авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

НИЖЕГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ

УНИВЕРСИТЕТ

ИМ. Н.И. ЛОБАЧЕВСКОГО

ЛАБОРАТОРИЯ

ЛИТЕРАТУРНОГО КРАЕВЕДЕНИЯ

НИЖЕГОРОДСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ ОБЛАСТНАЯ

УНИВЕРСАЛЬНАЯ НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА

ИМ. В.И.ЛЕНИНА

ЖИЗНЬ ПРОВИНЦИИ

КАК ФЕНОМЕН ДУХОВНОСТИ

Всероссийская научная конференция с международным участием

11-13 ноября 2010 г.

Нижний Новгород 2011 УДК ББК ЖИЗНЬ ПРОВИНЦИИ КАК ФЕНОМЕН ДУХОВНОСТИ: Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции с международным участием. 11 13 ноября 2010 г. Нижний Новгород. – Нижний Новгород: Изд-во «», 2011. – с.

Редакционная коллегия:

Фортунатов Н.М. (отв.ред.), Уртминцева М.Г., Таланова А.Н, Янина П.Е.

Всероссийская научная конференция с международным участием «Жизнь провинции как феномен духовности» традиционно проводится Центром литературного краеведения ННГУ им. Н.И. Лобачевского совместно с НГОУНБ им. В.И. Ленина. Цель конференции – создание условий для сотрудничества научных, образовательных, культурных организаций, исследующих региональные проблемы.

Сборник обращен к самой широкой читательской аудитории: к ученым разных областей знаний, учителям-гуманитариям, студентам, школьникам, ко всем, кто живо интересуется региональными аспектами изучения провинциальной жизни в ее социокультурном, литературоведческом и лингвистическом проявлениях.

The VIII Annual Conference “The provincial life as a phenomenon of spirituality” traditionally has two holders: the Nizhny Novgorod State University and the Universal scientific library of Nizhegorodsky region. The conference program was deal with the literature, linguistics, society and culture research results. The Provinces is one of the most current themes in the study of the contemporary world-view. The articles in this compendium are devoted to provincial problems from different aspects. It will be interesting for a wide area of readers:

academics in different areas, students and everybody who is deeply interested in the issues of the provinces.

В оформлении обложки использована работа фотографа Чемы Мадоза ISBN © Нижегородский государственный университет имени Н.И. Лобачевского, СОДЕРЖАНИЕ  Провинция  и  провинциальное:  объект  изображения  и  духовная  сущность  Таланова А.Н. Нижегородский литературный процесс XIV – XIX вв.

Уртминцева М.Г. Русская беллетристика в периодической печати нижегородской губернии: литературные универсалии и стереотипы Киреева И.В. «Провинциальная» Америка в восприятии русских поэтов ХVIII века Баланчук О.Е. Провинция в изображении М.В. Авдеева: к проблеме трилогической целостности романа «Тамарин»

Курочкина-Лезина А.В. Архетипические мотивы в духовной прозе Н.В.

Гоголя («Выбранные места из переписки с друзьями») Воскресенская Н.А. Концепт «провинция» в цикле «Записки охотника» И.С.

Тургенева Кулинич Л.В. Эпистолярный код в повести И.С. Тургенева «Два приятеля»

Макаревич О.В. Провинциальная жизнь сквозь призму книжной «культуры повседневности» (на материале романа-хроники Н.С. Лескова «Захудалый род») Николаичева С.С. Картина провинциальной жизни на страницах дневника «одного молодого человека» (на материале «Записок одного молодого человека» А.И. Герцена) Седых Э.В. Город и предместье в жизни и творчестве У. Морриса Тулякова А.А. Мир русской усадьбы в романе Л.Н. Толстого «Анна Каренина»

Федорова С.В. Марийский край в творчестве В.Г. Короленко Юган Н.Л. Оппозиция «столица – провинция» в художественном творчестве В.И. Даля Никольский Е.В. Аксиология провинциального и столичного в исторической прозе Всеволода Соловьева Логинов А.Л. Люди американской провинции как главные герои поэтического сборника Уолта Уитмена «Листья травы»

Изумрудов Ю.А. «Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове:

дорога»

Тернова Т.А. Имажинизм в литературной истории Воронежа Шевцова Д.М. Культурный феномен игры в жизни провинциального подростка (по материалам главы «Гори, гори ясно» из книги В.П. Астафьева «Последний поклон») Прощин Е.Е. Преодоление культурной периферийности в неподцензурной поэзии 1950-70-х годов Кудрина Л.Е., Селезнева Л.П. Литературное краеведение в библиографическом отражении Языковой образ провинции  Ваганова Н.В. Членимость и производность сложных англицизмов, заимствованных в современный период Жданова Е.А. Центральные и региональные источники, используемые при составлении словарей новых слов Иванова Г.А. Эргонимы в ономастическом пространстве провинциального города (на материале названий производственных, коммерческих, медицинских и спортивных объектов г. Кирова) Мякишева Т.В. Использование средств языкового манипулирования в региональном политическом дискурсе Самыличева Н.А. Культурные доминанты в деривационных процессах (на материале текстов нижегородских СМИ) Сандакова М.В. Кавычки в региональной прессе (на материале кировских газет) Субботина М.В. Сложные новообразования и особенности их функционирования в современных средствах массовой информации Шумилова А.В. Окказиональные слова как средство отображения политической и социально-экономической ситуации в регионе (на материале заголовков нижегородских газет) Региональная культура в фольклорных, религиозных и  этнографических источниках    Курзина Е.С. Коллекция рукописных книг ФБ ННГУ: актуальные проблемы изучения регионального собрания Клименко Л.П. Когнитивные функции поэтики ветхозаветных профетических текстов (на материале книги пр. Авдия) Пантелеева Е.А., Фатеев Д.Н. Трансформация и особенности бытования жанра народной баллады (по региональным материалам и экспедиционным записям 2009-2010 гг., с. Константиново Рыбновского р-на Рязанской обл.) Федосеева П.В. М.М. Зимин – костромской собиратель фольклора Шеваренкова Ю.М. «Церковь в миру» в эпоху гонений на православие в XX веке (формы сохранения веры в традиционном крестьянском обществе) Луканова Л.С. Феномен трансформации церковных культов в почитание природных объектов (на примере культа Серафима Саровского в Нижегородской области) Минеева И.Н. «Город наш отличался странной смесью любви к Богу и яростному его отрицанию»: к истории почитания святынь на Русском Севере (г. Кемь) Литературная критика и публицистика: региональный аспект  Янина П.Е. Неофициальная часть «Нижегородских губернских ведомостей»





(1860-1866 гг.): жанрово-тематический состав Горенинцева В.Н. Две модели томской театральной критики как диалог центра и провинции (на материале рецензий конца XIX – начала XX вв.) Ершова А.А. А.П. Чехов на казанской любительской сцене конца XIX – начала ХХ вв.

Курбакова Е.В. Освещение «Дела о беспорядках в Нижнем Новгороде на Острожной площади 10 июля 1905 г.» на страницах местной периодики Житенев А.А. Предместье и провинция в материалах «Митина журнала»

Пугачев В.И. Региональная проблематика в газете «Аргументы и факты.

Нижний Новгород»

Фролова А.В. Анатолий Жигулин на страницах воронежской прессы 1970-х гг.

Труфанов А.Ю. Провинциальные средства массовой информации и цензура в 90-е годы XX века Провинция вчера и сегодня: социокультурный аспект  Богаткина М.Г. «Динамика центра и периферии» как одна из универсальных закономерностей развития культуры Акимов С.С., Свирина Н.В. Библия Вайгеля как источник для изучения русского провинциального искусства XVIII – 1-ой половины XIX в.

Галай Ю.Г. «Рисовальные классы» нижегородского художника П.А.

Веденецкого Гендлер И.В. Романсы А.А. Алябьева как проявление «тобольского типа культуры»

Глухова Т.И. Оркестр народных инструментов И.М. Шиляевой как фактор создания культурной среды в провинциальном городе Пименова В.Р., Ясь Л.П. Орский колледж искусств: его роль в формировании социально-культурного пространства восточного Оренбуржья Мареева Е.Е. Проблемы сохранения историко-архитектурного пространства современного города (на примере деревянной застройки достопримечательного места «Район улиц Короленко, Новой, Славянской») Луканов А.Н. Власть и священнослужитель Егорова Н.П. О намерении чиновника и краеведа А.С. Гациского стать студентом Варенцов С.Ю. Из истории нижегородской губернской тюремной инспекции (1908-1917 гг.) Варенцова Л.Ю. Воспоминания профессора А.И. Садова как исторический источник о сельской жизни нижегородского Заволжья 2-ой половины XIX века Козминская Е.А. Община последователей западной христианской церкви в Нижегородском крае Сенюткина О.Н. Деятельность Мариинских институтов благородных девиц в истории Горьковского педагогического института иностранных языков Стряпихина А.А. Отражение безработицы 1920-х годов в Нижегородском крае в социально-экономической литературе Поджидаева И.Е., Рождественская Д.Н. Краеведение в электронных ресурсах библиотеки ННГАСУ Комарова М.И. Электронная коллекция книг и фильмов по истории старообрядчества Уренского района Нижегородской области Тюхалкина А.Ф. Пребывание П.И. Мельникова-Печерского на Уренской земле Анчиков А.П., Горбунова И.Г. Неизвестные страницы жизни писателя Ф.Д.

Крюкова в Нижнем Новгороде Малкова И.Г. Город, в котором хочется жить Провинция и провинциальное: объект изображения  и духовная сущность    А.Н. Таланова НИЖЕГОРОДСКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПРОЦЕСС XIV – XIX ВВ.

