авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

МАТЕРИАЛЫ

МАТЕРИАЛЫ

XXXIX

XXXIX

МЕЖДУНАРОДНОЙ

ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ

КОНФЕРЕНЦИИ

СЕКЦИЯ

ОБЩЕЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ

15–20 марта 2010 г.

Санкт-Петербург

Филологический факультет

Санкт-Петербургского государственного университета 2010 БК 81.2 М34 Ответственный редактор Н. А. Слепокурова М34 Материалы XXXIX Международной филологической конференции 15–20 марта 2010 г. Общее языкознание / Отв. редактор Н. А. Слепокурова. СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2010. 56 с.

ББК 81. © Коллектив авторов, © Филологический факультет СПбГУ, О. П. Алексеева (Волгодонский институт сервиса) К ЯЗЫКОВЫМ И КОГНИТИВНЫМ МЕХАНИЗМАМ ПОРОЖДЕНИЯ ВЫМЫШЛЕННОГО ДИСКУРСА Если бы не существовало языка как системы знаков, то никакое абстрагирование было бы невозможно. Результаты же абстрагирования, в свою очередь, обогащают язык, влияя на его развитие.

Абстрагирование и воображение – это ключевые когнитивные механизмы по рождения вымышленного дискурса. К собственно языковым механизмам порождения вымышленного дискурса следует отнести такие риторические фигуры, как метафора и метонимия.

Вымышленный дискурс здесь понимается в самом широком смысле: установле ние особых характеристик и детерминация места вымышленного дискурса в дискур сивной практике не является целью данной работы. С другой стороны, хотелось бы об ратить внимание на особый статус вымышленного сказочного дискурса, исследования которого, показали, что с точки зрения культурных наслоений и базисных обра зований человеческой психики, сказка более «прозрачна» для исследователя по сравнению, например, с мифом и легендой. Узаконенность вымысла делает сказку особым элементом культуры, который находится не только на границе между миром повседневности и идеалом, реальности и фантазии, но и на границе между раз ными мирами, которые могут сочетаться в сказке, соприкасаться, взаимодействовать, «говорить» на одном языке.

Фигуративность языка вымышленного (фикционального) дискурса хорошо изу чена в современной лингвистике. Когнитивный подход в изучении риторических фи гур, в частности метафоры, дает возможность ввести данное языковое средство в кон текст основных когнитивных процессов – восприятия человека, его воображения, эмо ций и мышления.

Заслуживает, однако, внимания тот факт, что эксплицитные риторики и метафо ры присущи отнюдь не каждому языку и культуре. Если верить Б. Уорфу, употребление слов в переносных значениях и метафоры нехарактерны для языков американских ин дейцев, из чего следует, что перевести на эти языки наполненные метафорами произве дения, было бы невозможно (Уорф 1960: 142).

О. Вальтер тоже отмечает, что эксплицитные риторики, как сознательно сфор мулированные теории коммуникации, присущи лишь немногим общественным форма циям (например, таким, как греко-римская и западная цивилизации), однако каждая культура и субкультура имеют имплицитную теорию риторики – теорию того, как должна происходить коммуникация (Walter 1968: 169).

Связь универсальной метафоризации с функционированием психической реаль ности становится очевидной в контексте концепции архетипов К. Г. Юнга. Согласно этой концепции любой архетип, в сущности, является уникальным психическим фено меном, не переводимым сколько-нибудь удовлетворительно на язык мышления. Луч шее, что можно предпринять в данном случае, – это попытаться описать его либо на основе собственного психического опыта, либо опираясь на данные сравнительных ис следований, в которых проясняется вся цепь ассоциаций, окружающих архетипические образы.

Подобные архетипы лежат в основе любого творчества, способствуют внутрен нему единству человеческой культуры, делают возможной взаимосвязь различных эпох. Набор универсальных архетипов ограничен, это, например, Мать-Земля, Бог, Ди тя, Воин, рождение, смерть и т.д., присутствующие в мифах разных народов.

Через понятие архетипа Юнг показал, что некоторые символы имеют универ сальный характер и таким символом можно считать архетип как метафору. Важно под черкнуть, что определенный символ-метафору можно интерпретировать по-разному, в зависимости от когнитивных способностей человека.

Метафора возникает в результате нарушения мифического единства вещи и ее смысла, знака и имени, субъекта и объекта, пространственно-временных отношений смежности и причинно-следственной связи (Историческая поэтика 1994: 50).

Особенностью метафоры служит то, что она базируется, прежде всего, на вооб ражении. Лишь благодаря деятельности воображения возникают образные формы, со здается новый образ. Как отмечает А.А. Масленникова, создание метафор, метонимий и других риторических фигур и есть тот путь, по которому образные формы выражения распространяются на все языковые уровни и проникают во все коммуникативные жан ры (Масленникова 1999: 132).

Воображение как буквальное «вхождение в образ» – не только ключевой меха низм порождения вымышленного дискурса, но и важная человеческая характеристика, необходимая для любой умственной деятельности, полета мысли и фантазии;

развития творческого начала, формирования представлений и концепций.

Дж.Р.Р. Толкиен, объясняя в лекции «О волшебных сказках» то, как мифопоэти ческий образ прорастает из области невидимого в область видимого, писал, что работа воображения (фантазии) протекает сразу в двух планах: «Та способность сознания, по средством которой оно создает образы, – это одна сторона, это один аспект;





и ее вполне приемлемо назвать воображением. Способность восприятия образа, способность схва тывания его значений и способность контроля образов (эти способности необходимы для успешного выражения) – суть, однако, лишь различные уровни, степени выраже ния, но не образуют отдельного рода (хотя они могут различаться по четкости и силе).

А вот достижение той выразительности, результатам которой присуще (или кажется, что присуще) внутреннее соответствие реальности – это, по сути, вторая сторона дела, или второй аспект, и здесь нужен другой термин: искусство, то есть действующая связь между воображением и его результатом – претворение (subcreation)» (Толкиен 1991:

289).

Метафорический образ также создается посредством «догадничества». «Догад ничество», совершается ли оно в корректной форме научного поиска антиципаций (ссылки на предшественников) или в размытых формах «чистого» догадничества, когда всюду мерещатся «предвосхищения», всегда связано с «переносом значения». М.К.

Петров поясняет, что внешним проявлением освоенности этого дара дорисовывать не известное до известного и знакомого можно считать «переносный смысл» – наличие у одних и тех же словоформ более или менее устойчивого, но обязательного дискретно го, распределенного по областям применений, хвоста значений (Петров 2004: 131).

Отправным пунктом процесса рождения метафоры может явиться ситуация ко гда, человек, увидевший или испытавший нечто необычное, захотел поделиться своими впечатлениями с другими людьми. Но поскольку то впечатление, которое его захвати ло, никогда еще не было сформулировано с помощью понятий, человеку часто не хва тает средств для его выражения. В подобной ситуации он обычно предпринимает мно гократные попытки объяснить случившееся. Пытаясь вызвать у слушателей ответную реакцию, он интуитивно использует аналогии с уже известными фактами, дополняет и развивает свою точку зрения до тех пор, пока не убедится в том, что его поняли пра вильно (Алексеева 2006: 352).

Вымышленный дискурс с его особой тропологией послужил фундаментом для становления и функционирования дискурса виртуального, без которого немыслимы со временные коммуникационные системы. При создании воображаемых, метафоричных, символичных конструктов, к каковым и относится вымышленный художественный мир, мы используем основное свойство виртуальности, которым является свойство культурных фактов (объектов, феноменов) быть искусственными, созданными челове ком с помощью воображения и фантазии, надстроенными над повседневностью, обла дающими самоцельностью, качественной определенностью, пересекающимися с обы денной реальностью, но не включенными непосредственно в ее осуществление.

Вслед за Ж. Делезом, конституирующим философию как теорию множеств, вы скажем предположение, что язык – это тоже теория множеств, в которой предполагает ся наличие актуальных и виртуальных элементов, это область, в которой всякое акту альное погружено в расплывчатость виртуальных образов.

Термин виртуальный дискурс, получивший распространение в последнее деся тилетие, все еще находится в стадии концептуализации и становления своего категори ального аппарата. Исследователи отмечают его особое место в дискурсивной практике и указывают на то, что он ассимилирует иные дискурсы, оказываясь основным посред ником для доступа к ним, обладая уникальной гипертекстовостью и являясь дискурсо порождающей инстанцией с особым механизмом знакопорождения.

Таким образом, в последнее время все более прочные позиции в философии языка и в лингвистике завоевывает подход к анализу языка, основывающийся на кон цептах виртуалистики и находящийся при этом в стадии становления и теоретического осмысления. Классический тезис «язык отражает мир» подвергается при таком подходе определенной корректировке. Мы считаем, что язык может не только отражать мир ре ального, но и позволяет описывать «нереальное»: обладая имманентными конститутив ными свойствами, он способен в акте творческой интерпретации реального предложить некую новую функциональную модель этого реального, каковая и образует «нереаль ное». Говорим ли мы о «прототипическом мире», «виртуальном мире», «мире возмож ного» – мы в любом случае допускаем наличие языковых средств порождения этих ми ров.

Литература Алексеева О.П. Воображение как виртуальный аспект мифа и сказки / Научная мысль Кавказа. Приложе ние № 11 (92). 2006. С.347-354.

Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания. М.: 1994. С. 49-51.

Масленникова А.А. Лингвистическая интерпретация скрытых смыслов. СПб., 1999.

Петров М.К. Язык, знак, культура. М., 2004.

