авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

ПРИЕНИСЕЙСКАЯ СИБИРЬ

КАК ЛИНГВОРЕГИОН

1

ГОУ ВПО «КРАСНОЯРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ

УНИВЕРСИТЕТ им. В.П. АСТАФЬЕВА»

РЕГИОНАЛЬНЫЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР

ЛАБОРАТОРИЯ КОМПЬЮТЕРНОЙ ЛИНГВОДИДАКТИКИ

КАФЕДРА ОБЩЕГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ

КАФЕДРА СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЯЗЫКА И МЕТОДИКИ

ПРИЕНИСЕЙСКАЯ СИБИРЬ

КАК ЛИНГВОРЕГИОН

Материалы межвузовской научно-практической конференции

с международным участием, посвященной памяти В.Н. Роговой Красноярск, 2–10 ноября 2009 года Красноярск 2010 2 ББК Печатается по решению редакционно-издательского совета ГОУ ВПО «Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева».

Редколлегия:

Васильева С.П., д-р филол. наук, профессор;

отв. ред.

Бебриш Н.Н., канд. филол. наук, доцент Ворошилова Е.В., канд. филол. наук, доцент Ревенко И.В., канд. филол. наук, доцент Приенисейская Сибирь как лингворегион: материалы межвузовской научно практической конференции с международным участием, посвященной памяти В.Н.

Роговой. 02–10 ноября 2009 г. / отв. ред. С.П. Васильева;

Краснояр. гос. пед. ун-т им. В.П.

Астафьева. Красноярск, 2009. с.

Книга издана при финансовой поддержке КГПУ им. В.П. Астафьева. Грант № 23-09-2/ОК ББК © Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева, ВАЛЕНТИНА НИКАНОРОВНА РОГОВА, доктор филол. наук, профессор (1924–1989) Валентина Никаноровна Рогова родилась 14 октября года в городе Красноярске в семье служащих.

С 1932 по 1942 г. училась в средней школе № 35 г.

Красноярска. В летние месяцы работала вожатой в пионерских лагерях. В 1942 г. была воспитательницей детского сада № 41 Красноярского военного гарнизона.

После окончания школы в 1942 г., В. Рогова поступила на факультет русского языка и литературы Красноярского педагогического института. В 1944 г. под руководством Н.А. Цомакион написала первую курсовую работу.

Студенческое исследование было посвящено проблемам исторической лексикологии и лексикографии. С 1944 по 1946 г., одновременно с учебой, В.Н. Рогова работала сначала воспитательницей детского сада, затем старшим лаборантом кафедры русского языка.

В сентябре 1946 г. стала ассистентом кафедры, преподавала историческую грамматику и диалектологию. Позже читала лекционные курсы по современному русскому языку, а также вела семинары по лексике. Разработанный ею спецкурс по вопросам изучения лексики художественных произведений советской литературы пользовался большой популярностью у студентов.

В середине 70-х годов В.Н. Роговой был освоен курс чешского языка. Она начинает вести спецкурс по сравнительной грамматике славянских языков, преподает чешский. С 1949 по 1953 г. В.Н. Рогова училась в аспирантуре Института языкознания АН СССР в Ленинграде, где все эти годы возглавляла партийную организацию. С 1953 г., после защиты кандидатской диссертации, которую она выполнила под руководством проф. А.П. Евгеньевой, В.Н. Рогова продолжила работу в Красноярском пединституте.

В 1973 г. Валентина Никаноровна успешно защитила диссертацию на соискание ученой степени доктора филологических наук. Объектом её докторского исследования была словообразовательная система русского языка XVI века. 27 июня 1975 г. В.Н. Роговой было присвоено ученое звание профессора по кафедре русского языка.

В.Н. Рогова не раз выезжала в длительные служебные командировки за рубеж.

Впервые она была направлена Министерством просвещения РСФСР на два года в ГДР (1957 г.). Преподавала русский язык в Эрфуртском пединституте. В 1964 г.

Валентина Никаноровна вновь проводит занятия со славистами ГДР. Новая встреча с немецкими коллегами у В.Н. Роговой состоялась в начале 80-х годов, когда она в качестве преподавателя русского языка 3 года работала в Дрезденском университете.

Кроме того, в 1975–1977 г.г. она также преподавала на летних курсах учителей русского языка в ЧССР. Находясь за границей, В.Н. Рогова писала методические пособия, участвовала в подготовке и проведении международных конференций, редактировала сборники статей советских специалистов, выступала с докладами на симпозиумах МАПРЯЛ, на защитах диссертаций, редактировала словари и пособия советских и немецких коллег. Перевела на русский язык вузовский учебник по русской лексикологии, а рецензию на этот учебник поместила в сборнике МАПРЯЛ, изданном в Потсдаме.

С 1970 по 1987 г. Валентина Никаноровна Рогова заведовала кафедрой русского языка Красноярского государственного пединститута. Все эти годы она активно занимала» общественной и научно-организационной работой. Являлась ученым секретарем Совета по аттестации научных кадров членом Ученой комиссии по русскому языку ГУВУЗа Министерства просвещения РСФСР, членом оргбюро зональное объединения кафедр русского языка вузов Западной Сибири председателем Проблемного объединения говоров Сибири! Урала и Дальнего Востока. В начале 80-х годов В.Н. Рогова возглавила исследовательскую группу историков языка, которая представила доклад на Международный симпозиум (АН СССР, Москва, 1984 г.).

Не раз В.Н. Рогова по направлению Министерства просвещения РСФСР оказывала помощь кафедрам русского языка пединститутов Тобольска, Южно Сахалинска, Лесосибирска. В архиве КГПУ и до сих пор хранятся благодарственные письма в адрес В.Н. Роговой.

В.Н. Рогова всю свою жизнь посвятила работе в Красноярском государственном пединституте. Очень часто от неё можно было услышать слова:

«Это важно в интересах дела» Именно интересы родной кафедры, родного вуза, города и страны были для нее самым главным в жизни.

На протяжении ряда лет под руководством В.Н. Роговой проводились диалектологические экспедиции студентов и аспирантов кафедры, собиравших материал для словаря русских говоров южных районов Красноярского края. В 1967 г.

под её редакцией вышло в свет первое издание «Словаря русских говоров южных районов Красноярского края», в 1988 г. – второе, существенно исправленное и дополненное.

Под руководством Валентины Никаноровны защитили кандидатские диссертации 15 аспирантов из различных педагогических институтов (Бурятского, Ишимского, Красноярского, Кызыльского, Уссурийского, Читинского, Южно Сахалинского), а также Красноярского государственного университета. Среди них четверо впоследствии стали доктора наук: Т.И. Бытева, А.Д. Васильев, О.В. Фельде (Борхвальдт) и Т.Б. Юмсунова. Многие из бывших учеников В.Н. Роговой сегодня возглавляют кафедры, занимают ответственные посты в учебных и научных учреждениях.

Научно-педагогическая деятельность В.Н. Роговой была высоко оценена. Она награждена медалями «За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина» (1970), «За трудовую доблесть» (1971), «Активист социалистического труда» (1981), а также значками «За отличные успехи в работе»

(1973), «Победитель соцсоревнования 1974 г.» (1975), «Победитель соцсоревнования 1980 г.» (1981), «Отличник народного просвещения» (1983).

В 1982 г. Обществом германо-советской дружбы В.Н. Рогова была удостоена медали Гердера.

29 июля 1989 г. после тяжелой продолжительной болезни, которую переносила очень мужественно, Валентина Никаноровна скончалась в окружении своих учеников.

КОНЦЕПТ «ТЕРПЕНИЕ»:

СИСТЕМНО-ЯЗЫКОВЫЕ И КОНТЕКСТНЫЕ СМЫСЛЫ А. А. Бариловская Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева Системно-языковые смыслы могут быть выявлены в ходе анализа парадигматических связей слова, предполагающего изучение его синонимических и антонимических рядов, а также семантических соотношений в словообразовательном гнезде.

Особый интерес вызывает в этом аспекте изучение вариантов вербализации ключевых для национальной ментальности концептов, например, концепта «терпение».

По лексикографическим данным терпение представлено, в частности, в синонимических рядах слов: терпеливость, долготерпение;

многотерпеливость – маркировано обычно как устар.