Как любой литературный процесс, нижегородская литература уходит своими корнями в фольклор. На сегодняшний день богатый нижегородский материал, собранный исследователями фольклора за XIX – XXI вв., включает в себя сказки и легенды, обряды, песни, былички и многие другие фольклорные произведения, обращаясь к которым мы постигаем живую суть национальных традиций, вековечные духовные и нравственные ценности.

Изменения, происходившие постепенно в человеческом сознании, подготовили новый этап в развитии художественного восприятия и осмысления действительности. Произведения древнерусской литературы подтверждают этот факт. Однако, как и фольклору, древнерусской литературе, по словам Д.С. Лихачева, присуща общность: ее задача не удивить читателя, поразить новизной, но ввести его в привычный круг событий, представленных в определенной, «закрепленной»

последовательности. Поэтому текст литературных произведений древнерусского периода – это текст, в основном лишенный художественных «неожиданностей». Создание такого произведения было подобно церемонии: автор должен был соблюсти определенную последовательность в построении текста.

Наиболее известным произведением древнерусского нижегородского периода является Лаврентьевская летопись, написанная в 1377 году монахом нижегородского Печерского монастыря Лаврентием.

Лаврентьевская летопись была призвана поднять патриотизм русских князей (в частности суздальско-нижегородского князя, союзника великого князя московского) в период обострения отношений между Москвой и Ордой.

Следующее произведение, созданное автором нижегородского происхождения и получившее всемирную известность, – «Житие протопопа Аввакума им самим написанное» (1672-1673 гг.). Произведение Аввакума Кондратьева, родившегося в нижегородском селе Григорове и ставшего духовным лидером старообрядцев, перевернуло каноны древнерусской литературы: впервые в истории русской литературы нарушается шаблонность жанра жития и появляется индивидуализированный герой. Нарастающий интерес к человеческой индивидуальности особенно характерен для литературы второй половины XVII века, а к XVIII веку проблема авторства становится одной из самых актуальных. Несмотря на то, что анонимная литература все еще оставалась частым явлением, критики и читатели начинают активно искать в тексте произведения намек на его создателя – автора.

В качестве примера можно привести одну из самых популярных книг XVIII века «Несчастные приключения Василия Баранщикова, мещанина Нижнего Новгорода в трех частях света: в Америке, Азии и Европе с по 1787 год». Произведение нижегородского автора впервые было напечатано в Санкт-Петербурге в октябре 1787 г., и уже в том же году (!) было переиздано. Всего лишь за шесть лет книга выдержала четыре издания! Такую популярность можно объяснить тем, что произведение Баранщикова было ориентировано не на эрудированного, просвещенного читателя, а на простого мещанина. «Несчастные приключения»

исследователи иногда называют «литературной выходкой» и указывают на то, что поводом к их написанию стала потребность Баранщикова привлечь внимание соотечественников к своей судьбе: вернувшись через семь лет в Нижний, без средств к существованию, он должен был заплатить налоги или отправиться на соляные работы в Балахну. Интересно, что в литературном плане «Несчастные приключения» близки к жанру зарождающейся повести в нашем сегодняшнем понимании, или мемуар XVIII столетия (1).

Исследуя особенности нижегородского литературного процесса в XVIII веке, стоит обратить внимание на его тесную взаимосвязь с образовательной системой. Становление учебных учреждений в Нижнем Новгороде происходило тогда с большим трудом: многие ученики, «убоявшись премудрости», пускались в бега (2). Особую роль в развитии нижегородского образования сыграл епископ Иоанн Дамаскин, курирующий семинарию. Он ввел в семинарский процесс диспуты, привлекшие внимание не только семинаристов, но и многих посторонних слушателей. Кроме того, И. Дамаскин стал одним из организаторов первого литературного кружка, в который входили учителя, семинаристы, отдельные члены дворянства. Так в Нижнем Новгороде появляется первая «интеллигенция» (слово, введенное в оборот в XIХ веке нашим земляком писателем П.Д. Боборыкиным).

История сохранила имена многих нижегородских авторов XVIII века. Творчество их было довольно разнообразно в жанровом плане. «Мое отдохновение для отдыху других» Я Орлова, ставшее первой книгой, изданной в Нижнем Новгороде типографским способом, включало в себя оды, диалоги, элегические стихотворения. Оды писал и великий нижегородский механик-самоучка И. Кулибин. Бывший семинарист С.

Сергиевский выполнил перевод шекспировской трагедии «Ричард III», ставший первым отдельным изданием пьесы Шекспира на русском языке, Н. Ильинским была написана биография К. Минина, Я.П. Чаадаевым – драматическая сатира на нижегородского директора экономии П.

Прокудина «Дон Педро Прокодуранте или наказанной бездельник».

Интересно, что сто лет спустя, в конце XIХ века, идею Чаадаева подхватит другой местный автор П.Я. Смирнов в произведении «Светляк.

Сцены в 4-х действиях». В пьесе был изложен известный нижегородцам того времени судебный процесс о духовном завещании на миллионное наследство, а его участники (адвокат, чиновник, купец и др.) фигурировали под настоящими фамилиями (Башкиров, Савельев, Щеглов, Введенский и др.). Творение Смирнова вызвало небывалый ажиотаж, «автора вызывали, чтобы убедиться, не декадент ли это и все убедились, что это просто легкомысленный шалун, наклеивающий билетики на спины прохожих».

К сожалению, до сороковых годов XIX века (до появления неофициальной части «Нижегородских губернских ведомостей») возможность нижегородцев напечатать свои произведения была невелика:

губернская типография, открытая в 1791 году, в первую очередь печатала служебные документы, губернаторские отчеты, заказы нижегородского купечества, а частных типографий еще не было. Поэтому некоторые произведения нижегородских авторов того времени были изданы в Казани, Москве, Санкт-Петербурге.

Может быть поэтому, когда в 1812 году из осажденной Москвы в наш город приехали маститые литераторы (Н. Карамзин, К. Батюшков, В.

Пушкин и мн. др.), до нас не дошло никаких воспоминаний ни в письмах, ни в записях об этом знаменательном для нижегородской культуры событии. «Худо для нас, книжных людей: здесь и Степенная книга в диковину», – писал Карамзин в одном из писем (3).

Только к концу XIX века, с развитием газетного дела, оживлением нижегородской литературной жизни, связанным с именами Короленко, Горького и их окружением, в городе появится множество частных типографий (4).

Появление в 1845 году неофициальной части «Нижегородских губернских ведомостей», сыграло важнейшую роль не только в изменении культурного сознания нижегородцев, но и в стимулировании развития нижегородского литературного процесса: пишущие люди получили возможность публиковаться. Первым редактором неофициальной части «Нижегородских губернских ведомостей» стал один из самых известных на сегодняшний день писателей-нижегородцев П.И. Мельников (А.

Печерский).

Большой вклад в развитие нижегородского писательского дела внес А.С. Гациский. Десятитомный «Нижегородский сборник», выходивший в 1867-1893 годах в Нижнем Новгороде под его редакцией, является историко-литературным феноменом нижегородского края. В его создании принимали участие пишущие учителя, священники, чиновники… Есть все основания рассматривать «Нижегородский сборник» как первый опыт общественно-политического и художественного журнала, созданного усилиями как профессиональных, так и непрофессиональных журналистов и литераторов (5).

Стоит заметить, что выявление персоналий авторов-нижегородцев, живших в XVIII – XIX вв., представляет определенную сложность и предполагает исследовательскую работу в архивах. Фамилии некоторых авторов можно встретить в очерках А.С. Гациского «Люди Нижегородского Поволжья», но какие-либо комментарии историко литературного характера к ним отсутствуют. Более информативным в этом случае является «Словарь писателей-нижегородцев» (1915 г.) Е.В.

Чешихина-Ветринского, при составлении которого были использованы разнообразные печатные источники: энциклопедические словари, архивы А. Гациского, словари писателей, каталоги библиотек, в особенности библиотеки архивной комиссии, рукописные указатели к местным «Губернским ведомостям», к «Епархиальным ведомостям» Н.И.

Драницына. Словарь Чешихина является наиболее полным источником: в нем указаны не только имена писателей-нижегородцев, но иногда даются и более подробные сведения: об их социальном положении, роде занятий, занимаемой должности и т.п. Однако в некоторых случаях составители словаря не сделали каких-либо библиографических или хронологических указаний к именам, объясняя это тем, что данные «лица…принадлежат к нашим современникам». Интересно, что, составляя список писателей, Чешихин-Ветринский старался регистрировать всех пишущих нижегородцев: «даже для первой половины XIX века журнальная заметка какого-нибудь нижегородского помещика или священника, сельского хозяина, наблюдателя природы и нравов, есть с точки зрения областной умственной жизни характерное и иногда любопытное явление в смысле пробуждения в глуши умственного или нравственного интереса» [1]. Так, например, историк XIX века И.С. Тихонравов воспринимался современниками-нижегородцами как писатель.

При определении персоналий в изучении нижегородского литературного процесса, закономерно встает вопрос о том, кого можно отнести в авторам-нижегородцам. К примеру, можно ли считать писателем-нижегородцем В.Г. Короленко, прожившего в Нижнем около десяти лет, но не родившегося в нем? Короленко сформировался в нашем городе как журналист, но лучшие его художественные произведения были написаны позже, не в Нижнем. Тем не менее, бесспорно, что Короленко оказал существенное влияние на мировоззрение пишущих нижегородцев, поэтому его, без сомнений, его имя навсегда останется в истории нижегородской литературы.

Продолжая эту тему, можно отметить что, так же как и Короленко, какое-то время в Нижнем жили В.И. Даль и М.В. Авдеев, М.И. Михайлов и П.В. Шумахер, А.И. Богданович и В.Я. Кокосов и др. Многие писатели, родившиеся в Нижнем Новгороде, покидали город до начала профессиональной литературной деятельности (П.Д. Боборыкин, И.С.

Рукавишников, Е.В. Балобанова, М.С. Жукова, Н.А. Добролюбов, Б.В. Бер, С.Я. Елпатьевский и мн. др.). Другие литераторы, такие как П.И.