Толкиен Д.Р.Р. О волшебных сказках. // Утопия и утопическое мышление. Антология зарубежной лите ратуры. М., 1991.

Уорф Б.Л. Отношение норм поведения и мышления к языку // Новое в лингвистике. Вып. 1. М., 1960.

С. 135-168.

Walter Otis M. On the varieties of Rhetorical Criticism // Essays on Rhetorical Criticism. Ed. Thomas R.Nilsen.

University of Washington, 1968. P.169.

М. А. Бирюкова (Брянский государственный университет имени акад. И. Г. Петровского) ИМЯ ПРИЛАГАТЕЛЬНОЕ В СТРУКТУРЕ ПОЛЯ КОЛИЧЕСТВЕННОСТИ Количественность в значительной степени связана с категорией предметности, так как исчисляются или измеряются главным образом предметы. Тем не менее, коли чественность – это не только предметы, но и действия, признаки.

В современной лингвистике существуют работы, посвященные описанию коли чественных аспектов признаков, но они в основном выполнены на материале одного языка и посвящены параметрическим прилагательным (у таких ученых, как М. Бирвиш, 3. Вендлер, Т. Гивон, Е.В. Рахилина, В. Чейф), а ведь не только эти прилагательные имеют семантику квантитативности. Мы же попытались проанализировать более ши рокий набор прилагательных в русском и английском языках и попытаться определить место данных прилагательных в структуре функционально-семантического поля коли чественности в каждом из указанных языков.

В последнее время на первый план в семантике выходят исследования в рамках теории поля, так как именно такой подход ведет к получению наиболее полной карти ны функционирования языковых единиц, поэтому объединение двух вышеуказанных аспектов исследования (имя прилагательное с квантитативной семантикой в двух язы ках и структура поля) делает его действительно актуальным. Кроме того, анализ языко вых единиц с использованием языкового корпуса позволяет сделать выводы о речевой реализации единиц, особенностях их употребления и значимости для носителей языка.

Для первоначального отбора имен прилагательных мы воспользовались Толко вым словарем русского языка (Ожегов, Шведова 1997) и Толковым словарем англий ского языка издательства «Лонгман» (Longman Dictionary of Contemporary English 1995).

Прежде чем осветить полученные результаты, остановимся на основных теоре тических предпосылках исследования.

Количественность можно рассматривать с разных точек зрения, в данном же случае мы исходили из положений Ленинградской школы функциональной граммати ки, согласно которым количественность – это функционально-семантическая катего рия и основанное на ней функционально-семантическое поле, объединяющее средства выражения количественных отношений на всех языковых уровнях и свойственное всем языкам, в том числе русскому и английскому (ТФГ 1996: 162).

Данное поле представляет собой сложное образование, имеющее в своем составе несколько микрополей: нумеральности, единичности, т.е. определенной количествен ности, а также множественности, оценки количества как неопределенно-большого или неопределенно-малого, т.е. неопределенной количественности, кроме того, выделяется переходная зона собирательности, включающая тотальность (Акуленко 1990).

Поле имеет особую структуру, в нем обычно выделяется ядро, центр и периферия, элементы которой могут входить в состав смежных полей, образуя таким образом плав ные переходы и формируя целые полевые комплексы.

В результате проделанной работы выяснилось, что прилагательные являются неотъемлемым компонентом поля количественности русского и английского языков и входят в структуру всех микрополей, участвуя главным образом в формировании пе риферийных слоев.

Состав семных компонентов периферийных слов по сравнению с центральными характеризуется значительной сложностью, поскольку чаще всего это слова или стили стически ограниченные, или эмоционально окрашенные, или же те, которые, помимо семантических компонентов, выделяемых у центральных слов, имеют дополнительные семы.

Проиллюстрируем постепенный переход от центра к дальней периферии на примере нескольких прилагательных микрополя нумеральности русского языка:

двойной – вдвое больший, – имеет непосредственный выход на число натураль ного ряда (два);

двоичный – основанный на счете двойками (парами), – выступает в нумератив ной функции, т.е. в качестве математического термина;

триединый (книжн.) – состоящий из трех частей, трех элементов и образующий единство, – имеет стилистическое ограничение и дополнительную сему «совокуп ность»;

двоедушный – двуличный, неискренний, – осуществляется переход в поле каче ственности, аналогичный тому, который представлен примером широкая душа – прила гательное широкий теряет здесь сему «пространство» и начинает выражать качествен ную оценку.

Следует отметить, что к центру тяготеют слова, у которых количественное зна чение является первичным, основным (параметрические прилагательные широкий, низ кий, глубокий и др.), а слова, у которых количественное значение является метафориче ским, переносным, формируют периферийные слои соответствующих микрополей.

Например, у слова свиной значение "маленький" требует контекстуальной поддержки лексемой глазки. К числу конструктивно обусловленных относятся также количествен ные значения слов: бешеный ("большой силы, напряжения", например, бешеный ве тер);

волчий ("сильный": волчий голод);

добрый ("в значительном количестве": добрый урожай) (Рычкова 2003).

Как было сказано выше, особое внимание мы уделяли особенностям квантита тивных прилагательных в русском и английском языках, и, как показывает анализиро ванный материал, такие особенности обнаруживаются в каждом структурном звене макрополя количественности. Отметим наиболее важные из выявленных характери стик.

В микрополе нумеральности английского языка наблюдается разнообразие форм у числительных от одного до десяти и, соответственно, образованных от них прилага тельных – за счет широкого использования латинских и греческих корней (decimal, oc tagonal, pentagonal, triple).

Микрополе оценки является наиболее наполненным именами прилагательными с соответствующей семантикой. Вероятно, это происходит из-за того, что человеку лег че описательно, образно и ярко представить количество в каждодневной, неспециаль ной речи, чем затрачивать время и силы на точный подсчет чего-либо. Что касается нормативности, являющейся границей микрополей четвертого ранга неопределенно большого и неопределенно малого количества, то она скупо представлена в языке, так как норма не привлекает такого внимания к себе, как отклонение от нее, особенно в бльшую сторону.

У большинства слов, связанных с понятием нормы, усматривается «антропоцен трический» компонент значения, отмечается значительная роль говорящего (наблюда теля) в семантических описаниях (Рахилина 2000). Различие в описании объектов даже сходной конфигурации (высокие колонны, но длинные ноги;

глубокая миска, но высокий стакан) связаны с функциональной направленностью объекта, т.е. с тем, как данный объект используется человеком.

Обращение к Национальному корпусу русского языка и Британскому нацио нальному корпусу (в скобках приводится количество зафиксированных употреблений каждого слова) позволило уточнить характер употребления прилагательных с семанти кой количественности в современной связной речи на русском и английском языках.

При этом оказалось, что:

- конституенты микрополя нумеральности могут менять свое значение с точного числового на неопределенно-оценочное;

- прилагательные микрополя нумеральности употребляются тем реже, чем на большее число натурального ряда они выходят: dual (1140);

triple (680);

двойной (1345);

тройной (248);

- употребляемость прилагательных зависит от распространенности практическо го использования референта или важности ситуации, степени озабоченности общества данным вопросом bisexual (80);

бисексуальный (6);

- противопоставление «один-много» довольно экспрессивно, поэтому использу ется относительно часто;

- отдельные прилагательные имеют широкую сочетаемость, другие (в силу своей специфичности и приближенности к терминам) – встречаются в однотипных кон текстах;

- ряд прилагательных имеет положительные коннотации, а ряд – отрицательные:

Excessive protein intake can be dangerous, putting stress on the kidneys and causing dehy dration, нормативность же нейтральна по определению;

- прилагательные с количественной семантикой могут развивать интересные пе реносные значения hairy «волосатый, ворсистый» может стать «трудным и против ным»: The other hairy moment was when one of them tried to eat my camera.

Учитывая многоаспектный характер категории количественности, а также не менее комплексный характер русских и английских имен прилагательных, представля ется очевидным, что дальнейшие исследования внесут интересные дополнения в пред ложенное видение вопроса.

Литература Акуленко В.В. О выражении количественности в семантике языка // Категория количества в современных европейских языках. Киев, 1990. С. 17-40.

Рахилина Е.В. О тенденциях в развитии когнитивной семантики // Известия РАН. Сер. лит. и яз. Т. 59.

2000. №3. С. 3-15.

Рычкова Е.Л. К вопросу о лексико-семантическом выражении категории количественности в современ ном русском языке // II Международные Бодуэновские чтения: Казанская лингвистическая школа:

традиции и современность: Труды и материалы: В 2 т. Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2003. Т. 1. С.168 170.

Теория функциональной грамматики: Качественность. Количественность. СПб., 1996.

Источники Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1997.

Longman Dictionary of Contemporary English. Bungay: Clays Ltd, 1995.

Национальный корпус русского языка www.ruscorpora.ru British National Corpus www.natcorp.ox.ac.uk М. С. Ванюгина (Череповецкий государственный университет) СООТНОШЕНИЕ СЕМАНТИЧЕСКИХ И СИНТАКСИЧЕСКИХ ВАЛЕНТНОСТЕЙ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ (НА МАТЕРИАЛЕ ВЫСКАЗЫВАНИЙ С ПРИСТАВОЧНЫМИ ГЛАГОЛАМИ ДВИЖЕНИЯ) В современной лингвистике валентность трактуется как языковое явление, обла дающее многоуровневой структурой. Речь идет о логическом, семантическом и синтак сическом уровнях. Понятие уровней валентности было введено Г. Хельбигом и В. Шенкелем (Helbig, Schenkel 1969). Логический уровень носит экстралингвистиче ский, логический характер, в связи с этим он должен быть предметом, скорее, логики, чем языкознания. Семантическая валентность представляет собой «те открытые пози ции, благодаря которым слова требуют определенных контекстных партнеров с опре деленными семантическими признаками и исключают других контекстных партнеров с иными семантическими признаками» (Степанова, Хельбиг 1978: 155). Каждая семанти ческая валентность имеет свое особое содержание, а набор семантических валентно стей в каждой лексеме постоянен. При обращении к синтаксическому валентностному уровню обычно имеют в виду морфолого-синтаксические структуры, реализующие се мантические валентности в плане выражения.