Так, глагол терпеть представлен в следующих синонимических рядах:

вооружиться (или запастись) терпением, выносить, сносить, переносить, выдерживать, нести (свой) крест /оскорбление: глотать, проглатывать (разг.);

переносить, сдерживаться, испытывать, терпеть неудачу, терпеть крах, терпеть фиаско (книжн.), допускать, снисходить, послаблять, потворствовать, смолчать, промолчать, удерживаться, воздерживаться. Терпеть поражение, проигрывать, быть побежденным (или разбитым);

быть под конем, возвращаться на щите (высок.).

Терпимо – удовлетворительно;

снисходительно.

Семантические различия между приведенными синонимами наблюдаются по признаку близости к тому или иному осмыслению концепта «терпение».

1. Основную группу составляют экспликации значения ‘переносить – быть стойким перед большим количеством неприятностей или несчастий, находить силу жить в тяжелое время: выдерживать, выносить, сносить, переносить, испытывать, переживать, нуждаться, страдать, держаться, нести свой крест, крепиться’.

2. Следующая группа относится к значению ‘мириться – быть сдержанным при огорчениях и сильных волнениях: сдерживаться, стерпеть, смолчать, промолчать, удерживаться, воздерживаться, молча сносить обиды’.

3. ‘Снисходительно относиться – допускать, снисходить, послаблять, потворствовать’.

Итак, в современном русском литературном языке слово терпеть имеет синонимические параллели применительно к различным семантическим вариантам.

В «Словообразовательном словаре русского языка» А.Н. Тихонова [Тихонов 1985 : 224] глагол терпеть представлен как непроизводным, и как производящим;

от него образуется 69 слов различных частей речи. Это словообразовательное гнездо относится к полному структурному типу. Глагол терпеть образует тринадцатиступенчатую словообразовательную парадигму, которая является гетерогенной (образуются слова различных частей речи). Способы образования новых слов здесь различны: префиксальный, суффиксальный, префиксально постфиксальный. Анализ словообразовательного гнезда выявляет активность приставочных глагольных образований (вы-терпеть, до-терпеть, с-терпеть, у терпеть, пре-терпеть, по-терпеть), которая указывает на наличие семы процессуальности, конкретизирующейся различными способами действия.

Активны также и атрибутивы терпеливый, нетерпеливый, долготерпеливый и т. д. с общим признаком ‘имеющий состояние, обозначенное мотивирующим словом’, указывающие на то, что терпение – это состояние, но следует иметь в виду, что терпение ещё и процесс (отглагольное).

Словообразовательные гнезда слов терпение/ терпеть показывают, что оно обладает хорошими словообразовательными потенциалами, а потому продолжает пополняться новыми единицами, т. е. развивается. Однако стоит отметить, что в него не включены известные нам по более ранним эпохам слова терпеливодушный, терпеливомудренный, терпеливострастный, многотерпеливый. Древние же слова долготерпение и страстотерпец и сегодня присутствуют в языке.

В контексте слово каждый раз раскрывает один из своих парадигматических признаков. Конкретные синтагматические связи предопределяются парадигматическими, однако речевое употребление лексических единиц обусловлено не только факторами выбора, но и возможностями лексического и синтаксического соединения одного слова с другим [Медникова 1974 : 68].

В лингвистике стало общепринятым положение о том, что особенности сочетаемости слова находят отражение в его семантической структуре. По мнению исследователей [Апресян 1974;

Арутюнова 1973 : 1976;

Виноградов 1954;

Гак 1972, 1988;

Телия 1986;

Шмелев 1973 и др.], при «семантической синтагматике» (В.Г. Гак) учитываются не только формально выраженные, но и скрытые в значении семантические компоненты. В речевом употреблении происходит актуализация значения и формируется речевая семантика, отличающаяся бесконечным многообразием.

Контекстная сочетаемость слов терпение/терпеть анализируется нами на материале иллюстраций к лексикографическим толкованиям в различных словарях;

при этом обращается внимание на жанрово-стилистический характер источника (художественная литература, публицистика, разговорная речь, пословицы и поговорки).

У слов с корнем -терп- наблюдаются различные варианты сочетаемости:

терпеливый кто ( человек, больной, ученик), терпелив в чем-то (в несчастии), терпеливый по чему (по характеру, по натуре), с наречием очень, исключительно терпеливый;

быть, казаться, стать терпеливым;

терпеливо переносить что-л., ждать, выслушивать;

терпеть что-то (боль, обиду);

терпеть как-долго, кого-либо, могу –не могу терпеть, терпеть кому и др.

Словарь Даля дает возможность выявить, как концепт «терпение», будучи представленным в паремиях, закреплен в народном сознании. Представленный материал можно разделить на несколько групп.

Терпенье и труд все перетрут;

терпи, казак, атаманом будешь;

терпя, в люди выходят;

обтерпимся, и мы люди будем;

терпенье дает уменье. В данных пословицах отражается представление о том, что терпение – это качество, которое помогает человеку, позволяет ему двигаться вперед, совершенствоваться. В данном контексте терпению родственны семы «упорство, настойчивость, трудолюбие».

Терпение является одной из основных добродетелей религиозного сознания русского народа. Это подтверждают следующие выражения: за терпенье Бог дает спасенье;

терпенью – спасенье;

без терпенья нет спасенья;

терпенье лучше спасенья.

В таком понимании терпенью присуща сема «смиренье». Пословицы отсылают к евангельским сюжетам о терпении Спасителя.

Однако терпенье – это очень тяжелое испытание: терпя, и камень треснет;

терпя, и горшок надсядется. Не каждый готов к долготерпению – данная репрезентация концепта активно используется как в сакральной, так и в профанной, бытовой сферах. Поэтому терпенье бывает разным, имеет предел, ресурс терпения может иссякнуть: истерпелись мы, не стало терпения;

дотерпелись донельзя;

всякому терпенью мера;

никакого терпенья нет, нельзя терпеть. Но терпенью можно и нужно научиться, привыкнуть к такому состоянию: во все втерпишься;

обтерпишься, и в аду ничего;

у кузнеца рука к огню притерпелась;

стерпится, слюбится. Встречаются высказывания, где терпение сопоставляется с любовью:

стерпится, слюбится;

от того терплю, кого люблю. Здесь оно выступает как умение прощать, принять другого человека. Терпение противопоставляется желаниям человека, из чего следует, что это вынужденное состояние: на хотенье есть терпенье.

Но: терпеть это не беда, было бы чего ждать. И: лучше самому терпеть, чем других обижать. Подобные высказывания характеризуют особое восприятие действительности русскими людьми, биполярную жизненную позицию, основанную, с одной стороны, на смирении, безропотном перенесении невзгод, но, с другой стороны, присутствуют настойчивость, упорство, стремление добиваться цели, надежда на лучшее.

В словарных иллюстрациях активно используется концепт «терпение».

Терпение в основном имеет положительные коннотативные признаки, оно бывает:

удивительным, гордым, большим, необыкновенным, поразительным, похвальным.

Бывает терпеливая любовь, терпеливые заботы, терпеливая работа.

Терпеть приходится дураков, голод и холод, гоненье, фиаско, крушение, наказанье, притесненье, участь гордую, стыд и зло, лишения, нужду.

Основные значения концепта, репрезентируемые в контексте русской литературы: способность переносить нужду, боль, неприятности;

упорно делать что-то;

ждать без ропота;

мириться с наличием кого-, чего-либо;

очень не любить кого-то, что-то;

не допускать наличия чего-либо. Служенье муз не терпит суеты!

(Пушкин).

В лексикографических цитациях разговорной речи наиболее часто встречаются следующие сочетания: терпеть боль, насмешки. Не терпится, выйти из терпения, вывести из терпения. Минутку терпения, не терпеть, терпеть не могу, терпеть от холода, от золовки, терпеть убытки, терпеть от наводнений, терпеть не люблю, терпеть ненавижу. Таким образом, актуальны значения, связанные с физической болью, с материальным ущербом, широко используется терпеть с отрицанием не.

Мы отметили особенности концепта «терпение», свойственные русскому народу, определили его особое отношение к данному концепту, даже на уровне анализа иллюстраций к словарным статьям нами были выявлены разноаспектные оценки терпения. Каждая эпоха выбирает своё доминирующее значение, вербализуя его в текстах и речи (например, словари древнерусского языка и словари советской эпохи).