Мельников, А.С. Гациский, П.И. Банкальский, Л.Г. Граве, И.В. Ковалев и др., практически всю жизнь прожили на нижегородской земле… Отличием мировой литературы XIX века становится необычайное разнообразие жанровых, тематических форм. Жанровые особенности произведений нижегородцев того времени находились в прямой зависимости от особенностей провинциального художественного мышления: приоритет гражданских, политических идей над идеями искусства;

почти всегда приоритет временных ценностей (социальных, гражданских, идейных, моральных) над более глубинными (онтологическими, бытийными).

Поэтические произведения нижегородцев, опубликованные, к примеру, на страницах «Нижегородских губернских ведомостей», чаще всего носили откровенно эмоционально-прикладной характер: они были посвящены религиозным праздникам, откликались на местные события (поводом к написанию стихотворения могли послужить: закладка здания Всероссийской выставки, открытие очередного ярмарочного сезона, прибытие в Нижний Новгород высокопоставленных особ, культурная жизнь города и т.д.). Что касается жанрового своеобразия, то больше половины стихотворных произведений составляют элегические, «пессимистические» тексты, наследующие традиции философской элегии, но при этом не обладающие оригинальностью стиля или развитием идеи (6).

Из многочисленного ряда имен нижегородских поэтов XIX в., можно выделить поэта Л. Граве, чье творчество, действительно заслуживает внимания. Самое известное его произведение «Ночь светла, над рекой тихо светит луна…» (ок. 1885 г.), стало популярным романсом, а его переводы стихотворений Леопарди заслуживают внимания современных исследователей.

Среди работ нижегородских писателей-прозаиков XIX века можно выделить романы М. Михайлова «Перелетные птицы», М. Авдеева «Тамарин», романы П. Боборыкина, рассказы Н. Вучетича и А.

Иноземцевой, «Сказки кота Мурлыки» Вагнера, цикл очерков «Записки Карийской каторги» В. Кокосова, цикл повестей «Вечера на Карповке» М.

Жуковой и мн. др. Особый пласт в нижегородском литературном процессе занимает детская литература, представленная именами Е. Альмединген (Владимировой), Е. Балобановой, А. Анненской. К сожалению, многие из произведений авторов-нижегородцев на сегодняшний день выпали из читательского обихода. Тем не менее, забывать о них нельзя: в них воплощены духовные искания того времени. Читая забытые тексты, мы полнее представляем себе процесс развития русской литературы.

Говоря о нижегородской драме, следует отметить главное:

провинциальная драматургия отстает от магистральных тенденций русского театра. Русская мещанская драма тридцатых-сороковых годов XIX в., предложившая не только новую тематику, но и новый театр, приходит в творчество нижегородских драматургов только к концу века.

В Нижнем Новгороде, как и в любом провинциальном городе того времени, были популярны водевили, комедии, сатирические пьесы.

Драматурги-нижегородцы пробовали себя в жанре мелодрамы («Жертвы живых мертвецов» Н.И. Собольщикова-Самарина), исторической драмы (Бельский Д.А. «Жизнь за царя» (1891), «Нерон или пожар Рима» (1886), Собольщиков-Самарин «Древняя Москва» (1898)).

Жанр комедии разрабатывала известная писательница А.Д.

Мысовская, состоявшая в переписке с А.Н. Островским. В числе ее произведений: «Сцены из народной жизни», «Наши жены», «Искусство и любовь. Комедия», «Рождественская ночь в лесу. Пьеса для детей», «Аладдин и волшебная лампа», «Счастливые мужья. Комедия», «Белая роза. Комедия». Все произведения в рукописном виде хранятся в Центральном архиве Нижегородской области и ждут своего исследователя.

В литературоведческом отношении интересно творчество нижегородской купчихи Е.Д. Бубновой. Характерными признаками ее драм являются 5 действий, внутренний конфликт, проблема «среды», травмирующей сознание драматического героя, гендерная проблематика, тема личной свободы.

В нижегородской драматургии новое драматическое мышление, эстетические и художественные вкусы писателей-нижегородцев, складываются с опозданием.

Кроме того, в нижегородской дореволюционной драматургии можно отметить общие тенденции, свойственные русской драматургии в целом.

Это всплеск «женской драматургии» (пресловутые «бабы с пьесами» – А.П. Чехов), представленный произведениями А. Иноземцевой, А.

Мысовской, Е. Бубновой.

Как мы видим, процесс творчества авторов-нижегородцев находился в прямой зависимости от социальной действительности (наличие типографий, органов печати, местный контекст). Таким образом, художественная мысль нижегородских литераторов реализовывалась в «модели действительности», выступающей в произведении не как повторение, уменьшенное воспроизведение, а как определенная система идей.

ЛИТЕРАТУРА 1. Краткий словарь писателей-нижегородцев под ред. В.Е.Чешихина (Ветринского). Н.Новгород, 1915.

ПРИМЕЧАНИЯ 1. См.: Антонов А.С. Авантюрно-мемуарная повесть сентиментального типа («Несчастные приключения Василия Баранщикова») // Проблемы изучения русской литературы XVIII века: от классицизма к романтизму. – Л., 1983. С. 90 99.

2. См.: Смирнов Д.Н. Нижегородская старина. – Н. Новгород: 1995.

3. См.: Белоногова В.Ю. «Примите нас под свой покров, питомцы волжских берегов!...» // Земляки. Нижегородский альманах. Выпуск десятый. Сост. А.И.

Иудин, О.А. Рябов. – Нижний Новгород: Изд-во «КНИГИ», 2010. С.288-300.

4. Ярким примером может послужить следующий факт: в 1900-1901 гг. в нижегородских типографиях Машистова и Ржонсницкого выходит 14 (!) пьес нижегородской писательницы-драматурга Е.Д. Бубновой. Вероятнее всего, они создавались на протяжении многих лет, и только в 1900-1901 гг., когда у автора появилась материальная возможность, были опубликованы все сразу.

5. См.: Уртминцева М.Г. «Нижегородский сборник» (1867-1890) А.С. Гациского: к проблеме когнитивного исследования провинциального текста // Жизнь провинции как феномен духовности: Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 12-14 ноября 2009 г. Нижний Новгород. – Нижний Новгород: Изд-во «КНИГИ», 2010. С.11-14.

6. См.: Прощин Е.Е. Лирика в провинциальном периодическом издании (по материалам «Нижегородских губернских ведомостей» 1850-1890-Х гг.): к постановке проблемы // Жизнь провинции как феномен духовности: Сборник статей по материалам Всероссийской научной конференции. 12-14 ноября г. Нижний Новгород – Нижний Новгород: Изд-во «КНИГИ», 2010. С.25-30.

  М.Г. Уртминцева РУССКАЯ БЕЛЛЕТРИСТИКА В ПЕРИОДИЧЕСКОЙ ПЕЧАТИ НИЖЕГОРОДСКОЙ ГУБЕРНИИ:

ЛИТЕРАТУРНЫЕ УНИВЕРСАЛИИ И СТЕРЕОТИПЫ История нижегородской периодической печати начинается в 30-е годы ХIХ века с появлением «Нижегородских губернских ведомостей», официального периодического издания, которое представляло собой «за незначительным исключением, всю наличную провинциальную прессу»

[9;

10]. Подробный анализ состояния провинциальной прессы за ее почти двадцатилетнее существование содержится в статье В.Г. Короленко «Из истории областной печати», посвященной памяти А.С. Гациского и опубликованной в 1894 году в «Русских ведомостях» [9]. Факты, изложенные в ней, показывают, что вопрос о цели, задачах и формах провинциальной периодической печати в последнее двадцатилетие ХIХ века выходит за рамки «областничества» и приобретает характер общенациональный [6;

11;

4]. Об этом свидетельствуют и работы, появившиеся чуть позже, в самом начале ХХ столетия, среди которых следует назвать статьи Н.К. Пиксанова [14], Г.Н. Потанина [15], С.И.

Архангельского [2], А.Н. Свободова [16], М.П. Сокольникова [20], Д.Н.

Смирнова [19], а также современные исследования региональной культуры и литературы [18;

17;

5]. Не касаясь существующих различий в подходах к решению каждым из них главного вопроса о взаимоотношениях столичной и провинциальной прессы, отметим высказанную во всех публикациях идею о том, что местная печать призвана не только пробуждать гражданские интересы провинциального общества. Она должна стать центром его объединения, развития и воспитания. Немаловажная роль в этом процессе отводилась тем, кто «жил, для того, чтобы писать», непрофессиональным корреспондентам, «литераторам-обывателям», зачастую скрывавшимся под многочисленными псевдонимами, свято верующим в преобразующую жизнь силу слова.

Первая попытка «оживить» официальные по своей программе и задачам «Ведомости» заключалась в открытии неофициальной части газеты, где печатались объявления, краткие новости городской жизни, давалась реклама-анонс различных столичных и провинциальных изданий.

Особенно интенсивно идет процесс расширения неофициальной части газеты в 1880-е годы, когда наряду с публикацией отчетов о деятельности банка, информации о происшествиях в губернии, сводок погоды, появляются объявления о подписке на периодические издания, где планируется печатать произведения русской и переводной литературы.