Это противопоставление отдельных уровней валентности, но в иных терминах и несколько с иной точки зрения, отражено и в более современных работах (Богуслав ский 1985;

Иорданская, Мельчук 2007). Уровни валентности соотносятся с тремя ос новными типами актантов: семантическими актантами, глубинно-синтаксическими ак тантами и поверхностно-синтаксическими актантами. Разделение синтаксиса на глу бинный и поверхностный требует некоторого пояснения. Глубинный синтаксис – это «субкомпонент, который описывает все связи между словами высказывания таким об разом, чтобы высказывание могло получить единственную семантическую интерпрета цию – настолько, насколько это зависит от самих связей» (Касевич 2006: 453). В дан ном случае имеется в виду построение дерева зависимостей, отражающего все глаголь ные зависимые, необходимые для толкования заданной ситуации. Поверхностно синтаксические актанты основываются на таких формальных свойствах, как дистрибу ция лексемы, порядок слов, согласование и управление, служебные слова, и, конечно, морфологические характеристики лексемы.

И.А. Мельчук придерживается точки зрения, согласно которой глубинно синтаксическая структура должна быть применимой ко многим языкам и потому – достаточно абстрактной. Соотношение глубинной и поверхностной синтаксических структур можно рассмотреть на примере сопоставления предложений с одним и тем же содержанием в разных языках. Например, в немецком языке некоторые глаголы движе ния, как, например, betreten, являются переходными, следовательно, на поверхностном синтаксическом уровне валентность конечной точки движения куда? будет выражена прямым дополнением в винительном падеже без предлога. В русском языке глагол вхо дить для реализации валентности конечной точки движения требует предложно падежной конструкции, например, с предлогом в в вин. п. Как мы видим, поверхност но-синтаксические структуры высказываний с глаголами входить в русском и немец ком языке будут разными. Мы входим в комнату и Wir betreten das Zimmer. Глубинная же структура данного высказывания, т.е. набор зависимых компонентов при данном глаголе, и в русском, и в немецком языках будет идентичным: глагольные зависимые мы (субъект) и комната (конечный пункт движения). Поверхностные структуры дан ного высказывания в сопоставляемых языках будут отличаться также использованием в немецком примере артикля, служащего для выражения грамматических категорий рода, числа и падежа существительного. Иными словами, семантические актанты, заполняя соответствующую глубинную синтаксическую конструкцию, приобретают на поверх ностном уровне определенный морфологический способ выражения, что и представля ет собой поверхностно-синтаксический актант (Иорданская, Мельчук 2007:124).

Следует сказать, что полного соответствия между семантическим и синтаксиче ским уровнем валентности практически не существует. Как отметил Ю.Д. Апресян, «между синтаксическими свойствами слов и их семантическими признаками имеется регулярное соответствие. Оно проявляется в том, что различия в синтаксическом пове дении слов указывают на наличие семантических различий в значениях этих слов, хотя, по-видимому, могут существовать семантические различия, не выраженные синтакси чески» (Апресян 1965).

Случаи соответствия и несоответствия семантических и синтаксических актан тов на сегодняшний день достаточно подробно изучены (Апресян 2006;

Иорданская, Мельчук 2007), хотя их трактовка в рамках разных направлений в изучении вопросов валентности получает разное наполнение. На наш взгляд, данный вопрос должен ре шаться с учетом частоты насыщения семантических валентностей глагольной лексемы на поверхностном синтаксическом уровне в высказывании. Конечно, примеров выска зываний с вершинным глаголом, характеризующимся полным соответствием семанти ческого и синтаксического уровней валентности, немало. Возьмем переходный глагол читать (в неабсолютивном значении). Данный глагол двухактантный (обладает ва лентностью субъекта и объекта) и в высказывании Ребенок читает книгу реализует оба актанта на синтаксическом уровне.

Случаев ненасыщения семантических валентностей на поверхностном синтакси ческом уровне гораздо больше. Явление несоответствия семантического и синтаксиче ского уровней валентности в большей мере связано с глаголами движения. Глаголы движения входят в русском языке в класс самых многоактантных глаголов. Набор ва лентностей глаголов движения может доходить до семи и является весьма разнообраз ным: агенс, объект, адресат или получатель, инструмент, средство, цель, срок, началь ная и конечная точки движения и путь движения. Ввиду того, что группа глаголов дви жения является весьма разнообразной с точки зрения семантики, валентностный набор отдельных глаголов движения может несколько различаться. Поэтому определим ми нимальный набор валентностей, характерный для всех без исключения глаголов дви жения: агенс, объект (для переходных глаголов), начальная точка, путь и конечная точ ка движения.

Однако на практике встретить высказывание (с вершинным глаголом движения), в котором бы были реализованы все семантические актанты, нам не удалось (речь идет о работе с Корпусом русского литературного языка, www.narusco.ru). Отчасти это объ ясняется тем, что семантические актанты, как считается, могут иметь как обязательный, так и факультативный характер реализации на синтаксическом уровне.

Определенные ограничения на глагольную сочетаемость на синтаксическом уровне накладывает глагольная приставка, с помощью которой образован соответству ющий глагол движения. Сама глагольная приставка содержит в себе указание на направление движения (куда или откуда) или путь движения. Некоторые приставки, как например вы-, от-, с-, могут сочетать несколько значений в силу своей многознач ности. Именно валентность, заложенная в приставке, будет, как правило, иметь обяза тельный характер насыщения на синтаксическом уровне. В ряде высказываний можно наблюдать реализацию трех актантов на синтаксическом уровне: агенс, конечная и начальная точки движения. Например, Смотришь и не веришь своим глазам: тишь, безветрие и грохот воды - это за многие и многие километры дошел сюда из района шторма вал (А.И. Приставкин «Ночевала тучка золотая»)1. Однако случаи одновре менного заполнения трех валентностей тремя актантами единичны. Как показывает наш материал, для большинства высказываний с приставочными глаголами движения характерно несоответствие семантического и синтаксического уровней валентности.

Нереализация актантов на синтаксическом уровне может быть связана со случа ями компенсации и эллипсиса. Конечно, рассмотрению подобных примеров должно предшествовать определение статуса глагольного зависимого как актанта или сиркон станта. Не останавливаясь на этом подробно, отметим, что актант и сирконстант явля ются глагольными зависимыми и отражают его обязательную и факультативную ва лентность соответственно. И актант, и сирконстант могут остаться нереализованными в структуре высказывания, что осложняет процедуру определения их статуса.

Компенсацией вслед за Е.В. Грудевой будем называть случаи замещения места актанта сирконстантом (Грудева 2007: 150). Рассмотрим это явление более подробно на примерах. Так, при глаголах движения довольно часто наблюдается ситуация, когда в высказывании представлен зависимый глагольный компонент с семантикой цели и при этом ненасыщенными оказываются валентности направления куда и откуда и валент ность пути. Валентность цели при глаголах движения носит факультативный характер, однако в ряде случаев компенсирует ненасыщение обязательной валентности.

Особо хотелось бы остановиться на глаголах движения с приставкой при-. С точки зрения семантики указанные глаголы подчеркивают, что перемещающийся объ ект находится в конечной точке движения, это может быть конкретизировано реализа цией актанта со значением конечной точки движения куда или следовать из ближайше го контекста. Однако, как отмечают многие исследователи, помимо этого глаголы с приставкой при- обозначают такое действие, в итоге которого перемещающийся объект находится в конечной точке с определенной целью. Значение цели возникает из-за того, что именно приставка при- придает компоненту со значением направления куда некий событийный характер (Добрушина и др. 2001: 46). Например, Никто его здесь не бро сает, приедет к нам на свадьбу, помогать ему будем, письма писать, а впослед ствии... Мы оставляем его здесь только на первое время. (Э. Радзинский. «104 страни цы про любовь») или Уже не пишет – к нам самолично прилетел. Яшка за ним маши ну в район послал (Н. Зарудный «Регион»). В первом примере валентность цели выра жена отдельной предложно-падежной конструкцией на свадьбу. Во втором примере предложно-падежная конструкция со значением цели отсутствует, однако группа к нам как раз и выражает объект, служащий целью движения, выраженного с помощью гла гола прилететь. Исследователи, выдвинувшие эту точку зрения, приводят примеры высказываний с приставочным и бесприставочным глаголом движения в вершине.

Именно при глаголе движения с приставкой при- возможны временные компоненты типа на полчаса, на пять минут и пр., которые и придают компоненту со значением направления куда событийный характер. Например, придти на пять минут, но идти на пять минут. Такие случаи возможны не только при глаголах с приставкой при-, однако Здесь и далее примеры взяты из Корпуса русского литературного языка, www.narusco.ru.

именно для них они наиболее характерны. Например, Сейчас победитель дракона, пре зидент вольного города, выйдет к вам (Г. Горин «...Забыть Герострата!»).