Таким образом, проанализировав состав синонимических и антонимических рядов слова терпеть, мы выявили, что в парадигматических рядах оно имеет многочисленные слова-дериваты, что указывает на его укорененность и востребованность в русской лексической системе, очевидно предопределённые нашей ментальностью.

Библиографический список 1. Гак В.Г. К проблеме семантической синтагматики // Проблемы структурной лингвистики. М., 1972.

2. Котелова Н. З. Значение слова и его сочетаемость. Л., 1975. 70 с.

3. Львов М. Р. Словарь антонимов русского языка. М., 1984.

4. Медникова Э. М. Значение слова и методы его описания. М., 1974. 68 с.

5. Словарь антонимов. Серия «Словари». М., 2005. 179–180 с.

6. Тихонов А. Н. Словообразовательный словарь русского языка. М., 1985. 224 с.

ПРОСТОРЕЧИЕ КАК РАЗНОВИДНОСТЬ СОЦИАЛЬНОГО ДИАЛЕКТА (СОЦИОЛЕКТА) В ГОРОДЕ КРАСНОЯРСКЕ Н.С. Белова Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева Проблема просторечия является одной из наиболее дискуссионных в современной лингвистике. Особый интерес в этом плане представляет социолингвистический подход к изучению просторечной лексики, фокусирующий внимание на социально-прагматическом отношении к общению и языковой характеристике говорящего человека, группы людей или целого сообщества.

Сегодня просторечие рассматривается как часть национального языка, входящая в компетенцию каждого среднестатистического носителя, и как разновидность социального диалекта (социолекта);

в то же время просторечию присущ и ряд специфических черт, позволяющих отнести его к некодифицированной форме языка, весьма отличного от литературного.

В общем смысле социолект обозначает коллективный или групповой язык, противопоставляемый и литературному языку, и диалекту. Одновременно социолект служит обобщающим понятием для языковых вариантов, употребляемых названными группами, иными словами – это речь «среднего индивида». Помимо этого, социолект включает в себя еще и систему речевых средств определенной группы.

Поэтому одним из перспективных направлений лингвистики, получившим толчок к развитию еще в 20-е гг. ХХ столетия, стало изучение многовариантности языка города, в том числе просторечия как разновидности социолекта.

Изучение просторечия через призму социальной структуры языка города позволяет получить уникальные материалы для детального и глубокого исследования важной проблемы определения статусного значения просторечия в таких ее аспектах, как функционирование и развитие разговорной речи в условиях социальной стратификации;

особенности семантического варьирования элементов просторечной лексики;

способы словообразования просторечной лексики и многих других.

Исследование просторечия также дает возможность наблюдать процессы спонтанного возникновения новых языковых единиц, связанные с проникновением в разговорную речь города и последующей творческой ассимиляцией лексических единиц из других языковых сообществ. Причиной этого служат, прежде всего, интенсивные миграционные процессы, идущие в России и резко меняющие социальную языковую структуру города. Дополним, что новые лексические единицы возникают в некодифицированной живой речи ещё до того, как они будут восприняты или отвергнуты литературным языком.

Таким образом, несмотря на появившееся в последнее время значительное количество исследований, посвященных просторечию, многие вопросы нуждаются в дальнейшей разработке.

В этой связи представляется своевременным и актуальным исследование просторечных элементов в городе Красноярске именно в социолингвистическом аспекте. Основой исследования послужило положение современной лингвистики об обусловленности языковых форм от индивидуальных особенностей носителей языка.

Рассмотрение феномена просторечия как разновидности социолекта открывает, по нашему мнению, новые перспективы исследования связей между лингвистическими и социальными особенностями просторечия.

Мы предполагаем, что использование просторечной лексики расширяет возможности носителя языка в отражении действительности через речевое общение, т.е. является одной из некодифицированных языковых форм позиционирования себя и поиска взаимопонимания в социуме.

В связи с этим предположением, а также учетом того факта, что просторечие является источником пополнения языка новыми словами и выполняет роль своеобразного «полигона», испытывающего пригодность дальнейшей ассимиляции лексических единиц в литературном языке, изучение просторечия в социальном плане будет актуальным и важным.

Библиографический список 1. Арутюнов С.А. Народные механизмы языковой традиции // Язык. Культура.

Этнос. М., 1994. С. 5–12.

2. Бебриш Н.Н., Гусарова Т.А. Просторечные явления в речи жителей Красноярска // Ежегодник регионального лингвистического центра Приенисейской Сибири / под ред. О.В. Фельде. Красноярск, 2003.

3. Винокур Т.Г. Речевой портрет современного человека // Человек в системе наук.

М., 1989. С. 361–370.

4. Карасик В.И. Аспекты языковой личности // Проблемы речевой коммуникации.

Саратов, 2003.

К ВОПРОСУ О ПРИРОДЕ ЗНАЧЕНИЯ М.А. Битнер Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева Лингвистика конца прошлого века известна своими революционными настроениями, суть которых сводится к переходу от науки о форме к науке о значении. Выдвигая значения в качестве центральной проблемы, исследователи предложили ряд теорий, которые по-разному отвечали на вопрос о содержательной стороне языкового знака. Так, многие логики считали, что значение знака есть референт, объект реальной действительности;

сторонники понятийной теории предлагали понятие в качестве плана содержания языковых единиц;

бихевиористы понимали под значение реакцию на вербальный стимул;

сторонники функционального подхода утверждали, что значение знака равно его функции. В рамках когнитивного направления появилось ряд теорий значения, одной из которых является биологической теория, возникшая в западной лингвистике [Кравченко 2008]. В российском языкознании наиболее авторитетной является теория значения М.В. Никитина, логика которой выстраивается по цепочке «мир – познание – значение», а методология опирается на постулаты гносеологии.

Исходя из того, что в значении языковых единиц в знаковом выражении представлены результаты познавательной деятельности субъекта, обратимся к некоторым аксиомам познания, учет которых помогает выстроить непротиворечивую теорию значения.

Значение принадлежит сознанию и не существует без познающего субъекта.

Познание, осуществляемое через ощущение, восприятие и представление, принято называть чувственным познанием;

а уровень, на котором появляются понятия, суждения и умозаключения, гипотезы, теории и концепции – рациональным. В реальном познавательном процессе оба способа освоения действительности сложно переплетаются, образуя единое целое, основанное на анализе и синтезе [Рубинштейн 1935 : 305;

Лурия 1975 : 45]. Познавательные процессы первичного уровня индивидуальны. Ощущения зависимы от специфического строения органов человека и от условий восприятия (в темноте глаз видит хуже). В отличие от ощущения, восприятие осмысленно [Рубинштейн 1935 : 180]. Например, разглядывая чертеж механизма, взрослый человек увидит детали, узнает их, а ребенок воспримет лишь хаотичное нагромождение линий. Глядя на людей с высоты двадцатого этажа, смотрящий не считает их лилипутами, какими бы маленькими они не казались. Так, объективность восприятия зависит от прежнего опыта человека.

Восприятие зависит не только от познавательного опыта, но и от мотивационно потребностной сферы воспринимающего индивида. Познавательный процесс является одновременно отражательным и оценочным [Никитин 2003 : 67]. Так, в современной теории информации отражение объекта понимается как сообщение, соотнесенное, с одной стороны, с наличным запасом знаний, а с другой, подчиненное «сиюминутным» интересам воспринимающего субъекта, который оценивает, главным образом, значимость данной информации для достижения цели [Антонов 1988 : 64]. Уже на первой ступени познавательного процесса происходит, во-первых, усвоение объективных сторон действительности а, во-вторых, идентификация ощущений, вызванных объектом, как приятных или неприятных.

Интерпретация физических свойств сигналов, поступивших от рецепторов, относится к области рациональной оценки, а характеристика воспринимаемого по шкале «хорошо/плохо» относится к оценке эмоциональной. Таким образом, результаты познания оцениваются по двум направлениям: достоверность полученной информации (эпистемическая оценка) и значимость содержащейся в них информации для субъекта (аксиологическая оценка) [Ивин 1970 : 98].