Так, в №1 за 1880 год сообщение о подписке на Главный Вестник русской печати «Российская библиография» знакомило читателей с новостями книжного рынка, в № 3 анонсировался журнал «Театральная библиотека», где был напечатан не только список пьес, игранных на провинциальных сценах в 1878 году, но и их тексты, в №№ 43, 45, 46, 49 появляется объявление о еженедельном литературно-политическом и художественном журнале «Иллюстрированный мир», журнале «Огонек», выходившем с 1879 года (издатель Г.Д. Гоппе), журнале «Нива» (издатель А.Ф. Маркс), для которого 1880 год стал двенадцатым годом издания и т.д. Несмотря на то, что «Нижегородские губернские ведомости» не могли по своему статусу официального издания печатать литературно-художественные тексты, информация о выходящих в Москве и Петербурге литературных изданиях была первым робким шагом на пути к обновлению программы провинциальной прессы, стремящейся расширить сферу своего влияния. В известной степени стремление нижегородской интеллигенции во главе с А.С. Гациским сформировать из корреспондентов статистического комитета, членов НГУАК деятелей провинциальной печати реализовалось в десятитомном «Нижегородском сборнике» (1867-1890), включавшем в себя помимо этнографических заметок, статистических и экономических статей, материалы очеркового, беллетристического характера.

Первым серьезным опытом издания газеты, удовлетворяющей потребностям массового читателя, стала «Нижегородская ярмарка» (1883) (с 1884 года «Нижегородская почта»). На страницах газеты стали появляться произведения разных жанров, причем удельный вес беллетристики, очерковой прозы, художественной публицистики, поэзии, значительно превышал часть «официальную»: городские новости, известия о погоде, биржевые сводки московских и петербургских банков, ярмарочные объявления о покупке сала, продаже зерна, вина и пива оптом и в розницу. Поскольку газета выходила не только в период ярмарки, а круглый год, тематика публикуемых на ее страницах произведений была достаточно разнообразной. В повестях («Арфистка», «Горькая песня»), рассказах («Обошла», «Страшная ночь», «Кунавинская легенда»), очерках нравов, снабженных подзаголовками «с натуры» и «сценка»

(«Разбираются», «Моржа покупают», «Вот так пельмени», «Родственная переписка»), сатирических стихах и стихотворных фельетонах («Чужие тайны», «Волк и нищий», «Старые портреты», «Последние из могикан», «Дневник ярмарочного лечителя») поднимались социальные проблемы, вопросы социально-психологического характера, обсуждалось нравственное состояние современного общества. Публикуемая на страницах газеты беллетристика – повести и рассказы, как правило, перепечатывалась из других провинциальных или столичных журналов.

Авторами фельетонов, очерков с натуры, стихов выступали чаще всего нижегородцы, «изнутри» освещающие насущные проблемы губернии и ее уездов.

Несмотря на то, что произведения, появлявшиеся на страницах газеты, и по тематике, и по жанровому составу чрезвычайно разнообразны, концепция издания, определяемая стремлением формировать своего читателя, просматривается довольно отчетливо. Она заключена в определенном принципе подбора текстов, художественная структура которых ориентирована на тот или иной тип универсалий культуры [7], не в меньшей степени на универсалии литературы [21;

3]. Универсалии культуры (и литературы) воспроизводились в произведениях, предназначенных для массового читателя, в сознании которого формировался определенный стереотип мышления и поведения.

Стереотипы сознания провинциального читателя, закрепляемые изданием, прежде всего отражали его социальную функцию, функцию ориентации на определенное общественное мнение [10]. Общественное мнение, представляя собой систему стереотипов (идеологических, поведенческих, нравственных), характерную для определенного времени-пространства, явление динамичное, меняющееся под влиянием как внешних, так и внутренних факторов. К числу внешних стимулов, наиболее активно влияющих на стереотипы мышления, а значит и на общественное мнение, относится печатное слово, в свою очередь, особенно в провинции, испытывающее на себе влияние стереотипов массового сознания [8].

Повесть «Горькая песня», печатавшаяся в семи номерах газеты [13], представляет собой весьма типичный образец «ярмарочной»

беллетристики, построенной на соединении хорошо известных читателю жизненных реалий и литературных образов. Действие повести основано на мотиве тайны, окружающей актрису Веру Стрельскую, которую, как утверждает один из героев повести, « в тесную рамку обыденной жизни не вставишь, – простор ей нужен, размах у нее широк. Столько блеску, грации, неуловимой прелести… Одному человеку этого слишком много».

Появляется героиня повести, как и положено романтическому персонажу, на маскараде, в черной полумаске, интригуя собравшихся странной реакцией на стихотворение Некрасова «Тяжелый крест достался ей на долю», прозвучавшее как романс в исполнении цыганки Стеши.

Цитированные автором повести строчки третьего четверостишия «Не говори, что молодость сгубила/ Ты, ревностью измучена моей;

/ Не говори!.. близка моя могила,/ А ты цветка весеннего свежей», а также не совсем точного воспроизведения последних двух строк «Она пред ним стоит, ломая руки / Но чтоб сказать могла ему она?» (1) являются своеобразной рамкой повествования, которое строится по схеме сюжета стихотворения Некрасова, где в качестве литературной универсалии присутствует экзистенциальная антитеза любовь-смерть. Этот же эстетический стереотип положен и в основу повести «Горькая песня», героиня которой терзаема ревностью своего умирающего от чахотки молодого мужа, графа Ротовского. В отличие от концепта и универсалии, стереотип ограничен одним значением, поэтому сама ситуация повести, завершающаяся убийством Стрельской и смертью Ротовского, становясь предметом изображения, окрашивается просвечивающей в финальных «вздохах» автора иронией. В данном случае, развязка повести, произошедшая на маскараде, ориентирована не на литературную традицию, а на стереотип сознания массового читателя, для которого Ротовский, убив неверную жену, посягнувшую на священный институт брака, «Старый долг… заплатил!.. За отнятую жизнь –жизнь отнял, за поруганную честь… За разбитое сердце отомстил!». Вопрос, завершающий повествование, – «кто из них жертва, кто убийца?» – обращен к обыденному сознанию массового читателя, которому предлагалось ответить на него, абстрагируясь от литературного контекста, несмотря на то, что граф Ротовский повторяет манеру поведения другого, в рамках повествования ему несвойственную. Здесь мы имеем дело со стереотипностью как бытовым эпигонством: автор клиширует ситуацию «месть за поруганную честь», известную читателю из произведений высокой классики (Отелло закалывает Дездемону, Арбенин дает яд Нине), возводя в ранг трагического героя смертельно больного человека, а не личность, стоящую перед проблемой нравственного выбора.

Другой пример подобного рода беллетристики – повесть «Арфистка»

И. Вашкова [12]. Местом действия ее становится нижегородская ярмарка, место-время, мотивирующее неожиданные и невероятные события, описываемые в повести: случайную встречу молодого купеческого сына Алексея Шерстобитова с Софьей Николаевной, юной арфисткой ярмарочного хора. Чистая и искренняя любовь молодых людей нарушает сложившееся в общественном мнении суждение о том, что арфистки – предмет купли-продажи. «Гул», поднятый ярмарочными обывателями «о романическом похищении арфистки сыном московского богача Шерстобитова», доходит и до Москвы, до отца Алексея, который разрушает намерение сына жениться на Софье весьма своеобразно.

Пользуясь тем, что Софья не знала своего отца, он убеждает сына, в том, что юная арфистка – сестра Алексея, то есть его незаконная дочь. В данном случае разрешается экзистенциальная ситуация «торга-обмена»:

для старшего Шерстобитова представление о купеческом достоинстве и чести сопряжено с уверенностью в необходимости иметь незапятнанную нравственную репутацию, сохранить которую он не сможет, признав свою незаконнорожденную дочь. Таким образом, в массовом сознании происходит закрепление знания о купечестве как сословии, свято соблюдающем принцип жизни «все на продажу», а история с Алексеем Шерстобитовым и арфисткой превращается в анекдот, который войдет в историю ярмарочных курьезов.

Анализ структуры газеты «Нижегородская ярмарка» за первый год ее издания (1883) позволяет говорить о выработке редакцией весьма продуманной программы создания стереотипов восприятия мира провинциальным читателем, ориентирующих его в окружающем мире.

Постоянное воспроизведение ряда культурных универсалий, воспитывало определенный взгляд на мир и помогало человеку упорядочить и систематизировать картину действительности [1]. Для провинциального читателя-нижегородца это было особенно актуально, так как ярмарка резко меняла обыденную жизнь города, вносила диссонанс в привычный образ жизни. Сюжеты публикуемых в газете произведений обращали внимание читателей на разрешение так называемых экзистенциальных («обмен», «встреча», «путь», «торг») и пограничных («сон», «слезы», «тайна») ситуаций. Читатель вовлекался в обсуждение проблемы и испытывал потребность соучаствовать в разрешении названных ситуаций с того момента, когда газета попадала ему в руки: как правило, начало повести или рассказа помещалось редактором внизу первой страницы, занимая пять полос, то есть половину ее вертикального объема. Таким образом редакция определяла важность и актуальность для общественного мнения вопросов, поднимаемых в произведениях русской беллетристики определенной исторической эпохи (2).

ЛИТЕРАТУРА 1. Аверинцев С.С. Риторика как подход к действительности// Поэтика древнегреческой литературы. – М.,1981.

2. Архангельский С.И. К истории краеведческой идеи в Нижегородском крае (Мельников-Печерский–Гациский–Короленко) // Краеведение. 1925. № 1-2.

С.71-80.

3. Володина Н.В. Концепты, универсалии, стереотипы в сфере литературоведения.

– М.: Флинта, 2010.

4. Гациский А.С. Печать в провинции // Дело. 1875. № 9;

Смерть провинции, или нет? Открытые письма Д.А. Мордовцеву 14 октября 1875. – Нижний Новгород, 1876.

5. Дергачева-Скоп Е.И., Алексеев В.Н. Концепт «культурное гнездо» и региональные аспекты изучения духовной культуры Сибири. – Электронный ресурс, код доступа: http//www:zaimka.ru/03_2002/dergacheva_concept 6. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т.23. – Л., 1981;

Т. 29, кн. 2. – Л., 1986.