Интересным является тот факт, что релевантным для состава валентностей гла гола может быть отрицание или его отсутствие в высказывании. Этот случай был также подробно изучен Ю.Д. Апресяном (Апресян 2006). Рассмотрим это на примере приста вочных глаголов движения типа добежать, долететь. Валентность расстояния до не которого объекта появляется лишь при употреблении глагола в отрицательной форме.

Например, Раненый дошел до воронки и упал и Он не добежал до дерева всего пять шагов. Отрицание, таким образом, добавляет к валентностному составу данной группы глаголов валентность расстояния до объекта, которое субъект не преодолел.

Нельзя забывать о том, что любой глагольный актант может остаться невыра женным на синтаксическом уровне, исходя из заданного контекста или ситуации. Ины ми словами, речь идет об эллиптических высказываниях, предполагающих «кон текстное или ситуационное опущение тех или иных элементов высказывания, которые могут быть восстановлены;

при этом общий смысл высказывания, соответствующего конструкции с эллипсисом, с одной стороны, и соответствующего конструкции без не го – с другой, один и тот же» (Грудева 2007: 150). Например, Он только что вышел (А. Вампилов «Старший сын»). При глаголе выйти лишь один актант субъекта (он) оказался выраженным.

Как видим, несмотря на тот факт, что глаголы движения являются в русском языке многоактантными глаголами, далеко не все актанты реализуются на синтаксиче ском уровне, т.е. семантическая валентность глаголов движения может носить как обя зательный, так и факультативный характер насыщения на синтаксическом уровне. В принципе любой глагольный зависимый компонент (и обязательный, и факультатив ный) может остаться невыраженным при глаголе движения. Среди основных случаев несоответствия семантического и синтаксического уровней валентности глаголов дви жения можно выделить эллипсис и компенсацию.

Литература Апресян Ю.Д. Опыт описания значения глаголов по их синтаксическим признакам (типам управле ния) // Вопросы языкознания. 1965. №5, С. 51-66.

Апресян Ю.Д. Типы соответствия семантических и синтаксических актантов // Проблемы типологии и общей лингвистики. СПб., 2006. С. 15-27.

Богуславский И.М. Исследования по синтаксической семантике: сферы действия логических слов. М., 1985.

Грудева Е.В. Избыточность и эллипсис в русском письменном тексте. Монография. Череповец, 2007.

Добрушина Е.Р., Меллина Е.А., Пайяр Д. Русские приставки: Многозначность и семантическое единство // Сборник. М., 2001.

Иорданская Л.Н., Мельчук И.А. Смысл и сочетаемость в словаре М., 2007.

Касевич В.Б. Труды по языкознанию: [в 2 т.] / В.Б.Касевич. СПб., 2006.

Степанова М.Д., Хельбиг Г. Части речи и проблема валентности в современном немецком языке. М., 1978.

Helbig G., Schenkel W. Wrterbuch zur Valenz und Distribution deutscher Verben. Leipzig. 3 Aufl., 1975.

Е. Л. Вилинбахова (Санкт-Петербургский государственный университет) РЕПРЕЗЕНТАЦИИ СТЕРЕОТИПОВ В НОМИНАТИВНОМ КОМПОНЕНТЕ ЯЗЫКА В статье рассматриваются некоторые модели репрезентации стереотипов на ма териале русского языке. Под стереотипом понимается «субъективно детерминирован ное представление о предмете или ситуации, охватывающее как описательные, так и оценочные признаки» (Бартминьский 2005: 189). Выделяется две разновидности сте реотипов, основанные на разграничении ассертивной модальности и модальности дол женствования: соответственно, образы, т.е. представления о типичном, обыкновенном объекте, и образцы, т.е. представления об образцовом объекте. Например, типичный студент прогуливает занятия, готовится к экзамену в последнюю ночь, ходит на вече ринки, а образцовый студент не пропускает лекций, много занимается, ходит в библио теку и т.д.

Стереотипы могут получать как вербальное, так и невербальное выражение.

Примеров невербального выражения стереотипов не так уж много: это карикатуры, па родии походки, характерных жестов, мимики того или иного лица, а также пантомимы, как в известной игре «Крокодил», когда участникам требуется без слов изобразить определённый объект или ситуацию. Примеров вербального выражения стереотипов гораздо больше. Представления о действительности, истинные или ложные, могут по лучать выражение средствами разных компонентов языка: фонологического, морфоло гического, номинативного, синтаксического. Мы рассмотрим некоторые модели репре зентации стереотипов (далее – МРС) – а именно: способы номинации объектов или си туаций;

метафорическое употребление языкового выражения;

семантическая дерива ция, мотивированная определёнными стереотипами – средствами номинативного ком понента языка.

При анализе различных способов номинации объектов или ситуаций выделяют ся стилистически нейтральные и стилистически маркированные языковые единицы. В первом случае можно говорить о МРС, когда в основу номинации кладутся описатель ные признаки денотата, ср. подоконник – находится под окном, нем. Walfisch – рыба кит и т.д. Внутренняя форма слова отражает стереотип, существовавший в определён ный период времени, но не обязательно продолжающий существовать сейчас. «Инфор мативна не только первичная мотивация этнонима (или другой языковой единицы – Е.В.), но и вторичные мотивировки, которые он может получить под действием народ ной этимологии (например, притяжение англ. Irish ‘ирландский’ к ire ‘гнев’) (Березович 2007: 119). Сюда же относится искажение формы слова в безграмотной или детской речи под влиянием «народной этимологии», когда исконная мотивировка слова утрачи вается: например, спинжак (вместо пиджак) – выражает представление, что эту одежду носят на спине, гульвар (вместо бульвар) – представление, что это место для прогулок и т.д.

В стилистически маркированных способах номинации к представлениям об опи сательных признаках денотата добавляется его оценка.

С одной стороны, сюда относятся эвфемизмы или перифрастические обороты, которые используются для того, чтобы скрыть негативное отношение. «Такие наимено вания появляются в первую очередь в сфере официальной коммуникации, а не в «низо вом» языке (где нет установки что-либо скрывать)» (Там же:121), ср. выражение по литкорректность от англ. «политически правильный», т.е. используемый в политике.

Эвфемизмы являются МРС этнических, профессиональных, социальных, гендерных, возрастных и многих других групп. Представление, лежащее в основе альтернативных наименований, можно сформулировать в упрощённом виде как «Х-ом быть плохо», по этому вместо прямого наименования профессии, национальности, возраста и т.д. ис пользуются выражения «менеджер торгового зала» (продавец) и «менеджер по кли нингу» (уборщица);

«афроамериканец» (негр) и «лицо кавказской национальности»

(жители Кавказа – грузины, армяне и др.);

различные формы с «challenged» («человек с особыми потребностями», букв. перевод: «тот, кто вынужден преодолевать трудности») вместо привычных слов, обозначающих людей с физическими недостатками («слепой», «хромой», «инвалид») и т.д. Разумеется, эвфемизмы служат источником шуток и юмо ристических выражений, как-то: «оператор по быкоуправлению» (ковбой), «геокоррек ция» (землетрясение), «субъект гибкого расселения» (бродяга), а также «собака дворян ской породы» (дворняжка). Подобная ситуация описана и в известном стихотворении В. Маяковского: Он был монтером Ваней, / Но в духе парижан / Себе присвоил звание / Электротехник Жан.

Иногда использование языкового выражения в качестве эвфемизма приводит к тому, что данное слово само получает дополнительную окраску, ср. в Америке обозна чение негров менялось каждое десятилетие: негр – цветной – черный – афроамерика нец, когда каждое предыдущее становилось привычным для обозначения негра и пере ставало быть эвфемизмом, поэтому и требовался «новый» термин.

С другой стороны, оценочные и описательные признаки выражаются через про звища, основанные на представлениях о внешних и внутренних качествах объекта (хо хол ‘украинец’, англ. blue collar ‘голубой воротничок’, т.е. ‘рабочий’), его среде обита ния (англ. Froglander ‘житель страны лягушек’, т.е. ‘голландец’), типичных атрибутах (швабра ‘уборщица’) и т.д. Некоторые имена собственные (или их игровая имитация), выражая стереотип, с одной стороны, о типичном имени объекта, а с другой стороны, об эталонном представителе категории, могут заменять собой обозначение националь ности (фриц ‘немец’, нахалкер ‘еврей’), профессии (Марь Ванна ‘учительница’, Клаудия Шиффер ‘модель’), названия животных (Жучка ‘собака’) и т.д. Е.Л. Березович считает, что следует учитывать грамматические показатели: например, собиратель ность в оформлении этнонима (мордва, чухна, литва, татарва) «придаёт ему пейора тивную окраску» (Березович 2007: 119).

Чаще всего различные способы номинации отсылают к стереотипу-образу, пред ставлению о типичном денотате, а стереотипные признаки выражены эксплицитно. Од нако в отдельных контекстах при употреблении имени собственного «эталонного»

представителя категории (например, Хочу стать Шерлоком Холмсом) возможна от сылка к образцу (Не просто ‘хочу стать сыщиком’, а ‘хочу стать настоящим, образцо вым сыщиком’).

Обращаясь к следующей МРС, метафорическому употреблению языкового вы ражения, отметим, что речь идёт о стилистически нейтральном языковом выражении, которое имеет прямое значение, отсылая к определённому объекту или ситуации в ре альном или воображаемом мире, но может также употребляться в переносном (метафо рическом) смысле.

При употреблении языковой единицы в переносном смысле могут актуализиро ваться как описательные, так и оценочные признаки денотата. Отметим, что, в отличие от сравнительных оборотов, признаки выражаются имплицитно, поэтому для адекват ного понимания языкового выражения от слушающего требуется знание соответству ющего стереотипа.