На протяжении всего развития познание стремится устранить субъективность восприятия и заменить его знанием, общим для всех воспринимающих [Рассел 2000 : 25]. Такое знание принадлежит не индивиду, а языковому социуму в целом, так как является итогом опыта поколений [Кравченко 1996 : 20]. Индивидуальные знания, основанные на результатах затрудненного или искаженного восприятия, ошибочных исходных данных или использовании неадекватных приемов рассуждения и нарушении правил вывода, не проходят проверки практикой. Такие знания блокируются и забываются. Знания же, истинность которых подтверждается практикой, образуют синтезированный опыт поколений, которым овладевает каждый отдельный индивид [Жинкин 1998 : 76]. От первичного фонда знаний индивида зависит его восприятие, а знания, в свою очередь, основываются на восприятии в том числе. Неслучайно поэтому в психологии чувственное и рациональное познание рассматриваются как этапы единого отражательного процесса.

Пристрастность человеческого отражения, обусловленная наличной потребностью, могла бы стать непреодолимым препятствием на пути познания, если бы не уникальная способность человека отдаляться от предметного образа, создавая обобщенную модель объекта в сознании. Речь идет о способности постигать значение, которое, по мнению отечественных психологов, эмансипирует объект от субъекта и позволяет иметь дело с предметами, которые не воспринимаются непосредственно и не входят в жизненный опыт индивида. Так, под значением в психологии понимается та постоянная часть содержания знаков, общая для всех говорящих языкового сообщества и обеспечивающая понимание и передачу опыта от субъекта к субъекту. Такое понимание значения предполагает признание его производности от культурно-исторического бытия человечества, но не от личностного опыта субъекта [Рассел 2000 : 23–24].

Наличие значения, содержащего опыт множества людей, отличает человеческое восприятие от восприятия животных. Степень абстракции от непосредственно воспринимаемых свойств предмета приводит к тому, что часто воспринимающий субъект постигает значение, не осознавая или не замечая физических характеристик объектов (видим, что предмет на столе – ручка;

узнаем значение слов, не замечая параметров его написания). На этом основании Дж. Гибсон ошибочно предположил, что способы использования объекта могут быть непосредственно восприняты, что вся информация содержится в самой среде [Гибсон 1988].

Опыты советских психологов показали несостоятельность теорий подобного рода. Так, гипнотическая инструкция «не видеть сигареты» блокирует значение слов, которое включает не только и не столько объективные качества предмета, но их функцию, то есть значение, обретенное в общественной практике. Испытуемый после выхода из гипноза видел предметы, но не мог вспомнить, как курить, что означает процесс курения, как не мог вспомнить и названия для пепельницы и зажигалки, называя последнюю «цилиндриком» или «тюбиком» [Петренко 1988 :

10]. Значение – факт сознания. В самих вещах, фактах, событиях, явлениях и их связях нет и не может быть значения. Оно появляется тогда, когда эта связь осознается кем-то для целей ориентации в мире [Никитин 1988 : 15].

Значение, таким образом, образует «пятое квазиизмерение», которое открывает новые горизонты человеческого отражения как отражения сознательного. Значение не надстраивается над чувственным восприятием, а включается в него и его определяет. Благодаря значению, явления, воспринимаемые познающим субъектом, открывают не только свои физические свойства, но и происхождение, функции, скрытые связи. Таким образом, мир представляется человеку через чувственные эмпирические образы либо через знаки, за которыми закреплено понятийное содержание (значение). Субъект познания сам выбирает способы овладения миром и их сочетания. Результатом такой деятельности является модель мира, которая включает как общечеловеческий, национальный культурно-исторический опыт, так и специфическое мировосприятие субъекта.

Представленные в докладе положения были разработаны в рамках теории познания, психологии и нейрофизиологии и составляют научную основу лингвистических исследований, следовательно, должны учитываться при построении новых теорий значения.

Библиографический список 1. Антонов А.В. Информация: восприятие и понимание. Киев : Наук. думка, 1988.

2. Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию. М.: Прогресс, 1988.

3. Жинкин Н.И. Язык – речь – творчество: исследования по семиотике, психолингвистике, поэтике. М. : Лабиринт, 1998.

4. Ивин А. А. Основания логики оценок. М. : Изд-во МГУ, 1970.

5. Кравченко А.В. Язык и восприятие: когнитивные аспекты языковой категоризации. Иркутск : Изд-во Иркутского университета, 1996.

Кравченко А.В. Когнитивный горизонт языкознания. Иркутск: Изд-во БГУЭП, 6.

2008.

7. Лурия А.Р. Ощущения и восприятие. М. : МГУ, 1975.

8. Никитин М.В. Основы лингвистической теории значения. М. : Высшая школа, 1988.

Никитин М.В. Основания когнитивной семантики. СПб. : Изд-во РГПУ им. А.И.

9.

Герцена, 2003.

10. Петренко В.Ф. Психосемантика сознания. М. : Изд-во Моск. ун-та, 1988.

11.Рассел Б. Человеческое познание: его сфера и границы. М. : ТЕРРА – Книжный клуб, Республика, 2000.

Рубинштейн С.Л. Основы психологии. M. : Учебно-педагогическое издательство, 12.

1935.

ФОРМАЛЬНОЕ ВАРЬИРОВАНИЕ СЛОВА – «УСТОЙЧИВАЯ НЕУСТОЙЧИВОСТЬ» ДИАЛЕКТНОГО ЯЗЫКА З.М. Богословская Томский политехнический университет Формальное (материальное, внешнее) варьирование слова как лексическое явление диалектного языка имеет многоликий характер. Многообразны и факторы, причины, создающие и поддерживающие его. Данное явление можно трактовать как проявление исторической памяти (см. об этом подробнее: [Богословская 2004]), как результат длительного сохранения параллельных лексических единиц в народной форме языка, как разновидность «устойчивой неустойчивости» диалекта.

При сопоставлении выявленного нами корпуса нестабильной лексики в пределах одной современной диалектной микросистемы (русского старожильческого говора с. Вершинино Томской области) с данными, которые приводятся в изысканиях, выполненных на историко-языковой основе (см. работы Л.П.

Жуковской, Е.А. Охомуш, В.В. Колесова, В.М. Грязновой, Ю.С. Азарх, Л.А.

Глинкиной и др.) обнаруживается, что некоторые вариантные ряды или их части, отмеченные в изучаемом говоре, были известны древнерусскому или старорусскому языку: берлОга – берлОг, Облако – Облак, сосЕд – сусЕд, мышь – мыш, клЮка – клюкА …, лЮди – люд, могИла – могИльник…, нАволока – нАволочка, багУн – багУльник, блЮдо – блЮда, горностАй – горностАль…, бостИ – бодАть, цвестИ – цвесть, мЯгонький – мЯконький..., носАтый – носАстый, кАждый – кАжный, Осемь – вОсемь. Компоненты отдельных вариантных рядов, свойственных вершининскому узусу (стрЕтенье – устрЕтенье «один из праздников православной церкви;

стретенье», цАрство – цАрствие «государство, управляемое царём», мнОго – внОго – мнОжество – множЕство «большое количество, число кого-, чего-л.», Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ (проект № 09-04-64606 а/Т).

начАть – зачАть – почАть «приступить к какому-л. действию» и др.), соотносятся с вариантными единицами, выявленными Л.И. Шелеповой в «Прологе» (на материале списков XII–XVII вв.): срЂтение – стрЂтение – усърЂтение – устрЂтение «встреча», царьство – царьствие, мъного – мъножество, почати – начати и др.

[Шелепова 1992 : 48–60].

В этом плане особый интерес представляют исследования, выполненные на сибирском материале (см. работы В.В. Палагиной, О.И. Блиновой, Л.А. Захаровой, О.В. Борхвальдт (Фельде), Л.Г. Панина, Н.Ю. Потехиной, О.Г. Щитовой, Г.Н.

Стариковой, Л.А. Инютиной, Т.С. Инютиной и др.), где также находим вариантные цепочки или их звенья, свойственные Вершининскому говору в настоящее время:

глЫба – глЫза …, стрАшный – страшнОй, откУпорить – откУборить, пугАть – пужАть, чЕрен – чЕрень …, кудА – кудЫ, Общий – Обчий, тёс – теснИца и т.д. В изучаемом идиоме «законсервированы» 1) вариантные формы заимствований, распространённые в русском языке в далёком прошлом и утраченные литературной разновидностью языка нашей эпохи (дОхтур – дОктор …, енерАл – генерАл, ерОй – герОй, кАмора – кАмера, квартЕра – кватЕра – фатЕра – квартИра …, прЫнцип – прИнцип, сурьёзный – серьёзный, шкап – шкаф, еконОмика – эконОмика, Ярманка – Ярмарка), 2) единицы, изначально заимствованные в двух звуковых оболочках из одного языка или разных языков (галОша – калОша, конфЕта – конфЕкта …, литр – лИтра, матрАс – матрАц, поликлИник – поликлИника …, спазм – спАзма, террАс – террАса, фланг – фланк). Всё это является косвенным доказательством относительной устойчивости вариантных единиц в диалектной системе русского языка.