7. Исупов К.Г. Универсалии культуры. – Электронный ресурс, код доступа:

www.http.russidea.rchgi.ru/ 8. Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. – Электронный ресурс, код доступа:

lib.ru/politolog/karamurza.txt 9. Короленко В.Г. Из истории областной печати (Памяти А.С.Гациского) // Русские ведомости. 1894. №№319,327,339.

10. Липман У. Общественное мнение/ Пер с англ. Т.В. Барчунова, под ред. К.А.

Левинсон, К.В. Петренко. – М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004.

11. Мордовцев Д.Л. Печать в провинции // Дело. 1875. кн.IX и X.

12. Нижегородская почта. 1884. №№ 38,39,40,41,44,45,46,48,51,52.

13. Нижегородская ярмарка. 1883. №№ 4,5,7,8,11,12,13.

14. Пиксанов Н.К. Областной принцип в русском культуроведении. – Электронный ресурс, код доступа: kray.ucoz.ru/index/0-20;

Пиксанов Н.К. Областные культурные гнезда. – М.-Л., 1928.

15. Потанин Г.Н.Областническая тенденция в Сибири. – Томск, 1907.

16. Свободов А.Н. В Нижнем Новгороде на заре XX в. К характеристике культурного и литературного гнезда / «Нижегородский краеведческий сборник», т. I. – Н. Новгород, 1925.

17. Серебренников Н.В. Проблемы и перспективы русской провинциальной литературы. – Великий Новгород, 2000. – Электронный ресурс, код доступа:

window.edu.ru/window_catalog/pdf2txt.

18. Смирнов В. Эстетический стереотип как основа формирования беллетристической школы (на материале журнала «Отечественные записки») // Концептосферы и стереотипы русской литературы / Под ред. Ч. Андрушко. – Познань, 2002. С.28.

19. Смирнов Д.Н. Нижегородская старина. Серия: Нижегородские были. – Н.

Новгород: Изд-во Книги»., 2007.

20. Сокольников М.П. Литература Иваново-Вознесенского края. Введение в изучение местной литературы // Труды Иваново-Вознесенского губернского Научного общества краеведения. Иваново-Вознесенск, 1925.

21. Фаустов А.А. Литературные универсалии: на пути к терминологической демаркации/ Универсалии русской литературы. – Воронеж: Воронежский государственный университет;

Издательский дом Алейниковых, 2009. С.8-28.

ПРИМЕЧАНИЯ 1. Автор повести не совсем точно цитирует последние строчки стихотворения Н.

Некрасова «Тяжелый крест достался ей на долю». В оригинале: «Она молчит, свои ломая руки… И что сказать могла б ему она?»

2. Г.Н. Потанин рассматривал местную беллетристику как рычаг, блочную систему, «которая с малой тратой сил поднимает большие тяжести»… «Местная» беллетристика, по мнению Потанина, должна была исходить не только из собственных потребностей, но и непосредственно отвечать требованиям страны и эпохи, – при этом местные интересы, первостепенные формально, понимались как настоятельно нужные для России в целом и принцип «капли воды», отображающей огромную насущную проблему, воспринимался в качестве наиболее действенного. Современный исследователь отечественной беллетристики В. Смирнов также считает, что «основой создания и функционирования беллетристической школы является эстетический стереотип, который складывается в определенную историческую эпоху в массовом художественном сознании и закрепляется в средствах массовой информации, в том числе литературно-художественными журналами» / В.

Смирнов. Указ. соч. С.29.

  И.В. Киреева «ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ» АМЕРИКА В ВОСПРИЯТИИ РУССКИХ ПОЭТОВ ХVIII ВЕКА Одними из важнейших событий в мировой истории в ХVIII веке ученые справедливо считают революционно-освободительную борьбу Северо-американских колоний Англии и войну за независимость, завершившуюся принятием Конституции США (1787) как свободного, независимого государства (1).

Америка тех лет с полным основанием могла бы быть названа страной провинциальной. Население молодой республики составляло всего 4 млн. человек – выходцев из Шотландии, Ирландии, Голландии, Африки. Подавляющее большинство населения Нового Света проживало тогда в сельской местности или в малых городах. Какой же предстает молодая Америка в восприятии русских поэтов ХVIII века?

Первые упоминания Америки в русской поэзии XVIII века встречаем у Кантемира и Тредиаковского. Антиох Кантемир в примечаниях к переводу с французского «Разговоров о множестве миров» Б. Фонтенеля называет Колумба «изобретателем Америки», называя дату открытия этой страны. Тредиаковский в стихотворном приветствии, прозвучавшем января 1773 года, писал о перспективах развития торговых отношений между Россией и Америкой:

Купля благословенна, Придет обогащена, Нам содружит народы, Американские роды [10:414].

Как самостоятельный, развернутый мотив тема Америки входит в поэзию Ломоносова и Сумарокова. В «Письме о пользе стекла» (1752), относимым исследователями к лучшим образцам философско дидактической поэзии ХVIII века, Ломоносов, создавая поэтическую метафору духовной истории человечества, отводит в ней особое место новой, малознакомой стране – Америке. Америка рисуется в поэтическом воображении Ломоносова, как прекрасная страна, обладающая неисчислимыми богатствами:

Уже Колумбу вслед, уже за Магелланом Круг света ходим мы великим океаном И видим множество божественных там дел, Земель и островов, людей, градов и сел, Незнаемых пред тем и странных нам животных, Зверей и птиц, плодов и трав несчетных [2:512].

И, наряду с этим, в «Письмо о пользе стекла» Ломоносов включает полные гнева строки, обращенные к европейским завоевателям Америки, грабившим коренное население страны:

В Америке живут, я чаю, простаки, Что там драгой металл из сребреной реки Дают европскому купечеству охотно И бисеру берут количество несчетно.

Завоевание Америки, верит Ломоносов, войдет в историю и послужит нравственным уроком для потомков первопроходцев:

И оны времена не будут век забвенны.

Как пали их отцы для злата побиенны, О как ужасно зло [2:512].

В героической поэме «Петр Великий» (1760) в числе истинных дел своего исторического героя Ломоносов называет становление связей с иностранными державами и предвещает в недалеком будущем выход России в Америку:

Коломбы Росские, презрев угрюмый рок, Меж льдами новый путь сотворят на Восток, И наша досягнет в Америку держава [3:703].

В аналогичном ключе звучит тема Америки и в «Дифирамбе государыне императрице Екатерине II на день тезоименитства ноября дня 1763 года» А. Сумарокова. Речь в нем идет о «Русской Америке», открытой Витусом Берингом:

За потоком Окияна, Росска зрю Американа, С Азиятских берегов.

Тщетно глубины утроба, Мещет бурю, скорбь и глад:

Я у Берингова гроба, Вижу флот, торги и град [9:139].

Сумарокову принадлежит стихотворение «О Америке». Пафос его составляет критика в адрес европейцев-колонизаторов:

Коснулись европейцы суши, Куда их наглость привела, Хотят очистить смертных души, И поражают их тела [8:168].

Сумарокова возмущает ханжество завоевателей Америки, прикрывающих свои неблаговидные действия религиозными целями:

В руке святые держат правы, Блаженство истинныя славы, Смиренным мзду и казни злым, В другой остр меч: ярясь пылают, И ближним щастия желают, Подобно как себе самим [8:168].

Американский мотив звучит в «Послании к А.А. Плещееву» (1794) Н.М. Карамзина. Тональность его минорная. Н.М. Карамзин, подобно Ломоносову и Сумарокову, рассматривает процесс завоевания Америки как драматический. Личность Колумба предстает в этом стихотворении как несущая в себе трагическую вину:

Смельчак, Америку открывший, Пути ко счастью не открыл, Индейцев в цепи заключивший Цепями сам окован был [1:143].

В новом ракурсе американская тема зазвучала в оде «Вольность»

А.Н. Радищева. Строки, посвященные Америке, своеобразный гимн стране победившей революции:

К тебе душа моя вспаленна, К тебе, словутая страна, Стремится, гнетом где согбенна Лежала вольность попрана [6:11] (2).

События, произошедшие в далекой Америке, воспринимаются Радищевым в контексте русской действительности, нуждавшейся, с его точки зрения, в коренных изменениях:

Ликуешь ты, а мы здесь страждем!

Того ж, того ж и мы все жаждем, Пример твой мету обнажил [6:12].

Патетическое прославление «словутой» страны сопровождается у Радищева предупреждением, обращенным к американскому народу. Поэт, используя романтическую антитезу света и тьмы, предостерегает его от возможной утраты свободы. Свободу, считает Радищев, важно не только завоевать, но и сохранить:

Не забывай ни на минуту, Что крепость сил в немощну люту, Что свет во тьму льзя претворить [6:14].

Восторженное восприятие американской революции в «Путешествии из Петербурга в Москву» сменяется более объективным и аналитическим подходом к оценке американской действительности. В главе «Хотилов», посвященной проблеме отмены крепостного права в России, Радищев, наряду с прославлением духа созидания, столь отчетливо заявившего о себе в Америке («Везде видна строящая рука делателя, везде кажется вид благосостояния и внешний знак устройства»), с болью говорит о том, что процветание Америки зиждется на рабском труде несчастных жертв «знойных берегов Нигера и Синегала». Автор «Путешествия…» глубоко сомневается в том, можно ли считать подлинно свободной страну, мирящуюся с рабством («Назовем блаженною страною, где сто гордых граждан утопают в роскоши, а тысячи не имеют надежного пропитания, ни собственного от зноя и мраза укрова») [6:317]. «Вострепещите, о возлюбленные мои, – обращается Радищев к правителям Америки, – да не скажут о вас: «примени имя, повесть о тебе вещает» [6:317].

Не случайно именно эти страницы, посвященные Америке, вызвали столь бурную реакцию Екатерины II. «Все сие… – писала Екатерина, – клонится к возмущению крестьян против помещиков, войск противу начальства, сочинитель не любит слова тишины и покой» [7: 206].