Если преобладает только оценочный (как правило, пейоративный) признак, то языковое выражение становится универсальным и может употребляться применитель но к любому объекту или ситуации, ср. чёрт и др. выражения, употребляемые как меж дометия при неблагоприятных для говорящего обстоятельствах;

гад ползучий, козёл, собака, редиска и т.п., используемые для обозначения неприятного говорящему инди вида.

При сочетании оценочного и описательного признаков языковое выражение употребляется в определённом контексте, когда обозначаемый объект или ситуация не только подвергаются оценке, но и имеют общий с типичным денотатом выражения описательный признак, ср. корова ‘о полной, грузной, тяжеловесной женщине’;

попугай ‘человек, который ярко и безвкусно одет’;

дипломат 'человек, который умеет скрывать информацию’, актриса 'умеет искусно притворяться’ и т.д.

Реже в основе метафорического употребления лежит только описательный при знак, как-то: жаворонок и сова, соответственно, ‘человек, который рано встаёт и рано ложится’, и наоборот.

Разумеется, в разных контекстах соотношение признаков может варьироваться.

Например, козёл может обозначать человека, во внешнем облике которого обнаружива ется сходство с козлом, жаворонком могут назвать человека со звонким голосом, как это произошло с героиней романа Гюго Козеттой.

Имена собственные (ИС), прототипом которых является реальный или вымыш ленный персонаж, также могут употребляться метафорически. Это так называемые «воплощённые», или «прецедентные», имена, когда ИС связаны с широко известным текстом, ситуацией и фиксированным набором определённых качеств. Стереотип тако го ИС может включать оценку героя, внешние и внутренние качества, атрибуты – «всё то, что в сознании связывается с данным феноменом, но не является необходимым для его сигнификации, хотя и бывает достаточным» (РКП 2004: 26).

Соответствие стереотипу может подчёркиваться модальными наречиями типа просто, прямо, прямо-таки;

оценочными прилагательными настоящий, истинный, подлинный, типичный.

Ну и аккуратист! Просто немец какой-то. (пример из (Крысин 2003)) Что он за человек? Суется со своими наставлениями. Все «закон» да «закон».

Прямо ментор какой-то. Поучает меня, как маленькую. (Б. Можаев. Саня. 1957) Потом мама стала вспоминать, как я декламировал поэму Тараса Шевченко «Наймычка» и как все в палате плакали, слушая меня. Сказали, что ты настоящий артист! (Р. Нахапетов. Влюбленный. 1998) Представления об оценочных и описательных признаках также выражаются в коннотациях лексем, что проявляется в их «пригодности» для наименования других объектов, в частности, в рекламе. В работе (Lehrer 1992) на материале английского язы ка показано, что наименование моделей машин, рок-групп, салонов красоты и т.д. име ет свой порядок и свою систему;

в качестве источника используется определённое лек сико-семантическое поле, а конкретные языковые выражения выбираются в зависимо сти от их коннотаций. Например, в качестве источника наименований новых моделей машин не используются названия растений, частей тела или мебели;

с другой стороны, используются лексемы, имеющие коннотации силы (Monarch, Jaguar, Laser), роскоши (Malibu, Monte Carlo), скорости (Jaguar, Mustang), проявления свойств мачо (Challenger, Matador), путешествий (Safari, Ranger). Можно провести параллели с русским языком, ср. модели Волга, Чайка, Победа, Москвич и т.д.

В некоторых случаях метафорическое употребление закрепляется в переносном значении слова и фиксируется в словаре. Например, мясник – перен. ‘плохой хирург’ (Ушаков 1935-1940). Иногда когда-то метафорическое употребление закрепляется в прямом (обо)значении слова: зефир – один из видов пастилы, наименование которого теперь является омонимом Зефира - западного ветра, чья коннотация лёгкости и воз душности и послужила основанием для использования данной лексемы.

Говоря о семантических дериватах, мы имеем в виду те случаи, когда в основ ном значении производного слова закрепляются стереотипные характеристики денота та производящего языкового выражения. Как и в случае метафорического употребле ния, стереотип выражен имплицитно.

В русском языке чаще всего используются аффиксы, ср.: лимонный ‘жёлтый, т.е.

цвета типичного лимона’;

по-братски ‘по-дружески’, выцыганить ‘получить что-либо у другого в результате настойчивых, надоедливых просьб’;

окрыситься ‘зло и агрес сивно реагировать на что-то’;

некоторые глаголы с дериватом -ствова-, т.е. «вести себя как Х»: фашиствовать, зверствовать, философствовать, и существительные с суф фиксом -ств-: свинство, зверство, ребячество, существительные с дериватом -щина:

азиатчина ‘культурная отсталость’, обломовщина ‘общественный застой, рутина, апа тия’, маниловщина ‘мечтательное, оторванное от реальной действительности отноше ние к окружающему’ и др. В английском языке более распространено словообразова ние по конверсии, ср. англ. a dog ‘собака’ и to dog ‘выслеживать, преследовать’, a man 'человек' to man ‘обслуживать’ и т.д. (примеры из (Касевич 1977)). Таким образом, ес ли семантическая деривация как таковая является общей МРС стереотипа, то её кон кретные воплощения зависят от морфологии данного языка.

Следует отметить, что в основе образования дериватов лежит, как правило, один, доминирующий, описательный признак и/или оценочный признак, в отличие от метафорического употребления слова, когда в зависимости от контекста могут актуали зироваться различные признаки.

Семантическая деривация чаще всего берёт источником метафорическое упо требление языковой единицы, поэтому также отсылает либо к стереотипам-образам, либо к стереотипам-образцам, в зависимости от слова, используемого в качестве произ водного.

В заключение, подчеркнём, что рассмотренные МРС используются не только в языковом коллективе как общей совокупности носителей русского языка, но и в более ограниченных, частных языковых сообществах – профессиональных, социальных, воз растных и т.д. Это лишь средства, которые предоставляет язык для выражения стерео типов, и каждый носитель данного языка пользуется ими по своему усмотрению.

Литература Бартминьский Е. Языковой образ мира: очерки по этнолингвистике. М., 2005.

Березович Е.Л. Язык и традиционная культура. М., 2007.

Касевич В.Б. Элементы общей лингвистики. М., 1977.

Крысин Л.П. Этностереотипы в современном языковом сознании: к постановке проблемы // Философ ские и лингвокультурологические проблемы толерантности. Екатеринбург, 2003. С. 450-455.

Русское культурное пространство: Лингвокультурный словарь: Вып. первый / И.С. Брилёва, Н.П. Воль ская, Д.Б. Гудков, И.В. Захаренко, В.В. Красных. М., 2004.

Толковый словарь русского языка: в 4 т. / Под ред. Д. Н. Ушакова. М., 1935-1940.

http://www.slovari.yandex.ru/dict/ushakov Lehrer A. Names and naming: why we need fields and frames // Frames, Fields, and Contrasts. Lawrence Erl baum, Hillsdale, 1992. P. 123–142.

Е. Л. Григорьян (Южный федеральный университет, Ростов-на-Дону) СКРЫТАЯ КАТЕГОРИЯ ЕСТЕСТВЕННОСТИ (NATURALNESS) И ЕЁ ПРОЯВЛЕНИЯ Термин «естественность» (naturalness) не является общеупотребительным, одна ко за ним стоят достаточно значимые языковые правила и тенденции. Естественность относится к так называемым «скрытым», т.е. не имеющим формального морфологиче ского показателя, но в то же время существенным для грамматики, в первую очередь для синтаксиса, категориям (Булыгина 1980). «Естественность» проявляется различны ми способами на разных уровнях языка.

Собственно говоря, этот термин употребляется в двух разных значениях, кото рые частично перекрываются, но не совпадают. В первом значении под естественно стью подразумевается соответствие обычному положению дел или естественному ходу событий, в который не вмешивается ничто непредусмотренное. В этом смысле понятие естественности смыкается с понятием прототипического сценария и может, с одной стороны, указывать на типичные ситуации реального мира в целом, на то, как они предстают в повседневном опыте, а с другой стороны, отражать этнокультурную спе цифику, определенные культурные сценарии. Во втором значении естественность под разумевает отсутствие посторонних внешних факторов;

в этом значении термин часто употребляется применительно к каузативам, и в таких контекстах «естественность»

обычно противопоставляется «приложению усилий». Примечательно, что обе эти кате гории (назовем их условно «Естественность-1» и «Естественность-2») специфическими способами проявляются на разных языковых уровнях.

Что касается «Естественности-1», есть основания утверждать, что в языках раз личным образом кодируются естественные ситуации и отличные от них положения дел.

То, что соответствует обычному положению дел, как правило, опускается, тогда как все отклонения эксплицируются в обязательном порядке. Так, при описании внешности человека не упоминается количество рук, ног, глаз и т.д. (разумеется, если речь не идёт о патологии или увечье): так как набор стандартный, данные признаки неинформатив ны. В то же время, например, на выставке индийской религиозной живописи в Музее искусства народов Востока в Москве встречались пояснениях к буддийским иконам (танка) типа «у неё синее тело с одним лицом и двумя руками» или «у него красное те ло с одним лицом, двумя руками и тремя гневными глазами». При описании индий ских божеств указание подобных деталей уместно,так как здесь встречаются многору кие, многоголовые и т.п. персонажи, и количество рук или глаз может расцениваться как опознавательный признак.