Часть выявленной вариантной лексики отличается довольно долгим «жизненным циклом» в двух формах национального языка – литературной и диалектной. Так, Р.П. Рогожникова пишет: «В ряде случаев варианты слов очень устойчивы. Нередко они сохраняются со времён древнерусского языка до настоящего времени. Так, например, в результате редукции гласных на конце слов в русском языке появились варианты наречий, частиц и союзов на е, и, ы. Процесс этот происходил ещё в древнерусском языке /…/, а также в более поздние эпохи.

Варианты таких слов существуют и до настоящего времени: же – ж, ли – ль, бы – б, коли – коль, неужели – неужель, ужели – ужель, или – иль, али – аль, чтобы – чтоб, кабы – каб, отколе – отколь, отселе – отсель, оттоле – оттоль, доколе – доколь …» [Рогожникова 1966 : 16].

В унисон сказанному также выводы лингвистов Германии (перевод автора статьи – З.Б.): многие двойные формы существуют в немецком языке уже на протяжении нескольких столетий и обнаруживаются ещё в средневерхненемецком или даже в староверхненемецком;

удивительно не то, что уже тогда были двойные формы, а то, что они так долго употребляются рядом друг с другом [Der Deutschunterricht … 1966 : 424].

Об устойчивости некоторых формальных вариантов слова в изучаемом говоре свидетельствуют и их производные, например:

акушЕрка акушЕрочка кушЕрка кушЕрочка Наиболее убедительными фактами в этом отношении являются многокомпонентные гнёзда слов с вариантными единицами. См., например:

гриб – грыб «растение, размножающееся спорами»

грибОк – грыбОк – уменьш. и уменьш.-ласк.

грибОчек – грыбОчек – ласк. и уменьш.-ласк.

грибнОй, грибОвный – грыбнОй, грыбОвный, грыбнОвый – прил.

грибнИца, грИбница, грибОвница – грыбнИца, грЫбница, грыбОвница «похлёбка из грибов»

грибнИк – грЫбник «тот, кто собирает или любит собирать грибы»

грибнИца, грибОвница – грыбнИца, грыбОвница – женск. к грибник – грыбник.

Безусловно, устойчивость вариантных образований в изучаемой микросистеме не следует преувеличивать, поскольку в процессе развития диалекта, как и литературного языка, одни слова утрачивают вариантность, другие приобретают её.

Конвергенция и дивергенция – эти два разнонаправленных процесса охватывают и сферу формального варьирования слова. Так, часть вариантной лексики образуется в результате забвения диалектоносителями семантических различий однокоренных слов. О.М. Соколов отмечает: «Некоторые варианты могут возникать в тех случаях, когда в силу определённых причин приставки теряют свои частные значения (указание на характер протекания действия, на его локальную направленность и т.д.) в глаголах, первоначально различных по семантике. В говорах, например, зафиксированы вариантные пары подгрести – загрести (также огрести, сгрести) с общим значением «окучивать». По всей вероятности, эти слова первоначально существенно различались своей семантикой: они обозначали различные приёмы при обработке картофельного поля, а потому и приставки, входящие в состав этих глаголов, выступали в своей обычной функции, т.е. дифференцировали значения глаголов» [Соколов 1959 : 239]. В исследуемой нами диалектной микросистеме по показаниям одной жительницы девАха – девушка не молоденькая, а выше двадцати.

Это по-старому. В речи других информантов различительная сема лексических единиц девАха – девушка не актуализируется.

Несмотря на относительную неустойчивость вариантных единиц в языке, включая его диалектную разновидность, трудно согласиться с утверждениями, высказанными в 60–70-е гг. XX в. и затем укоренившимися в специальной литературе: «вариантность в языке – явление более преходящее, чем, например, синонимия, омонимия или паронимия», «сроки сосуществования вариантов слов /…/ незначительны», «наиболее кратковременно и эфемерно недифференцированное использование так называемых словообразовательных вариантов …» [Алексеев : 38–39].

Исследование модификации диалектного слова в функциональном аспекте позволяет сделать иные выводы, в частности, о широкой употребительности формальных вариантов слова во всех социально-речевых подсистемах говора и, следовательно, об определённой их «жизнестойкости» в устно-народной разновидности национального языка.

Библиографический список 1. Алексеев Д.И. О понятии вариативности и вариантах слова // Вопросы теории и методики русского языка. Ульяновск, 1969. С. 38–39.

2. Богословская З.М. Формальное варьирование диалектного слова как проявление диахронии в синхронии языка // Вестник ТГУ: Бюллетень оперативной научной информации, 2004. № 19. С. 47–51.

3. Рогожникова Р.П. Варианты слов в русском языке. М., 1966.

4. Соколов О.М. Морфологически вариантные глаголы в системе глагольной лексики старожильческих говоров Томской области: дис. … канд. филол. наук.

Томск, 1959.

Шелепова Л.И. Лексические разночтения в Прологе (на материале списков ХII– 5.

ХVII вв.). Барнаул, 1992.

Der Deutschunterricht: Beitrдge zu seiner Praxis und wissenschaftlichen Grundlegung 6.

/ F. Martini, F. Maurer, G. Storz. Stuttgart, 1960. Heft 5.

МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ ВЫБОРА СЛОВА ИЗ СИНОНИМИЧЕСКОГО РЯДА В РЕЧИ СТАРОВЕРОВ НА ЕНИСЕЕ Е.С. Бойко Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева Мировоззренческая обусловленность выбора слов из синонимического ряда ещё никем не рассматривалась, поэтому встаёт вопрос о том, какие использовать подходы при исследовании. Нам кажется возможным использовать лингвистические методы, потому что мы опираемся на данные в исследовании языковых фактов Х.

Шухардта. Он писал: «Если за словом стоит вещь, за предложением – факт, то естественно задать себе вопрос: не стоит ли за языком действительность? Мы вполне согласны с этим при условии следующего добавления: подобно тому, как между вещью и словом находится представление, а между фактом и предложением – мысль, так между действительностью и языком стоит мировоззрение» [Шухардт 1950 : 71]. Мировоззрение – целостный взгляд на мир и место в нём человека [Философия 2003: 8]. Окружающая нас действительность, окружающий мир, существующий объективно, есть сущее, а наука о «сущем» – онтология (греческое on, ontos ‘сущее’). Познание сущего – это гносеологический аспект, аспект философского мировосприятия (греческое gnosis означает ‘знание, познание’).

Отсюда следует вывод, что выбор слова в процессе общения связан с действительностью, ситуацией, в которой существенную роль играет духовный взгляд на мир. С позиции мировоззренческой обусловленности выбора слова из синонимического ряда мы рассматриваем данные из речи староверов на Енисее.

Главным условием для отбора синонимических рядов явилось наличие оппозиции на основе градации тождественных слов по шкале православного представления окружающего мира. Оппозиции градации распределяются на основе двух пластов лексики: бытового и божественного, православного мировосприятия (эти специальные наименования заимствованы нами из речи староверов). Различия использования, выбора слова из синонимического ряда детерминированы реалиями, характерными для жизни староверческого социума, обусловленными особенностями православного вероисповедания. Ещё А. Мейе констатировал: «Нельзя понять язык, не имея представления об условиях, в которых живет народность, говорящая на этом языке» [Мейе 1954 : 8]. Вот почему элементы православной культуры иногда являются доминирующими. Принцип неразрывной связи изучаемого народного языка с соответствующей национальной культурой способствует раскрытию особенностей коммуникативно-речевых установок, различных ассоциаций с православной культурой в жизненном опыте староверческого социума. Духовный мир человека шире сознания. Он фундаментален и первичен. Эта сфера психического. Это та область человеческой экзистенции, где сплетены эмоциональное и рациональное, объективное и субъективное, вещественное и духовное, физическое и психическое, феноменальное и ноуменальное, тварное и Божественное, разумное и иррациональное [Философия 2003 : 123].

