вспомним, например, такую песенную «классику», как «Цыпленок жареный», «Шарабан», «Гоп со-смыком», «Плыви, плыви ты, моя лодка блатовая…»).

Как уже было сказано, городской фольклор решительным образом отличается от стадиально и исторически предшествующих ему устных традиций патриархального сельского крестьянства (и тем более – архаических обществ). Прежде всего, он идеологически маргинален, поскольку основ ные идеологические потребности горожан удовлетворяются другими способами, к устным тради циям прямого отношения не имеющими (массовой литературой, кино и другими зрелищами, про дукцией средств массовой информации). Кроме того, городской фольклор – опять-таки в отличие от фольклора крестьянского – фрагментирован в соответствии с социальным, профессиональным, клановым, даже возрастным расслоением общества, с его распадом на слабо связанные между со бой ячейки, не имеющие общей мировоззренческой основы.

В этом плане можно отметить два противоположно направленных процесса [ср.: Елистратов, 1994, с. 599 и сл.]. Первый – формирование «закрытых» традиций, что связано с повышенной по требностью в идентификации и самоидентификации членов сообществ, стремящихся к культурной изоляции;

это приводит к возникновению «эзотерических» культурных кодов и текстов, бытую щих внутри подобных сообществ. Естественно, сами по себе эти процессы являются достаточно давними. Характерным примером является жаргон уже упоминавшихся бродячих торговцев – офеней, от обозначения которых, кстати, произошло и название воровского арго XX в. (блатная феня, ботать по фене), что, возможно, свидетельствует и об определенной культурной преемст венности.

Субкультурные сообщества такого рода бывают постоянными или временными. К первым отно сятся уголовные кланы, некоторые конфессиональные группы, любительские и профессиональные объединения – футбольные болельщики, туристы, автостопщики, парашютисты, пожарные, програм мисты и многие другие. Впрочем, легко заметить, что, по крайней мере, часть объединений «по инте ресам», имеющих преимущественно или исключительно молодежный характер, скорее следует при числить ко второму типу – временным образованиям. К ним, помимо множества неформальных моло дежных групп, относятся также субкультуры армии (солдаты срочной службы), тюрьмы (что не равно уголовной субкультуре), больницы и т.п.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 



Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.