Одно из направлений в развитии «американской» темы в русской поэзии XVIII века связано с интересом к фигуре Бенджамина Франклина.

Первым русским переводом из Франклина был стихотворный перевод «Надгробной надписи Веньямина Франклина, кою он сам себе сочинил будучи типографом в Бостоне». Перевод этот принадлежал Андрею Тургеневу. Франклину-ученому посвящено стихотворение поэта-сатирика конца ХVIII века Д.П. Горчакова «Теперешняя моя жизнь (1788):

Франклин, сей физик дерзновенный, Невежества презревший крик!

Перуну древнему подобный, Держа в своей деснице гром, Назначил путь, ему удобный, И от него хранит мой дом [5: 103].


Своеобразным подведением итогов развития «американских»

мотивов в русской поэзии ХVIII века стало приписывавшееся последовательно Державину, Радищеву, П.А. Соловцову стихотворение «Древность»:

Древность, мавзолей свой украшая, Лишь над нами упражняет гнев И, осьмнадцатый век удушая, Высечет лишь новый барельеф.

Франклин, преломивший скипетр британский, Рейналь с хартией в руке гражданской… [4: 217].

Традиции в постановке и решении «американской» темы поэтами XVIII века найдут свое преломление и развитие в русской поэзии и прозе XIX-XX вв. – творчестве Тургенева и Достоевского, Чехова и Короленко, Есенина и Маяковского (3).

ЛИТЕРАТУРА 1. Карамзин Н.М. Полн. собр. стихотворений. – М.,Л: Сов. писатель,1966.

2. Ломоносов В.М. Полн. собр. соч. Т.6. – М.,Л.: Изд-во АН СССР, 1952.

3. Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. Т.8. – М., Л.: Изд-во АН СССР, 1959.

4. Поэты 1790-1810- х гг.- Л., 5. Поэты-сатирики конца XVIII - начала XIX века. – Л.: Сов. писатель, 1954.

6. Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т.1. – М.,Л.: Изд-во АН СССР, 1938.

7. Старцев А. Радищев в годы «Путешествия…». – М.: Сов. писатель, 1960.

8. Сумароков А.П. Полн.собр. соч.в стихах и прозе. Собраны и изучены Н.

Новиковым. М., 1781. Ч.XI.

9. Сумароков А.П. Разные стихотворения. – СПб.: :Изд-во АН СССР, 1769.

10. Тредиаковский В.К. Избранные произведения. – М.,Л., 1936.

ПРИМЕЧАНИЯ Ward N.N. Mainstreams of American Media History. – Boston,1997;

Фостер У.З. Очерк политической истории Америки. Изд.2-е. Пер. с англ. – М., 1955;

Фурсенко А.А.

Американская революция и образование США. – Л., 1978 и др.

Отношение Радищева к борьбе американцев за независимость и ее итогам нашло отражение в 46 строфе оды «Вольность», представляющей вольный перевод послания французского просветителя Рейналя американскому народу (опубликовано в его книге «Revolution de l’Ameriqe»).

«Американские» мотивы в русской поэзии XVIII века – часть более общей проблемы:

истории русско-американских литературных связей XVIII века, большой вклад в изучение которой внесли такие отечественные исследователи (М.П. Алексеев, А.Н. Неустроев, Н.Н. Болховитинов, А.Н. Старцев и др). Из работ более позднего периода следует особо отметить фундаментальное исследование А.Н.

Николюкина «Литературные связи России и США. Становление литературных контактов». – М: Наука, 1981.

    О.Е. Баланчук ПРОВИНЦИЯ В ИЗОБРАЖЕНИИ М.В. АВДЕЕВА:

К ПРОБЛЕМЕ ТРИЛОГИЧЕСКОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ РОМАНА «ТАМАРИН»

Формирование полилогических образований, в частности дилогий и трилогий, в русской литературе XIX века шло параллельно с развитием циклообразования, главным образом, в рамках одного процесса – процесса модификации жанровых форм, позволяющего иллюстрировать разные возможности со-противопоставления, соотношения отдельных текстов в границах целого, каким явились цикл и полилогии (дилогия, трилогия и т.д.).

Полилогическое образование, в отличие от цикла, – это более жесткая архитектоническая форма, чьи элементы обретают свою смысловую, композиционную законченность только в рамках целого;

«удаление» одного из элементов из этого целого не только ведет к разрушению всего образования, но и к неполноценному восприятию составляющих его частей как незаконченного произведения. Данная особенность полилогических образований: невозможность полноценной реализации вне контекста – обусловила, наряду с циклом и сборником, появление в литературном процессе новых жанровых форм, в частности романной. Так, на основе повестийной трилогии в 1850-е годы был создан роман М.В. Авдеева «Тамарин».

Роман состоит из трех частей («Варенька», «Записки Тамарина» (1) и «Иванов»), каждая из которых первоначально печаталась в «Современнике» в течение небольшого промежутка времени: с 1849 по 1852 года – как самостоятельное произведение, но уже в 1852 году повести вошли в состав романа и были опубликованы под общим названием «Тамарин». Мотивировка объединения повестей в один целостный роман указана самим автором в предисловии к произведению: «Настоящий роман был напечатан отдельными повестями в «Современнике» 1849, 1850 и годов. Это раздробление имело свои неудобства: общая идея романа и развитие и изменение характеров, представляясь по частям, не были вполне ясны и не производили цельного впечатления» [1:3]. Таким образом, по замыслу Авдеева, оформление повестийного материала в единую романную форму, должно было способствовать более целостному раскрытию авторского замысла как в аспекте идейно-тематического содержания, так и в плане развития характеров главных персонажей.

Все три части романа объединены образом главного героя, молодого помещика Сергея Петровича Тамарина, продолжившего традицию развития универсального для русской литературы типа лишнего человека, основы которого были заложены А.С. Пушкиным и М.Ю. Лермонтовым.

Связь Тамарина с Онегиным и Печориным была отмечена критиками сразу после выхода отдельных повестей. Так, Н.Г. Чернышевский в одной из своих первых литературно-критических статей «Роман и повести М.

Авдеева» (1853 г.), давая анализ критическим отзывам на роман «Тамарин», отмечал: «Когда явились первые части «Тамарина»

(«Варенька» и «Записки Тамарина»), которыми дебютировал г. Авдеев, все в один голос сказали, что это буквальное подражание «Герою нашего времени»;

многие сказали еще, что в этом подражании, как и во всех буквальных подражаниях, искажен дух, смысл подлинника;

что Лермонтов – мыслитель глубокий для своего времени, мыслитель серьезный – понимает и представляет своего Печорина как пример того, каким становятся лучшие, сильнейшие, благороднейшие люди под влиянием общественной обстановки их круга, а что г. Авдеев добродушно выставляет своего Тамарина истинно великим человеком и добродушно преклоняется перед ним» [4:211].

Однако подчеркнутая современниками Авдеева схожесть его романа с «Героем нашего времени» Лермонтова проявилась не только на уровне совместимости типов и характеров главных персонажей, но и на уровне формы организации повествовательного материала. Как известно, в основе организации романной формы «Героя нашего времени» лежит принцип циклизации, который автор «сознательно эксплуатировал, деформируя ее [циклизацию. – О.Б.] в соответствии со своим замыслом» [2:150]. Вслед за Лермонтовым, Авдеев использует принцип неоднородности, иерархичности субъектов повествования, собранных под общей «шапкой»

трех повестей. Как отмечает Л.Е. Ляпина, в этом случае «традиционная цепочка равноправных рассказчиков в «Герое нашего времени» заменялась иерархической», что было обусловлено преимущественным интересом автора к объекту изображения, к внутреннему миру героя. Единству идейного замысла подчинялся и размытый характер фабульной завершенности каждой из новелл, входящей в состав «Героя нашего времени», что проявилось в несовпадении «сюжетно-фабульного и текстового чления» повестей. В отличие от Лермонтова, Авдеев, объединяя повести, сохраняет в рамках целостного образования фабулу сюжета, соответствующую хронологии развития основных событий, благодаря чему читатель ощущает подчиненность образов и сюжетных частей не только единству идейно-тематического замысла, но и общему развитию основной сюжетной линии, которая окончательно реализуется в рамках трилогического целого. Именно трилогическая доминанта подчиняет себе основные элементы романа, определяя тем самым поэтическое своеобразие авдеевского произведения.

В конце 1840-х годов Авдеев использовал уже стереотипную, узнаваемую форму организации романного материала. Но если в творчестве Лермонтова использование принципов новеллистической циклизации способствовало устойчивости историко-литературного статуса «Героя нашего времени», то в отношении романа Авдееева принципы полилогической (трилогической) целостности в организации повествования акцентировали «вторичность» его творчества. Следует отметить, что к 1840-1850-м годам традиция оформления повестийного материала в качестве дилогий и трилогий была вполне сложившейся и канонической, чему способствовало развитие романтической традиции в русской литературе. С одной стороны, роман Авдеева полностью иллюстрировал особенности повестийного полилогического объединения, сформировавшиеся в творчестве писателей-романтиков 1820-1830-х годов (М.П. Погодина «Невеста на ярмарке», Н. Полевого «Рассказы русского солдата», В.Ф. Одоевского «Саламандра»), но с другой – в нем явно намечались новые формо- и жанрообразующие тенденции, связанные с общей логикой развития литературы.

К 1840-м годам в связи с переходом от романтизма к новым литературным принципам происходит и постепенная трансформация субъектно-объектных отношений: «Интерес к субъекту, стремление сопоставить ряд точек зрения (множественность норм) сменяются преимущественным интересом к объекту, стремлением увидеть, изучить, проанализировать внешний по отношению к повествователю мир» [2:151].