Культура – сумма персистентной / резистентной технологии, а цивилизация – сумма развивающейся технологии. Т.о., культура – это специфический способ человеческой деятельности, надбиологически выработанных средств человеческой деятельности, куда включается и такое понятие как речевое вербальное и невербальное поведение, которое выражается в культурной традиции в социально организованных стереотипах группового опыта, который путём пространственно временной трансмиссии аккумулируется и воспроизводится в различных человеческих коллективах [Сорокин 1977 : 27].

По мнению В.И. Глазычева, об организации «среды культуры» можно судить по трём ключам: 1) по средовой деятельности, 2) по средовому поведению, 3) по средовой рефлексии [Глазычев 1981 : 103]. Рефлексия – это работа сознания, мысли человека над собственным сознанием;

размышление над своими взглядами, психическим состоянием, их оценка, т.е. размышление над собственным размышлением [Философия 2003: 9]. Работа сознания старовера в процессе отбора нужной лексемы идёт по двум каналам: по каналу «правильности»

(нормированности словоупотребления в данном социуме) и по каналу «разности лексического значения слов»

Речевое поведение в социуме староверов на Енисее представляет собой сложное явление, которое требует всестороннего рассмотрения как со стороны психолингвистики, так и со стороны культурологии и этнографии. Предлагаемая нами схема анализа слов синонимического ряда достаточно условна, потому что оппозиционные отношения в паре или триаде слов для каждой группы специфичны, иными словами, нет единого основания для распределения членов оппозиции по стилистическим пластам.

Оппозиции слов формируются знаками, распределение которых связано с видами речевой деятельности, где объединяется чтение и письмо, оперирующие графическими компонентами – графемами. Виды же речевой деятельности:

аудирования и говорения, наоборот, оперируют произносительными, фонетическими знаками письма – интонемами.

Все типы начертательных знаков, графем, в гнезде слов синонимического ряда объединяются по выражению одного общего смысла, который мы считаем «этическим», и обозначим его как «Православный менталитет». Этические нормы, в свою очередь, распределяется по двум линиям противопоставления: небесный и земной, каждая из которых имеет свой набор слов-синонимов.

Небесный Земный Божественный Греховный Горнии Дольнии Богъ Сатана и т. д. и т. д.

Нами обследовано более 7000 информантов, в речи которых наблюдается оппозиционная градация слов по «православной» шкале. Отбор слов из синонимического ряда осуществляется или по трём направлениям: 1) горнему миру, 2) дольнему миру людей и 3) миру животных. Мы рассмотрим только те синонимические ряды, которые зафиксированы у большинства информантов староверов (85%). Большую группу представляют синонимические ряды на основе личных имён. Этот пласт лексики в сознании старовера несёт на себе важное миропонимание православного человека. На первом месте при отборе нужного варианта употребления личного имени стоит градация: православный вариант // неправославный вариант. В понимании старовера имя несёт нагрузку значения спасения человека, во-первых, имеются разъяснения, как правильно употреблять то или иное имя. Информацию об этом староверы находят в «Уставах» [Устав 1913: лл.

44 об. – 143], а предупреждения о нарушениях употребления личного имени и указания о его православном варианте в Синодиках и поучениях св. отцов.

Староверы говорят, что «кады молисся о ком-либо, то правильно говори имя. От, надо говорить: Иоанн, а не Иван, Сергий, а не Сергей, Михайло, а не Михаил и другие. Смотри в «Устав», как там написано и кака просодия поставлена, так и говори ». «Вот, на соборе читалось, што сида надо правильно называть человека, а то Андел не узнаёт, о ком речь идёт ». По шкале Православия данные ряды слов можно квалифицировать как антонимический ряд, в которых противопоставления формируются на основе языковых знаков: места ударения или звуко-буквенное различие. Особый интерес представляет имя « Мария». Староверы разъясняют:

«Мари~я – это Богородица, а Ма~рия – имя женщины, а по небрежности говорят Ма~рья, но при молении хоть за здравие, хоть за упокой говорить Ма~рья – грех, то Бо не услышит, о ком молисся».

Наличие синонимических рядов, в которых представлены энантиосемы, противопоставленные по значению : небесный // земной, широко представлены и в тематической группе «одежда». Во-первых, само название этой группы представлено тоже противопоставленными лексемами по шкале: духовный (оболчение, одежда гли молення, смёртна одёжа) // бытовой (одёжа, лопать). Процесс одевания тоже обозначен противопоставленными лексемами: облачиться, облечься в ризу (в горбач) // одеваться, оболокаться. Виды одежды тоже различаются по названиям, но часто и способ раскройки отличается. Так, для моленья используются у женщин горбачи, платы, становины, а повседневная одежда – сарафаны, платки, рубахи (или платье):

у мужчин – риза // пониток.

Теперь рассмотрим ритуальные различия между словами: плат и платок. Платок – это квадратный кусок материала небольших размеров, который сворачивают треугольником, укрывая голову так, что видно лоб и волосы над лобной частью, и подвязывают его или узлом под подбородком, или сзади. Это бытовой ритуал.

Священный ритуал головного покрова женщины и инока – это облачение в плат. Плат – это платок больших размеров ( от 1м 20 см до полутора метра). Квадратный плат в процессе ритуального действия сворачивают так, что он начинает походить на прямоугольник. Символический смысл этого изображения имеет два значения.

Квадрат обозначает четыре стороны света и время, а прямоугольник символизирует ковчег, иными словами, место спасения от вечной муки. Другое возводное (=символическое) значение прямоугольника – вериги, иными словами, крест, который несут женщины и иноки в процессе моления, т.к. моление – это труд во спасение души.

С другой стороны, плат изображает и христианские догматы. Во-первых, уложением плата изображают семь таинств православия. Каждому таинству соответствует складка, закладываемая сбоку от лба к ушам. Складок получается три справа и три слева, а седьмая обозначается над лбом. Староверы отмечали и другое значение такого уложения плата, которое связывали с Божиим покровом, выраженным укладкой плата на лбу без складок, и заступлением (=защитой) ангелов от вражиих сил, выраженном складками справа и слева. Число складок соотносят со Святой Троицей.

Подобный покров показывали староверы, написанный на иконе «София – Премудрость Божия». Изображение таинств и Святой Троицы в виде плата, написано на всех древних иконах, посвящённых Пресвятой Богородице. Староверы часовенного толка беспрестанно подчёркивали это, отмечая, что староверы-поповцы нарушают этот чин, потому что «носят в церкви не плат, а платок. Хоть и скалывают мериканкой (=булавкой), но сиравно нарушают чин оболчения. Ить (ведь) кады молимся, то надо не только службу правильно вести, но и иконы должны быть по чину написаны, а не как у латынян, но и одёжа должна быть по уставу. Yосподь нам заповедал ишо словами пророка Иеримии, что спросит с нас за чуждие одежды. Ить во время службы три чина: чин слова, чин икон и чин человека. От и рассужай, надо ли соблюдать полностью чин одежды или нет. Как идишь – надо!»

Очень часто одинаковые реалии (предметы) обозначены по-разному, например:

свеча и свеща. Разница между ними состоит не только в том, что эти слова разные с точки зрения происхождения. «Свеча» – исконно русское, а «свеща» – старославянское, поэтому оно и характерно для церковнославянской речи. В один ряд с словом «свеща»

встает и слово «светильник». Светильник и свещу возжигают, а свечу или жировик зажигают. Процесс «возжигания» – это целый ритуал: сначала огонь добывают из загнетки, потом возжигают одну лучину, а от неё другую, а потом третью или огарки свещей. От третьей лучины (или третьего огарка) возжигают светильник или свещу перед иконами. Каждому действию предшествует молитва. Первым перед раздуванием загнеты читают Малый начал, потом перед возжиганием каждой лучины (огарка) знаменуются с Исусовой молитвой.


Перед возжиганием светильника или свещи произносят: «Господи, помилуй !» – два раза и «Господи, благослови!», а затем обращаются к тому, кому ставят свещу. К Богу – «Жертву мою прими, Господи!», а ко всем остальным произносится один раз запев канона, например: «Пресвятая Госпоже Богородице, спаси нас!» или «Святителю Христов Николае, моли Богу о нас». В процессе обращения знаменуются.