В этом же отношении характерен пример /1/Человек в петлицах обрадовался, покинул поднос, задом откинул портьеру, ногой открыл дверь и вдавился в нее (Булга ков). Вариант Человек в петлицах… откинул портьеру, открыл дверь… без указания способа подразумевал бы обычный способ совершения упомянутых действий. Иначе говоря, при неупоминании отклонений ситуация прочитывается как «естественная».

Общая закономерность заключается также в том, что для стандартных, типовых, обычных ситуаций характерны более компактные и типизированные формы языковой репрезентации. Это можно показать на следующем примере из (Carlson 1998: 43): “If John kisses Mary on the arm, and Mary kisses John on the arm, it would be accurate to say that John and Mary kissed each other;

but it would not be a situation where one would say John and Mary kissed”. Это в полной мере соответствует и русскому глаголу целовать ся.

На уровне текста привычные события обычно не представляются как последова тельность эпизодов: исходя из общих знаний о мире, упоминание одного действия из привычной последовательности может быть достаточно для обозначения всей цепочки (так, Он ходил в кино подразумевает примерно следующее: «Он вышел из дому, закрыл дверь, пришел в кинотеатр, купил билет, вошел в зрительный зал, сел на свое место, посмотрел фильм…»). Бессмысленность упоминания того, что само собой разумеется, что автоматически следует из самой природы явлений, можно проиллюстрировать на примере абсурдного наставления короля из «Алисы в стране чудес»: /2/ “Begin at the beginning”, the King said gravely, “and go on till you come to the end;

then stop” (Carroll).

Аналогичным образом на синтаксическом уровне канонические, стандартные ситуации, независимо от их сложности, кодируются в языке компактным идиоматич ным способом, тогда как нестандартные ситуации требуют более подробной эксплика ции и закономерно получают более развернутое и более сложное по структуре выраже ние. Принципиально важно, что «свертываются» до простой структуры только канони ческие ситуации. Предложение он ударил по полену, полено раскололось не всегда мо жет быть сведено к он расколол полено;

последнее маловероятно, если человек ударил по полену ногой. Ср. также нестандартные ситуации /3/ And the old man touched the door with a ring of graved jasper and it opened (O.Wilde): «свернутый» вариант The old man opened the door воспринимался бы как указание на стандартный способ открывания двери;

the old man opened the door with a ring, в свою очередь, не может быть интерпре тировано вне контекста. Примечательно, что далее в тексте следует /4/ And having opened the little door with his ring…, что возможно только благодаря предшествующему описанию. Тем более необратимо в более сжатый вариант /5/ The Emperor touched one of the walls and it opened (O.Wilde). Вариант *the Emperor opened the wall невозможен не только из-за нестандартности способа, но и по причине необычности самой ситуации ‘open the wall’.

Хотя различение естественных и неестественных ситуаций является, по видимому, универсалией, представление о том, какие именно ситуации считаются есте ственными с точки зрения данного языка, является фактом идиоэтническим, ср. (Сте панов 1988). Этнокультурный аспект синтаксического представления типовых и не стандартных ситуаций представлен во многих исследованиях. Э. Поли отмечает в этом плане различие языка калам (Новая Гвинея) и английского (Pawley 1987). Так, в ан глийском может быть представлено как единое целостное событие The man threw the stick over the fence into the garden, в то время как в языке калам аналогичная ситуация концептуализируется как цепочка последовательных событий и может быть оформлена только как последовательность синтаксических структур, приблизительно: «человек берет палку – палка брошена – летит через забор – падает в сад». Точно так же могут быть представлены только в виде последовательности эпизодов ситуации «охота», «сбор орехов» и др. Свидетельства специфики языкового представления типовых ситу аций, соответствующих некоторому культурному сценарию, также широко представле ны в (Enfield 2004: 9-10) по результатам исследований разных авторов на материале различных языков. Так, в полисинтетических языках, например в чукотском, инкорпо рация имени возможна только при обозначении «нормальных» действий, типовых со бытий, таких как заготовка дров или установка чума, тогда как другие действия обо значаются сочетанием самостоятельных имени и глагола. Аналогичное наблюдение, относящееся к различным инкорпорирующим языкам, приводится в (Степанов 1988:

43): нетипизированные ситуации, связанные с появлением в быту новых предметов, не выражаются инкорпорированными структурами, как, например, в ряде кавказских язы ков глагол со значением сеять’ инкорпорирует название сельскохозяйственной куль туры, но что касается относительно новых, недавно внедренных культур вроде кукуру зы или сои, инкорпорация невозможна.

Ту же тенденцию идиоматичного и, соответственно, более компактного способа представления естественной ситуации можно увидеть в английском выражении to be booed off the stage: хотя данная структура в принципе не характерна для обозначения косвенной и дистантной каузации, она возможна в данном случае, поскольку обозна ченное положение дел соответствует культурно закрепленному сценарию;

в то же вре мя такой способ обозначения невозможен для, казалось бы, полностью аналогичных случаев, вроде *to be fidgeted off the stage (Enfield 2004, р. 9).

Что касается значения «Естественность-2», т.е. в силу естественного хода собы тий’, без усилий со стороны агенса’, оно часто указывается как релевантное при опи сании разных типов каузативов (Dixon 2000: 66, 71-72). Отмечается, что лексические каузативы, как правило, связываются с «естественными» ситуациями, тогда как в ана литических каузативах обычно предполагается «приложение усилий», ср. накормить/ заставить есть, напоить/ заставить пить, разговорить кого-л./ заставить (выну дить) говорить и т.д. Как видно из примеров, аналитический каузатив часто подразу мевает сопротивление соответствующего участника ситуации (в английской термино логии – causee).

Категория естественности в этом понимании также может объяснить некоторые примеры с выражениями значения самопроизвольности типа сам, сам собой и т.п., ко торые не всегда предполагают внутренний импульс и даже совместимы с указанием внешней причины.

/6/ « Кто же отопрёт мне дверь?» - сказал я, у д а р и в в н е ё н о г о й.

Дверь сама отворилась;

из хаты повеяло сыростью (Лермонтов).

/7/ С бригадиром во главе двинулись граждане навстречу пожару, в несколько часов сломали целую улицу домов и окопали пожарище со стороны глубокою канавой.

На другой день пожар уничтожился сам собою в с л е д с т в и е н е д о с т а т к а п и т а н и я (Салтыков-Щедрин).

/8/ “How can I stop it [the boat]? … I f y o u l e a v e o f f r o w i n g, it’ll stop of itself” (Carroll).

В этих случаях смысл указания на самостоятельность, по-видимому, в том, что дверь никто не открыл, что никто специально не тушил пожар (пример /7/, где имеет место дистантная каузация автономного процесса), что лодку не надо останавливать /8/, т.е. что-то произошло (или произойдёт) автоматически, без участия агенса.

Особенно показателен в этом плане французский пример, описывающий детские впечатления героя, впервые попавшего в театр:

/9/ Quoi! c’tait un homme qui avait cre cela ! Il n’y avait pas song. Il lui semblait presque que cela s’tait fait tout seul, que c ’ t a i t l ’ u v r e d e l a n a t u r e...

(Rolland).

Видимо, то, что соответствует естественному положению дел или ходу событий, не воспринимается как вызванное какой-либо причиной;

ср. аналогичное наблюдение (Levin, Rappaport 1995: 97). Возможно, эти причины не осознаются как таковые или во обще остаются незамеченными в силу обычности, естественности подобного развития ситуации, которое, соответственно, не воспринимается как результат вмешательства каких-то дополнительных факторов. Подобный пример приводит З. Вендлер (Вендлер 1986): никому не придет в голову считать причиной пожара наличие кислорода в атмо сфере (и вообще упоминать это обстоятельство!), хотя без него пожар не мог бы воз никнуть.

Подводя итог, надо еще раз отметить, что в языке (точнее, в языках) присут ствуют и закономерным образом проявляются две глубинные семантические категории, называемые одним и тем же термином «естественность». Естественность в первом зна чении проявляется в идиоматическом (т.е. типизированном и компактном) способе обо значения обычных (стандартных, «прототипических») ситуаций, в отличие от нестан дартных, необычных, отклоняющихся от прототипического сценария. Во втором значе нии термин «естественность» служит для обозначения такого развития ситуации, в ко торое никто и ничто не вмешивается;

в результате чего ситуация уподобляется стихий ному природному процессу, развивающемуся в соответствии с обычным, ничем не нарушаемым ходом жизни, и этот тип естественности также находит регулярные про явления в языках. Представляется, что было бы целесообразно различать эти два типа «естественности» терминологически.

Литература Булыгина Т.В. Грамматические и семантические категории и их связи// Аспекты семантических исследо ваний. М.,1980.


Вендлер З. Причинные отношения // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. XVIII. M., 1986.

Степанов Ю.С. Текстовая теория русских падежей в описательном и сравнительно-историческом языко знании// Русистика сегодня. Язык: система и функционирование. М., 1988.

Carlson G. Thematic Roles and the Individuation of Events// Events and Grammar. Dordrecht – Boston – Lon don, 1998.

Dixon R.M.W. A Typology of Causative Form, Syntax and Meaning// Changing Valency: Case studies in transi tivity. Cambridge, 2000.

Enfield N.J. Ethnosyntax: Introduction // Ethnosyntax. Explorations in Grammar and Culture. Oxford, 2004.

Levin B. and Rappaport Hovav M. Unaccusativity: At the Syntax-Lexical Semantics Interface. Cambridge (Mass.) - London, 1995.

Pawley A. Encoding Events in Kalam and English: Different Logics for Reporting Experience// Typological Studies in Language. - Vol. 11. - 1987.