Таким образом, смена объекта изображения, в качестве которого выступает не только отдельная личность с ее переживаниями и эмоциями, но и внешняя для героя среда, обусловила новый характер субъекта повествования, способного анализировать действительность в ее «многоразличных проявлениях». С одной стороны, динамичная смена субъектов повествования в каждой отдельной части «Тамарина», в основе своей не характерная для цельного, единичного литературного произведения, безусловно, иллюстрировала первоначальный авторский замысел трех повестей как частей трилогии, но с другой – чередование точек зрения героев и повествователя способствовало смысловому усложнению создаваемой картины действительности. Если в первых двух частях романа носителями информации непосредственно являются участники описываемых событий, чьи оценки окружающего их общества субъективны и обрывочны, то в третьей части картина провинциальной жизни окончательно рефлексируется посредством авторских развернутых отступлений, в рамках которых автор-повествователь выступает не столько информатором, наблюдателем, сколько систематизатором ранее изложенной информации (от лица Тамарина и Ивана Васильевича), стремящимся к более полным и детальным характеристикам. Не случайно, именно в третьей части романа автор мотивирует необходимость детального изображения провинциальной действительности: «Любо мне было бы, дав волю фантазии, широкой кистью рисовать яркие картины.


Привольно было бы моему перу чертить во весь рост правильные, резкие и высокие фигуры людей, созданных воображением, и в просторной раме развернуть их пылкие и глубокие страсти. Но что бы я не ответил тогда себе, если б, строго взвешивая и ценя свой свершенный в тишине рабочего кабинета труд, при взгляде на полную картину, в которой ищешь мелких неверностей, чтобы поправить их последнею чертой, – если бы в это время передо мной возник вопрос: чьи это образы? Где живут эти люди? Какому веку, какой стране, какому слою общества принадлежат они? Где они взяли свои живописные костюмы? Где они выучили свои эффектные роли?

… Вот отчего я описываю мелкие сцены» [1:300-301].

Вместе с тем образ провинции с ее бытом и реалиями заявлен уже в первых двух частях романа и реализуется в рамках образно-тематической оппозиции «губернский город – усадьба», антитетичность которой раскрывается в рамках трилогического целого. Данная оппозиция в романе Авдеева многофункциональна: выступая одной из основных идейных антитез, создающих эффект диалогичности между частями целого, она одновременно является формообразующей и характерологической доминантами. Традиционная для русской литературы антитеза «провинция – столица» [3] в романе Авдеева получает вариативное воплощение:

«усадьба – губернский город», в рамках которой провинциальный город N.

представляется своеобразным негативным «срезом» со столичного образа жизни с его прагматизмом и душевной ограниченностью, в то время как усадебный быт – образец идиллической картины мира, что акцентируется автором в том числе и с помощью лексико-семантической парадигмы. Так, при описании жизни героев в усадьбе автор активно использует лексемы с семантикой тишина, покой: «Погода была чудесная, дверь в сад была растворена, чрез нее вид на озеро и за ним на красивую усадьбу барона Б*** был отличный;

в воздухе не шелохнется…» [1:15];

«В доме была мертвая тишина, дворовые люди все спали, один только камердинер дремал в прихожей. На дворе было так же тихо, как и в доме. Это была теплая, безлунная июньская ночь, с яркими звездами на темном небе, полная тишины, аромата и поэзии. Дверь в сад была отворена, но огонь не дрожал на свечках: так покоен был воздух» [1:41]. Мотив тишины, покоя в рамках всей трилогии выступает лейтмотивом, акцентируемым автором прежде всего посредством пейзажных описаний. Пейзаж и его «интерпретация» героями создают возвышенно-романтические картины усадебного уклада, чему соответствует и изображение усадебного быта через описания поведения и нравов основных обитателей усадьб: «доброй русской помещицы» Мавры Савишны, ее дочери Вареньки, владельца усадьбы Редькино Ивана Васильевича Попова и его супруги Марьи Ивановны. Бытовое поведение героев подчиняется определенному ритуалу, этикету, выработанному «усадебным сознанием», что и обусловливает изображение героев в первой повести в одной повторяющейся ситуации: ситуации вечернего чаепития как составляющего элемента идиллического мотива тишины и покоя.

Практически исчезая из повествования второй и третьей части, что мотивировано сменой живописных картин усадебного пейзажа интерьером домов губернского города N, в основе которого – преимущественно безэмоциональное перечисление реалий домового убранства столичного типа, он вновь акцентируется в отдельных эпизодах воспоминаниями героев, их саморефлексией в тот или иной период времени, что усиливает идейное содержание заявленной оппозиции. Так, тихий вечер в усадьбе Вареньки и Имшина вспоминает Иванов: «… чай на террасе, перед глазами старый сад, деревья неподрезанные, дорожки, по которым, как в лесу, заблудиться можно, вечер тихий, румяный, и в той тишине откровенный, задушевный разговор, а еще лучше – помолчать вдвоем да послушать эту тишину…» [1:276];

идиллическим описанием вечерней охоты в деревне завершаются воспоминания Тамарина во второй части романа, позволяющие герою сопоставить свои ощущения от жизни в усадьбе и губернском городе: «Сидишь один на пне или повалившейся березе, ружье наготове, взгляд бессознательно вперен в чащу, зато чуткое ухо напряжено и с нетерпением ждет, не задрожит ли безмолвный воздух от знакомого звука. Но вечер тих, в воздухе не шелохнется, слышно даже, как червяк ползет по сухому листу … А часто, сидя один, я, с напряжением слушая безмолвную тишину дремучего леса, заношусь воображением далеко, и перед неподвижно устремленным взглядом проходят заветные, знакомые тени…» [1:243-244].

Вместе с тем, оппозиция «губернский город – усадьба» намечается уже в первой повести: локализованное вокруг усадебных мотивов повествование первой части включает в себя мотивы, характерные для образа губернского города и преимущественно реализующиеся в рамках второй и третьей повестей. Контрастность между усадьбой и городом создается прежде всего за счет введения в сюжет первой части образа главного героя Сергея Петровича Тамарина как человека исключительно городского, что подчеркивается описанием его внешности: «Вообще он был недурен собой, по-видимому, довольно слабый, бледный, грациозный, но медленный в движениях и как будто усталый» [1:15];

«Сергей Петрович спросил переодеться: надел серенькую жакетку, круглую кожаную фуражку с длинным козырьком, взял хлыстик, – ну, англичанин чистый!...»

[1:17], – и поведения: «… он, по обыкновению, курил папиросу да ногти чистил: поутру он вечно насвистывает итальянские арии да ногти чистит, такая уж у него была привычка. Я ему говорил про озими да про запашку, а он мне отвечал, что ничего в них не понимает» [1:15]. Но усиление оппозиционности происходит за счет прямых характеристик усадебного и городского укладов героями – носителями разных типов сознания:

Вареньки и Островского. Обе оценки содержатся в первой повести трилогии. Островский, только что прибывший из столицы, в разговоре с Тамариным иронизирует по поводу «деревенской жизни», наполненной «скукой и однообразием», а потому располагающей к «тучности и женитьбе» [1:94]. Вторая же оценка связана с предстоящим отъездом Вареньки из родового Неразлучного в губернский город N: «… И в самом деле, здесь я выросла, каждый уголок в этом доме, каждый куст в этом саду дают мне какое-нибудь теплое, прекрасное воспоминание! Здесь все так любят меня;

я была здесь так счастлива, так счастлива, как никогда уже не буду. А между тем я добровольно еду отсюда, еду в город, где мне все почти чужие, к веселостям, которые меня нисколько не занимают» [1:113].

Усадебная жизнь воспринимается ее обитателями как естественная, «домашняя» жизнь, между членами которой складываются теплые, семейные отношения, и в этом проявляется закрытость, ограниченность усадебного мира, которая со стороны человека, прибывшего из «чужого»

пространства, не осознается как идеальное жизнеустройство.

Оппозиция «губернский город – усадьба» способствует и композиционной усложненности романа Авдеева, изначально обусловленной замыслом произведения как повестийной трилогии.

Композиционная значимость оппозиции проявляется на уровне пространственной организации повествования: для романа характерен особый темпоритм, возникающий вследствие чередования пространственных локусов: усадьба (деревня) / губернский город N. При этом перемещение сюжета из одной пространственной точки в другую непосредственно связано с развитием основной сюжетной ситуации – любовной ситуации Тамарина и Вареньки, в рамках которой и раскрываются доминанты типа «лишнего человека». В первой повести происходит завязка ситуации (знакомство героев, возможность реализации Тамарина, его душевности в ситуации любви к Вареньки), во второй части – ее развитие (сомнения Тамарина, попытки осознания своих истинных желаний) и, наконец, в третьей части – разрешение, развязка ситуации (окончательное разочарование героев в прежних чувствах). Характер развития ситуации в тот или иной промежуток времени во многом обусловлен местом происходящих событий: идиллия усадебного быта располагает героев к открытости чувств, настраивает их на традиционное, патриархальное развитие отношений, о котором иронически высказывается приятель Тамарина Островский: «Если мои надежды сбудутся, я приезжаю к тебе года через два и снимаю с тебя портрет, или, лучше сказать, списываю семейную картину. Она будет представлять, положим, хоть эту комнату, после жирного обеда (обед у тебя непременно будет жирный);

ты сидишь в бухарском халате и делаешь кейф. Глаза твои немного отекли и полузакрыты, как у жирного кота, которому почесывают шейку;

тебе хочется спать. Перед тобой здоровая кормилица держит полугодовалого ребенка;

он ревет, а кормилица уговаривает его: «Не плачь, душенька, тятенька баюшки хочет». Возле тебя сидит твоя супруга, белая и румяная, как говорится, кровь с молоком;