Рассмотрим ещё один ряд слов: преставиться // умереть // пропасть (сдохнуть), который тоже связан с Православным пониманием перехода в загробный мир. Тот, кто соблюдал все чины Православия и отошёл в мир иной с покаянием, тот преставился, потому что наследит землю, будет в Раю. Если православный отошёл в мир иной без покаяния, то он умер, потому что попадёт в ад. За его надо молиться Паисию, чтоб вывел его из Ада. А еслиф другой веры, то пропал, как животное. Yосподь говорит, што все будут судимы и каждому буит дано своё, им заслужённое место. Поэтому и люди или преставляются, или умирают, или сдыхают. Вот и надо всё соблюдать.

Еслиф в малом чо-нибудь нарушишь, то всё попортишь. Вот почему и боимся смешаться с никонианами. Ить нарушения в православных чинах ведёт к смерти христианина.

Мировоззренческая обусловленность выбора слова способствует раскрытию особенностей коммуникативно-речевых установок говорящего, раскрывает различные ассоциации с православной культурой. Данный подход в описании слов может быть использован в лексикографической фиксации лексики староверов: толковом словаре и в словаре синонимов.

Библиографический список Глазычев В.И. Опыт средового подхода к пониманию механизма культуры // 1.

Проблемы планирования, прогнозирования, управления и изучения культуры как целого (на предпреятии, в городе, регионе). Ч. 1. Пермь, 1981.

Мейе А. Сравнительный метод в историческом языкознании. М., 1954.

2.

3. Сорокин Ю.А. Этнос, культура, цивилизация // Национальная культура и общение. М., 1977.

4. Устав. О домашней молитве. М.: Преображенский Богодельный дом, 1913.

5. Философия: курс лекций: учебное пособие / под общей ред. В.Л. Калашникова.

2-е изд. М.: Гуманит. изд. Центр ВЛАДОС, 2003.

6. Шухардт Г. Избранные работы по языкознанию. М., 1950. С. 78.

РАССКАЗ ОТ ИМЕНИ ПЯТИКЛАССНИКА О РЕЧЕВЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ НА УЛИЦЕ МИРА В КРАСНОЯРСКЕ В.Я. Булохов Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева Петя Ознобкин, любознательный ученик 5 класса, возвращался из школы по улице Мира и читал всё, что на глаза попадалось. У дома, где расположено Управление федеральной почтовой связи, подошёл к газетному киоску и прочитал:

"Розпечать". Розовая печать, что ли? Посмотрел в окошечко. Нет, не все журналы и газеты розовые. Недоуменно спросил у киоскерши: "А что такое Розпечать?" И тётенька уверенно ответила: "Розничная печать". Задумался Петя. Про розничную торговлю слышал, про российскую печать тоже слышал. Долго стоял у киоска Петя.

Снова посмотрел в окошечко. Газеты и журналы лежат вперемешку с конвертами и туалетной бумагой. Ясно: перемешала тётенька розничную торговлю и российскую печать, и получилась у неё розпечать. Такое смешение контаминацией называется.

Только кто же смешал? Киоскерша? Так красиво она не могла написать. Художник?

А кто же ему приказал написать? Может быть, несварение в мозгах у чиновников произошло? Закружилась и у Пети голова.

Почти напротив – аптека № 125. Таблетку что ли купить? Пока перебегал улицу, про таблетку забыл. Метрах в десяти от аптеки прочитал: "Калинка-малинка.

Кухня народов Советского Союза", а рядом вдоль стены названия двенадцати республик, и везде в аббревиатурах стоят точки: "Белорусская С.С.Р., Молдавская С.С.Р., Грузинская С.С.Р., Армянская С.С.Р., Азербайджанская С.С.Р., Казахская С.С.Р., Таджикская С.С.Р., Узбекская С.С.Р., Туркменская С.С.Р., Эстонская С.С.Р., Латвийская С.С.Р., Литовская С.С.Р." Напрасно в школе говорят, что в аббревиатурах нельзя ставить точки. Получается, что можно.

Метров через пять у "Дао Ча", фирмы, предлагающей блюда японской и европейской кухни, чуть не споткнулся о рекламный выдвижной щит "Здесь Вкусная еда". Почему слово "Вкусная" написано с большой буквы? Это имя собственное, так называется еда? Или это такая сверхвкусная еда, что назвать её просто вкусной нельзя? Или в Японии готовят вкуснее, чем у нас? Захотелось в Японию. Может быть, там и еда вкуснее и японцы любят свой родной язык и не издеваются над ним, как русские над русским.

Но в Японию Петя Ознобкин не попал. Его тут же остановило название новой фирмы – "SUBWAR". И работает 24 часа в сутки. Вот это фирма! Только почему чужими буквами написано? Владельцы, скорее всего, платят большие налоги за американские буквы и такие непонятные чужеземные названия. Но тогда почему дед получает такую маленькую пенсию? Всю жизнь в милиции проработал, со всякими преступниками боролся, а вот о речевых преступлениях ничего не рассказывал.

И решил Петя Ознобкин после окончания школы учиться на милиционера и потом штрафовать за речевые ошибки и взимать налоги за иностранные буквы и слова, встретившиеся на вывесках, рекламных щитах, объявлениях.

Пожелаем любознательному пятикласснику, любящему русский язык, заработать на таких штрафах и налогах более приличную пенсию, чем у его деда.

РУССКИЕ ПЕРЕВОДЧИКИ ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОЙ КЛАССИКИ М. ЛОЗИНСКИЙ, В. ЛЕВИК, А. ШТЕЙНБЕРГ, Е. ЭТКИНД С. Ж. Бурбекова Международный Казахско-Турецкий университет им. Яссави, г. Тараз (Казахстан) История русской школы художественного перевода ХХ века (советского периода) не рассматривалась в аспекте основных этапов переводческой деятельности Михаила Лозинского, Вильгельма Левика, Аркадия Штейнберга, Ефима Эткинда. Между тем изучение биографических фактов, воспоминаний об известных переводчиках западноевропейской классики, их высказываний о переводе, изучение работ, посвященных стратегиям художественного перевода, сравнительный анализ текстов лучших русских переводов западноевропейской классики помогло бы обосновать новые контексты теории и практики современного перевода. Культурное наследие становится базой для разработки современной концепции художественного перевода как части литературного процесса.

Переводоведение ХХ века – это история разработки идеи переводимости в 1920–1930-е годы до преодоления информативной функции художественного перевода, что было связано «с распространением би- и полилингвизма, меняющего весь климат переводческой работы» [Топер 1998 : 195]. История теории и практики художественного перевода – это изменение роли подстрочника. В 30-е годы ХХ века с его помощью реализовался принцип функциональных соответствий языков и текстов оригинала и перевода. Именно к советскому периоду относится становление русской школы художественного перевода. Происходит формирование основ современной теории, базовым понятием которой была переводимость и как следствие – точность.

Второй по величине фигурой после Самуила Маршака в советской школе перевода был М. Лозинский. Друг Гумилева, О. Мандельштама, А. Ахматовой, в 1932 году арестованный и условно осужденный на три года по стандартному обвинению в антисоветской пропаганде и агитации, Лозинский явился классиком советской школы перевода. Реабилитация состоялась только в 1989 году, через года после его смерти. Друзья прозвали его Петронием, и это имя римского поэта универсальной образованности и непогрешимого вкуса подошло Лозинскому как нельзя лучше. Михаил Лозинский считал: «Знаете, в молодости я был убежден, что переводить поэзию нельзя… А кончил тем, что сделал это своей профессией»

[Ивановский 2005 : 201].