Е. В. Грудева (Череповецкий государственный университет) ЛЕКСИЧЕСКАЯ РЕДУПЛИКАЦИЯ В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ (КОРПУСНОЕ ИЗУЧЕНИЕ) В настоящее время многие лингвисты, работающие в рамках самых разных направлений, проявляют интерес к явлению редупликации, которая изучается на мате риале языков разной структуры. Редупликацией занимаются специалисты в области как диахронической, так и синхронической лингвистики, как морфологи, так и фонетисты, как специалисты в области детской речи, так и ученые, разрабатывающие глоттогене тическую проблематику (Алиева 1980, Беликов 1989, Бичакджан 2008, Крючкова 1999, 2000;

Минлос 2004, Оглоблин 1980, Рожанский 2007, Федяева 2008 и мн. др.). Так, в работах Бернара Бичакджана, яркого представителя эволюционистского направления в вопросах происхождения языка, редупликация рассматривается как признак древней шей техники маркирования грамматических значений (Бичакджан 2008). На междуна родной конференции, посвященной редупликации и проходившей в 2002 году в г. Граце (Австрия), обсуждался один из центральных вопросов в изучении редуплика ции – иконичность такого рода структур (Бурлак, Иткин, Минлос 2007).

В отечественной традиции к редупликации было принято относиться прежде всего как к грамматическому явлению, о чем свидетельствуют соответствующие опре деления в справочной и учебной лингвистической литературе (например, в учебниках по введению в языкознание). Ср. типичное определение из «Краткого словаря лингви стических терминов»: «Редупликация – фонетико-морфологическое видоизменение слова, состоящее в повторении начального слога (фонетическая редупликация), корня (морфологическая редупликация) или целого слова (повтор);

во многих языках реду пликация используется как средство выражения грамматических значений» (Васильева, Виноградов, Шахнарович 1995).

В настоящей статье нас будет интересовать так называемая лексическая реду пликация. В приведенном выше словарном определении образования, связанные с удвоением целого слова, предлагается называть повтором. Это обычное решение для лингвистических словарей. Впрочем, в посмертно опубликованной работе Е.Д. Панфилова предлагается иное решение: повтором предлагается называть явления на уровне синтаксиса (типа сидел, положа ногу на ногу), удвоением – на уровне слово образования (заклеить крест-накрест), редупликацией – на уровне формообразова ния;

геминацией – на фонетическом уровне (Р-р-разойдись!) (Панфилов 2003).

Термин «лексическая редупликация», по всей видимости, ввела в научный оборот О.Ю. Крючкова. В данном случае речь идет об удвоенных образованиях, «ком понентами которых являются целые слова, обладающие звуковой и/или смысловой общностью» (Крючкова 2004: 63), типа синий-синий, давным-давно, штучки-дрючки и т.п. О.Ю. Крючкова, автор развернутого очерка, посвященного теоретическим вопро сам лексической редупликации, предлагает называть такие удвоенные образования лексическими редупликантами.

На уровне лингвистической теории дискуссионными являются вопросы принад лежности лексических редупликантов к тому или иному классу лингвистических еди ниц: это единицы синтаксиса или единицы лексики? При моделировании процессов ре чевой деятельности возникают вопросы о статусе такого рода единиц: лексические ре дупликанты – единицы воспроизводимые в речи или же это единицы, которые кон струируются по правилам?

О.Ю. Крючкова, анализируя разнообразные примеры лексической редуплика ции, извлеченные из словарей русского языка, приходит к выводу, что существует не сколько типов лексических редупликантов. Одни следует рассматривать как производ ные слова (типа большой-большой, крепко-накрепко), а другие (типа сеялки-веялки, дру зья-товарищи, криком кричать) – как синтаксические конструкции, в которых со храняется подобие синтаксических отношений.

Поскольку одним из важнейших факторов, влияющих на процессы речевой дея тельности, является частотность употребления языковых единиц, структур и пр., наша задача заключалась в изучении частоты встречаемости как отдельных лексических ре дупликантов, так и определенных лексико-грамматических классов редупликантов та кого рода в современном русском языке2. Инструментом для сбора необходимого язы кового материала послужил одномиллионный Корпус русского литературного языка (www.narusco.ru;

далее – КРЛЯ)3. Орфографическое правило русского языка, согласно которому большинство образований такого рода пишутся через дефис, позволило с по мощью специально разработанной компьютерной программы поиска (автор программы – А.В. Венцов) выбрать все дефисные написания в корпусе и отсеять ненужное. Следу ет заметить, что О.Ю. Крючкова, занимаясь изучением лексической редупликации в русском языке еще в «докорпусную эпоху», вынуждена была собирать материал путем постраничного просматривания «Сводного словаря русского языка»

Р.П. Рогожниковой, который, как известно, содержит сведения из 14 наиболее попу лярных словарей русского языка, начиная с «Толкового словаря русского языка» под ред. Д.Н. Ушакова. Именно этот лексикографический материал послужил базой инте ресного исследования О.Ю. Крючковой. Но толковый словарь (в отличие от корпуса) не содержит сведений о частоте встречаемости.

Путем отбора соответствующих дефисных написаний из КРЛЯ нами было обна ружено 325 контекстов, включающих случаи лексической редупликации. Число разных (неповторяющихся) редупликантов составило 142 единицы. Из них большинство слу чаев (92 единицы, т.е. 65%) представляют собой полный повтор: боком-боком, боль шую-большую, быстро-быстро, виновато-виновато, всё-всё, жизнь-жизнь, нет-нет, читала-читала и др.

Неполная (или дивергентная) редупликация подразумевает изменение в одном из компонентов (чаще всего во втором). Отчетливо выделяются два типа дивергентной редупликации: 1) второй компонент лексического редупликанта содержит префикс (старой-престарой, умница-разумница, уму-разуму, симпатий-антипатий, замыслу умыслу, скок-поскок, сладким-пресладким, жилой-нежилой, хотишь-не-хотишь, хоро ший-прехороший, этакого-разэтакого, спасибо-преспасибо);

2) второй компонент со держит суффикс (бороду-бородищу, рад-радёхонек, старикан-старичище). Всего обна ружено 15 случаев дивергентной редупликации, что составило 11% от общего числа разных редупликантов.

Отдельную группу составили случаи так называемой семантической редупли кации, когда компоненты объединены на основе не формальной, а смысловой общно сти (35 единиц, что составило 25% от общего числа разных редупликантов). В рамках Подробное описание результатов данной работы представлено в (Басова, Грудева 2009).

О Корпусе русского литературного языка подробнее см. (Венцов, Грудева 2009).

семантической редупликации выделяются две подгруппы: а) редупликанты, включаю щие компоненты, близкие или синонимичные по значению (брал-крал, живы-здоровы, езды-полёта, ешь-пей, житьё-бытьё, Ленин-Ульянов, марксизма-ленинизма, накор мят-напоят, плохо-бедно);

б) редупликанты с антонимичными компонентами (сегодня завтра, то-сё, туда-обратно, очевидное-невероятное, налево-направо, вверх-вниз, вправо-влево, туда-сюда).

Особая проблема, которая обычно обсуждается в связи с лексической редупли кацией, – спектр значений, выражающихся в языке посредством такого удвоения. К числу стандартных значений лексических редупликативов обычно относят следующие:

множественность, интенсивность признака, неопределенность, достоверность, отрица тельная оценка и нек. др. В.А. Плунгян и Е.В. Рахилина выделяют еще одно значение;

оно описывает ситуацию, которая «сводится к противоречию между неоднократными попытками совершения (контролируемого) действия в прошлом (или неоднократным возобновлением (неконтролируемого) процесса) – и наступившей после этого ситуаци ей, прямо или косвенно сводящей указанные попытки на нет» (Плунгян, Рахилина 1996). Например: Исследовали-исследовали, а диагноз не поставили (пример взят из КРЛЯ). Как правило, то или иное передаваемое значение тесно связано с частеречной принадлежностью редупликанта.

В нашем материале больше всего оказалось глагольных редупликантов (36 еди ниц, что составило 25% от общего числа разных редупликантов): давай-давай, ешь-пей, звоню-звоню, иди-иди, поедешь-поедешь, расскажи-расскажи, снимай-снимай и др.

Самой распространенной формой глагола среди глагольных редупликантов оказалась форма повелительного наклонения (35 из 65 случаев встречаемости глагольных реду пликантов);

форм изъявительного наклонения чуть меньше (30 случаев из тех же 65).

От наклонения зависит и семантика редупликанта: форма повелительного наклонения редупликанта, как правило, связана с выражением интенсивности действия;

форма изъ явительного наклонения – с выражением семантики продолжительности действия. Все го два примера в корпусе связаны с выражением значения, отмеченного В.А. Плунгяном и Е.В. Рахилиной: «Исследовали-исследовали, а диагноз не постави ли» (Л. Петрушевская «Бабуля-блюз. Вставай, Анчутка!»);

«Что ты! Рбила-рбила, да ты и виновата» (Ф. Абрамов «Деревянные кони»).