она в распашном капоте, отдувшемся спереди, потому что находится в том же почтенном положении, из которого вышла полгода назад. Она смотрит на тебя с любовью, треплет белой рукой твою пухленькую щеку и говорит тоненьким голоском: «Ты бы прилег отдохнуть, и я тоже прилягу» [1:95], – в то время как нравы губернского города переводят чувства героев в сторону упреков, лицемерия, ханжества, что регламентировано новым поведенческим уставом. Дистанция между усадебным и городским типами поведения увеличивается введением точки зрения Ивана Васильевича, противопоставляющего городских и деревенских жителей: «Нет, не льщу я, не умею я льстить … Я не городской житель, не светский шаркун…»

[1:215]. Данный принцип определяет контрастность персонажей романа:

контрастны образы чуткой, открытой, деревенской Вареньки и лицемерной, городской кокетки Надин;

доброго, честного Ивана Васильевича, искренне переживающего за чувства Тамарина и Вареньки, и игрока Федора Федорыча, избравшего положение наблюдателя, человека «в стороне»;

правдолюбца и правдоискателя Иванова и корыстного, чопорного Ивана Кузьмича. При достаточно небольшом количестве персонажей и доминировании одной сюжетной линии (что в принципе нетипично для романной формы) Авдеев стремится изобразить многие аспекты провинциальной жизни. Писатель решает данную задачу, используя одних и тех же героев как носителей разных, подчас противоречивых качеств, противоположность которых обнаруживается опять же посредством проникновения героя в усадебную или городскую среду. Так, например, обозначая в образе Вареньки истинно «русский тип»

(«славные русые волосы, глаза с поволокой, темно-голубые … румянец прямо-таки деревенский») в первой повести, в конце повествования автор отмечает ее типичность: «… другая женщина также одна собиралась коротать длинный осенний вечер, и много в городе N, пожалуй, набралось бы подобных женщин…» [1:266]. Носителем абсолютно противоположных качеств представляется и Тамарин: добрый, чуткий по отношению к Вареньке и другим представителям усадебного быта, он становится истинным «демоном», человеком «без принципов», как называет его Надин, живя в губернском городе. Отметим, однако, что противоположность форм поведения героев в одной и той же ситуации мотивированы поведенческим уставом, определяющим городской и деревенский уклады, что не всегда совпадает с истинными желаниями героев. И для Вареньки, и для Тамарина губернский город остается «чуждым» пространством, что актуализируется в восприятии читателя введением мотивов враждебности, тоски и «желчи» (злобы), антитетичным мотивам, формирующим образ усадебного быта, что особенно подчеркивается автором в эпизоде возвращения Тамарина в идиллическое пространство усадьбы (конец второй части), стимулирующее героя к его духовному возрождению. Не удовлетворяет «городская жизнь» и Вареньку, не сумевшую включиться в ее ритм: потерявшая в своем окружении всех «родственных людей», кто возвращал ей воспоминания об усадьбе, она испытывает невероятный страх и одиночество: «Страшно стало бедной Вареньке! Не грустно, а как-то безотрадно, болезненно заныло ее сердце;

какой-то неопределенно мертвящий страх сошел на него и наложил свою холодную руку.

Ею овладело какое-то беспокойство;

боязно ей стало оставаться одной в этой комнате, где она так часто сидела в длинный зимний вечер, поджидая Иванова. Бледная встала Варенька и спешила выйти;

точно тут была какая-то грозящая, неотвязно стоявшая перед нею мысль, от которой она хотела спастись, убежать» [1:376]. Следовательно, с точки зрения персонажа, усадебная жизнь самодостаточна и гармонична, в отличие от городской, ограниченной ритуалом и светской моралью.

Однако в рамках трилогического целого авторская позиция представляется менее однозначной. Явно намеченная и реализуемая оппозиционность двух пространств разрушается посредством введения точки зрения «человека столичного», Островского, для которого оба пространства – усадьба / губернский город – части одного, провинциального пространства, вызывающего у столичного жителя чувства ограниченности, тоски и скуки, а потому кажущейся бесперспективной и угнетающей для его обитателей. Но и эта точка зрения теряет свою основательность в аспекте заключительной молитвы Вареньки, изображением которой завершается роман, дающей героине, с одной стороны, покой, а с другой – «таинственное величие», приобретенное героиней путем осознания своего истинного назначения – материнства: «Вдруг послышался шорох, и над ухом Вареньки заговорил неясный детский голос:

– Мама, мама, перекрести нас, – сказал кто-то.

Варенька очнулась, встала и горячо прижала к взволнованной и еще вздымающееся груди курчавые, полусонные головки двух детей своих»

[1:378].

Следовательно, мотивированное в предисловии автором объединение трех повестей в трилогическое целое, проявившееся в рамках романной формы, действительно, позволило автору выявить не только разные точки зрения на современную действительность, но и показать ее неоднозначность и многогранность. Намеченная еще в первой повести, но получившая окончательную реализацию только в рамках художественного целого образно-смысловая оппозиция «усадьба – губернский город», с одной стороны, способствовала активизации ощущения полноты, разнообразия картины провинциального мира, созданной Авдеевым, а с другой – стала символическим воплощением ключевой идеи романа:

поиска смысла человеческой жизни.

ЛИТЕРАТУРА 1. Авдеев М.В. Тамарин. Роман. – М.: «Книгописная палата», 2001. – 384 с.

2. Ляпина Л.Е. Циклизация в русской литературе XIX века. – СПб.: НИИ химия СПбГУ, 1999. – 281 с.

3. Старыгина Н.Н. Россия как пространство в романе И.А. Гончарова «Обыкновенная история» // Жизнь провинции как феномен духовности: Сб.-к статей по материалам Всероссийской научной конференции. 14 – 15 ноября г., Нижний Новгород / Под ред. Н.М. Фортунатова. – Нижний Новгород, 2009. С.

55-69.

4. Чернышевский Н.Г. Роман и повести М. Авдеева // Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. Т. 2. – М.: Художественная литература, 1949. С.

210-222.

ПРИМЕЧАНИЯ 1. В современных изданиях вторая часть имеет несколько иное заглавие: «Тетрадь из записок Тамарина» (см: Авдеев М.В. Тамарин. Роман / М.В. Авдеев. – М.:

Книжная палата, 2001).

    А.В. Курочкина-Лезина АРХЕТИПИЧЕСКИЕ МОТИВЫ В ДУХОВНОЙ ПРОЗЕ Н.В. ГОГОЛЯ («ВЫБРАННЫЕ МОТИВЫ ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ») На протяжении многих десятилетий в сознании миллионов читателей укоренялось представление о Гоголе как о писателе-сатирике, блестяще владеющем даром иронического пера. Однако при этом в тени оставалась другая сторона его таланта – пророческая, учительская, проповедническая.

Другого Гоголя, писателя-аскета, продолжателя святоотеческой традиции в русской литературе, религиозного мыслителя и публициста, читатели не знали на протяжении многих лет. Более того, такой Гоголь был не знаком и большинству современников писателя. За исключением «Выбранных мест из переписки с друзьями», изданных со значительными цензурными изъятиями и большинством читателей неверно воспринятых, духовная проза Н.В. Гоголя при жизни его оставалась не опубликованной.

Духовная проза – это «Выбранные места из переписки с друзьями», «Авторская исповедь», «Размышления о Божественной Литургии», «Правила жития в мире» и некоторые другие произведения.

Нет сомнений в том, что настало время пересмотра, казалось бы, самых «окончательных», не подлежащих обновлению произведений.

Литературоведы, методисты, учителя-словесники учатся сейчас оценивать по-новому то, что казалось прочитанным и оцененным раз и навсегда.

Именно к таким произведениям относится духовная проза Гоголя и, в частности, «Выбранные места из переписки с друзьями». Воистину оказались пророческими слова самого писателя: «Много еще протечет времени, пока узнают меня совершенно».

Последние годы духовная проза Гоголя не только вошла в орбиту исследовательского и читательского внимания, но и включена в школьную программу. Сам автор придавал огромное значение своей духовной прозе и, в частности, «Выбранным местам из переписки с друзьями». Как заметил один из исследователей творчества Гоголя, «…с появлением «Выбранных мест…» кончилась пушкинская эпоха в литературе. Гоголю суждено было круто повернуть всю русскую литературу от эстетики к религии, сдвинуть ее с пути Пушкина на путь Достоевского. Все черты, характеризующие «великую русскую литературу», ставшую мировой, были намечены Гоголем: ее религиозно-нравственный строй, ее гражданственность и общественность, ее боевой и пророческий характер и мессианство» [1:40].

Понять и оценить «Выбранные места из переписки с друзьями»

возможно лишь с учетом трудных, порой мучительных исканий Н.В.

Гоголя. В его письмах начала 1840-х годов все чаще встречаются намеки на событие, которое, как он потом скажет, произвело значительный переворот в его творчестве. Летом 1840 года он пережил тяжелую болезнь, но скорее не телесную, а душевную. Писатель не надеялся на выздоровление и даже написал духовное завещание, затем последовало «воскресение», чудесное исцеление, и Гоголь уверовал, что жизнь его нужна и не будет бесполезна. Он принимается за чтение книг духовного содержание, особое внимание уделяя святоотеческой литературе.

Именно в 40-е годы центр тяжести переносится с художественного творчества на творчество иного рода – творчество совершенной жизни, на собственный внутренний мир. В качестве нравственной и эмоциональной доминанты следует рассматривать настроение Н.В. Гоголя, которое отчетливее всего отразилось в письме к В.А. Жуковскому от 10 января 1848 года. В этом письме он пишет, что писатель, если только он одарен творческою силою создавать собственные образы, должен воспитываться, прежде всего, как человек и гражданин земли своей, а потом уж приниматься за перо. Эту точку зрения и можно назвать установкой на творчество совершенной внутренней жизни. Она явилась стержнем, вокруг которого нанизываются главы «Выбранных мест из переписки с друзьями». (Письмо Жуковскому Гоголь предполагал включить во второе издание «Выбранных мест…»).

Это произведение Гоголь особенно ценил и придавал ему огромное значение. Писатель был уверен, что оно нужно всем.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 



Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.