Характерно, что такого рода редупликация предикатов отмечается авторами все стороннего исследования устного русского дискурса, выполненного на материале кор пуса детских рассказов о сновидениях под руководством А.А. Кибрика и В.И. Подлесской. Авторы указанного исследования отмечают, что «наличие более од ного глагола в редуплицированной конструкции не означает, что в ней описываются несколько ситуаций» (Рассказы о сновидениях. 2009: 255). Еще в работе Н.Ю. Шведовой «Очерки по синтаксису русской разговорной речи» отмечалось, что редупликация предиката служит для выражения интенсификации, продолжительности, оценки или иных характеристик способа осуществления одного события (Шведова 1960). Бльшая часть примеров глагольной редупликации в корпусе А.А. Кибрика и В.И. Подлесской также связана с выражением значений продолжительности или интен сивности некоторого события. Однако примеров со значением, отмеченным В.А. Плунгяном и Е.В. Рахилиной, в этом корпусе значительно больше (на 23 случая глагольной редупликации – 9 примеров, т.е. почти 40%). Это может быть связано с жанровой особенностью текстов, а также с тем, что авторы этих текстов – дети (в дет ской литературе такого рода конструкции довольно распространены, ср. «Тянут потянут, а вытянуть не могут»).

На втором месте по объему представленности единиц в системе обнаруженных в КРЛЯ разных редупликантов – наречия (33 единицы, что составило 23% от общего числа разных редупликантов): боком-боком, виновато-виновато, никогда-никогда, по тихоньку-потихоньку, редко-редко, часто-часто и др. Основное значение, передавае мое удвоенными наречиями, – значение интенсивности.

Следующее место занимают существительные и прилагательные с небольшой разницей в числе единиц: существительных – 26 (18%), прилагательных – 24 (17%).

Приведем примеры: годы-годы, жизнь-жизнь, житьё-бытьё, замыслу-умыслу, стыд позор, ум-разум;

белая-белая, жилой-нежилой, лёгкий-лёгкий, сладким-пресладким, тёплая-тёплая, умная-умная.

Значительно меньше (7 случаев, 5%) среди лексических редупликантов оказа лось местоимений (всё-всё, какого–какого, кто–кто, никто-никто, то–сё, чего–чего) и междометий, включая звукоподражательные слова (ах-ах, бип-бип, скок-поскок, талды талды, тирлинь-тирлинь, храп-храп, цып-цып). Обнаружено всего 4 частицы (привет привет, спасибо-спасибо, да-да, нет-нет), что составило 3% от общего числа редупли кантов.

По данным корпуса, больше всего лексических редупликантов среди глаголов и наречий, причем и в том, и в другом случае это прежде всего редупликанты с полным повтором.

По наблюдениям О.Ю. Крючковой, «наиболее регулярно отражаются в словарях удвоенные наречия, местоимения, звукоподражательные слова и междометия. Второе место по частоте лексикографирования занимают удвоенные имена существительные.

Единичными примерами представлены в лексикографических изданиях удвоенные предикативные слова, прилагательные, частицы» (Крючкова 2004: 72). На основании этого О.Ю. Крючкова делает вывод о том, что «в языковом сознании носителей русско го языка прием словного удвоения осознается как способ образования новых слов, об ладающий определенной продуктивностью в лексико-грамматических классах наречия, местоимения, междометия и в некоторых группах существительных» (Указ. соч.: 73).

Что же касается частиц, прилагательных, предикативов, а также существительных с префиксальным осложнением, то, по мнению О.Ю. Крючковой, они осознаются «как единицы конструктивные, свободно производимые носителями языка в процессе рече вой деятельности в соответствии со сложившимися моделями» (там же).

Как видим, объем лексических редупликантов, представленных в разных часте речных классах, по данным корпуса, не соответствует данным по представленности лексических редупликантов разных частей речи в лексикографических источниках.

Что касается сферы использования лексических редупликантов, то из четырех подкорпусов (беллетристика, драма, научная проза и публицистика) больше всего ре дупликантов представлено в художественной литературе (драме и беллетристике) в диалогах, что согласуется с утверждением лингвистов о том, что удвоенные образова ния прежде всего функционируют в разговорной речи. Основная функция такого рода образований в разговорной речи – персуазивная. Приведем некоторые примеры: «Шура (машет рукой). Август! Иди к нам! Он такой чудный! Он всё-всё чувствует»

(К. Драгунская «Яблочный вор»);

«Нет-нет, это не просто так. Такие люди, они – не от мира сего» (А. Казанцев «Бегущие странники»);

«Я справлюсь с ней сама. Кстати, могу вырастить и другую любовь, большую-большую, роковую страсть, ужасную, как кактус» (Н. Бортко «Варвара»);

«Вчера эта Степановна пришла, давно её не видели.

Вынюхать пришла, какая-такая невеста к Николаю приехала» (Л. Петрушевская «Уроки музыки»).

В публицистике и научной литературе тоже встречаются лексические редупли канты, но, во-первых, здесь они встречаются гораздо реже;

во-вторых, в публицистике они носят, как правило, словарный характер (т.е. представляют собой единицы воспро изводимые, а не конструируемые). Приведём некоторые примеры: «Ну, в самом деле, семьдесят четыре года мы все вместе только тем и занимаемся, что пугаем мир.

Только-только сообщество вздохнуло облегчённо: "Наконец-то у них демократия", так мы опять затеваем драчку с толканием исподтишка» (А. Крайний «Похоже, мы притащим в каждую квартиру не только мирный атом»);

«Правда, в таких походных условиях трудно как следует оценить музыку, а рецензии – опять же по причине не хватки времени – часто приходится писать на основе одного-единственного прослу шивания» (Л. Захаров «Билли Джоэл, Мадонна и прочая "обязаловка"»);

«Читаешь читаешь всякие завлекательные истории про "евразийцев-мондиалистов" да про "ок культный геополитический дуализм", да вдруг и наткнешься на родное, знакомое: так ли уж плох истинный социализм...» (А. Агеев «Партизанский заповедник (газета "День" как героический эпос посткоммунистической эры)»).

В заключение можно сказать, что среди редупликантов, действительно, есть устойчивые, воспроизводимые единицы, именно они находят отражение в словарях;

другие лексические редупликанты могут быть свободно сконструированы в речи по продуктивным словообразовательным моделям. Основное поле функционирования лексических редупликантов в современном русском языке – разговорная речь, что сближает разговорную речь с детской речью, где также довольно частотны редуплика тивные структуры. Обычно насыщенность детского словаря словами-редупликативами (типа ням-ням, буль-буль и под.) объясняют трудностями произношения, трудностями в нахождении нужного слова, ограниченностью лексикона ребенка, неоднозначностью выражения морфологических категорий в языке. Возможно, отмеченное сходство свя зано также с тем, что как разговорной, так и детской речи, свойственна бльшая сте пень иконичности.

В силу ограниченного объёма Корпуса русского литературного языка (1 млн.

словоупотреблений) число обнаруженных в нём лексических редупликантов оказалось незначительным. К сожалению, в корпусах русского языка большего объёма (например, в Национальном корпусе русского языка – www.ruscorpora.ru) нет возможности поиска лексических редупликантов, и поэтому в настоящее время корпусный подход не позво ляет изучить явление лексической редупликации в современном русском языке в пол ной мере.

Литература Алиева Н.Ф. Слова-повторы и их проблематика в языках Юго-Восточной Азии // Языки Юго-Восточной Азии: Проблемы повторов. М., 1980.

Басова Е.А., Грудева Е.В. Лексическая редупликация в современном русском языке: семантика, структу ра, частота встречаемости // Череповецкие научные чтения-2009: Материалы Всероссийской научно практической конференции, посвященной Дню города Череповца (2-5 ноября 2009 г.): В 3-х ч.: Ч. I.

Литературоведческие и лингвистические наук

и в начале ХХI века. Череповец, 2010. С.51-54.

Беликов В.И. Редупликация как типологически значимое явление // Новое в изучении вьетнамского языка и других языков Юго-Восточной Азии. М., 1989.

Бичакджан Б. Эволюция языка: демоны, опасности и тщательная оценка // Разумное поведение и язык.

Выпуск 1. Коммуникативные системы животных и язык человека. Проблема происхождения языка.

Антология. М., 2008. С. 59-89.

Васильева Н.В., Виноградов В.А., Шахнарович А.М. Краткий словарь лингвистических терминов. М., 1995.

Венцов А.В., Грудева Е.В. О корпусе русского литературного языка (www.narusco.ru) // Russian linguistics.

2009 (33). P. 195-209.

Крючкова О.Ю. Редупликация абстрактно-именных суффиксов в русском языке XI-XVII вв. // Филоло гия. Вып. 4. Саратов, 1999.

Крючкова О.Ю. Редупликация в аспекте языковой типологии // Вопросы языкознания. 2000. №4.

Крючкова О.Ю. Вопросы лингвистической трактовки лексической редупликации в русском языке // Рус ский язык в научном освещении. 2004. №2 (8). С. 63- 85.

Минлос Ф.Р. Редупликация и парные слова в восточнославянских языках: Дис.... канд. филол. наук.

Москва, 2004.

Оглоблин А.К. Материалы по удвоению в мадурском языке // Языки Юго-Восточной Азии: Проблемы повторов. М., 1980.

Панфилов Е.Д. Повтор, удвоение, редупликация (к проблеме разграничения терминов) // Лингвистика.

История лингвистики. Социолингвистика: Сб. статей / Под ред. К.А. Долинина. СПб., 2003.

Плунгян В.А., Рахилина Е.В. «Тушат-тушат – не потушат»: грамматика одной глагольной конструкции // В. Змарзер, Е.В. Петрухина (ред.). Исследования по глаголу в славянских языках: глагольная лексика с точки зрения семантики, словообразования, грамматики. М., 1996. С. 106-115.

Рассказы о сновидениях: Корпусное исследование устного русского дискурса / Под ред. А.А. Кибрика и В.И. Подлесской. М., 2009.



Pages:   || 2 | 3 |
 



Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.