Михаил Леонидович стал переводчиком-профессионалом тридцати трех лет от роду. За тридцать пять лет он перевел 80 000 стихотворных строк и 500 печатных листов прозы. М. Лозинский-переводчик был удостоен высокой оценки современников. Так, в 1930 году, в парижской газете «Последние новости», Георгий Иванов в своей оценке М. Лозинского-переводчика, размышлял, по существу, о поэте и особенно переводчике: «Необыкновенное мастерство Лозинского – явление вполне исключительное. Стоит сравнить его переводы с такими общепризнанно мастерскими, как переводы Брюсова или Вячеслава Иванова. Они детский лепет и жалкая отсебятина рядом с переводами Лозинского. Рано или поздно, но не сомневаюсь, что они будут оценены, как должно, как будет оценен этот необыкновенно тонкий, умный, блестящий человек, всегда бывший в самом центре "элиты" и всегда, намеренно, сам остававшийся в тени». Еще раньше, 22 декабря 1920 года Блок в «Дневнике» записал: «М. Лозинский перевел из Леконта де Лиля – Мухаммед Альмансур, погребенный в саване своих побед. Глыбы стихов высочайшей пробы. Гумилёв считает его переводчиком выше Жуковского», – и это задолго до «Гамлета», до Мольера, до Данте, тем более до Сталинской премии первой степени в 1943–1944 годах за «Божественную комедию» [Михаил Лозинский, сайт].

В архиве Лозинского хранится письмо от Пастернака. Борис Леонидович пишет, что не стал бы переводить «Гамлета», если бы знал, что за перевод уже взялся Лозинский [Ивановский 2005 : 199]. Ахматова писала: «Я думаю, что не все присутствующие здесь отдают себе отчет, что значит переводить терцины. Может быть, это наиболее трудная из переводческих работ. Когда я говорила об этом Лозинскому, он ответил: «Надо сразу, смотря на страницу, понять, как сложится перевод. Это единственный способ одолеть терцины: а переводить по строчкам – просто невозможно» [Ивановский 2005 : 200]. Ахматовой же принадлежит и другая оценка: «Только совсем не понимающие Лозинского люди могут повторять, что перевод «Гамлета» темен, тяжел, непонятен. Задачей Михаила Леонидовича в данном случае было желание передать возраст шекспировского языка, его непростоту, на которую жалуются сами англичане» [Ахматова, сайт]. Здесь можно противопоставить мнение самого переводчика, Лозинского: «Перевод должен быть темен в темных местах подлинника, и притом той темнотой, какой темен подлинник» [Ивановский 2005 : 203].


Гумилев поставил Лозинского в один ряд с легендарным автором эпоса Сином-Лики-Уинни и известным специалистом по древней литературе Ближнего Востока Шилейко, который делал подстрочник и консультировал Гумилева [Вадим Николаев, сайт].

Не всегда переводы Лозинского удостаивались высоких оценок. Так, Корней Чуковский осуждал перевод Лозинским мольеровского «Тартюфа», перевод, который он назвал формалистическим. Он писал: «Что важнее всего в Мольере? Конечно, смех, то веселый, то горький…» [Вадим Николаев, сайт]. Интернет открыл доступ и к откровенно негативным оценкам. «Михаил Лозинский (которого я не застал и которого, как можно судить по косвенным приметам, как раз ненавидели, правда, втайне), конечно, умел втискивать смысл иноземного стиха в шаблон заданного размера, но стих чувствовал себя в его переводе, как нога в "испанском сапоге".

Михаил Донской, напротив, добивался внешнего блеска, полностью выхолащивая даже явный, не говоря уже о суггестивном, смысл переводимого. Юрий Корнеев и вовсе орудовал с бесперебойной и бесцеремонной настырностью пневматического молотка» [Топоров, сайт].

Советская школа перевода имела в своей истории переводчиков, оставивших теоретические работы, по-прежнему актуальные для современных исследователей.

Один из них – Вильгельм Левик. Основные переводы Вильгельма Левика – Гельдерлин и Шамиссо, Верлен и Рембо, Шелли и Китс, Гете и Гейне, Шекспир и Байрон, Ронсар и Дю Белль, Бодлер и Камоэнс, Ленау и Мицкевич. Самый яркий результат его переводческой деятельности – это переводы Гейне. Значение Левика для теории и практики перевода обусловлено и таким достоинством, вытекавшим из его принципов перевода: «Он изгонял из перевода невнятицу, даже если она, в известной степени, была присуща оригиналу. Забота о том, чтобы читатель понял все до конца – была одной из главных забот Левика. Он художественный толкователь смутных, невнятных строк оригинала» [Озеров 1997 : 132].

Видной фигурой русской школы перевода был Аркадий Штейнберг, поэт и художник. Вспоминая собственные опыты перевода в 1981 году, Штейнберг считал наиболее значительной работой переложение якутской эпической поэмы-сказания «Богатырь на гнедом коне» [Штейнберг, сайт]. Штейнберг был одним из инициаторов, составителей и редакторов сборника «Тарусские страницы».

О немецком языке он говорил, что знает его настолько хорошо, что переводить с него не может. Но переводил Стефана Георге, Ганса Кароссу. Известно, что Штейнберг и поплатился за знание немецкого языка: во время войны он вещал на этом языке антигитлеровскую пропаганду, а после войны за это его и арестовали.

Конец войны он встретил в Румынии, с румынского он перевел поэта Топырчану [Куприянов, сайт]. Штейнберг был дважды репрессирован, провел в заключении лет. Среди учеников Штейнберга – известные переводчики Е.В. Витковский, Р.М.

Дубровкин, В.Г. Тихомиров.

Известно, что работа А. Штейнберга над переводом поэмы Мильтона «Потерянный Рай» продолжалась более 11 лет. В воспоминаниях Штейнберг так объяснял свое понимание не только поэтического перевода, но и сущности переводческой деятельности: «Тринадцатилетним подростком прочел «Потерянный Рай» в переводе О. Чюминой. Поэма произвела на меня ошеломляющее впечатление и сыграла огромную роль в формировании моего мироощущения;

в дальнейшем, по мере повышения уровня понимания существа поэзии и знакомства с оригиналом, я осознал всю недостаточность этого перевода, его бойкого ямба и усредненного, гладкого и бесцветного языка;

понял, что стихотворная информация о содержании — это еще далеко не Мильтон, что поэма должна быть не только переведена, но и пережита» [Штейнберг, сайт].

Профессионально высокий уровень художественных переводов во многом зависел и от уровня теории перевода. Здесь необходимо отметить исключительно значение «ленинградской школы». Лучшие ее представители – А.А. Смирнов, А.В.

Федоров, Е.Г. Эткинд, Ю.Д. Левин. Вслед за классицистической и романтической, эта школа отразила наступление в советское время реалистического искусства перевода. Выходили ежегодники «Мастерство перевода» и «Вопросы художественного перевода». Мастера художественного перевода всемерно заботились о становлении творческой смены и рекомендовали самых талантливых учеников издательским редакторам.

Эткинд первым начал составлять в России двуязычные антологии, когда текст оригинала печатается на соседней странице с его русским перевоплощением, а то и с несколькими сразу. Так построена и авторская антология «Маленькая свобода».

Эткинд во вступительной статье к книге «Мастера поэтического перевода» (по другим данным, в предисловии к двухтомнику «Мастера поэтического перевода» в «Библиотеке поэта») написал, что поэты, «лишённые возможности высказать себя до конца в оригинальном творчестве, разговаривали с читателем языком Гёте, Орбелиани, Шекспира и Гюго» [Эткинд 1968 : 2]. Эти слова, последовавшие за активным участием в защите Иосифа Бродского стали причиной для обструкции Эткинда на заседании бюро ленинградского обкома в октябре 1968 года. Встал вопрос о лишении Эткинда учёных степеней. Корней Чуковский в «Записных книжках» от 1968 года перечисляет сотрудников «Библиотеки поэта», которых «сняли из-за того, что в книге Эткинда о переводчиках сказано, что Ахматова, Заболоцкий и другие не имели возможности печатать свои стихи и были вынуждены отдавать все силы переводам» [Эткинд, сайт]. Составленная Эткиндом антология «Французские стихи в советских переводах» была остановлена в верстке, книга о поэтах-переводчиках допушкинской поры едва успела выйти. Это антология «Французские стихи в переводах русских поэтов Х1Х-ХХ вв.». Причиной гонений были не «идеологические ошибки», но и приведенные Эткиндом факты о «непропорциональном выделении» евреев-переводчиков по сравнению с представленными в издании русскими авторами. Из книги были исключены переводы В. Жаботинского (Э. По «Ворон») и В. Ходасевича («Из еврейских поэтов») [Чуковский 2001].

Лейтмотив многих работ Эткинда – значение языковых границ в культуре и второстепенность политических, идеологических, классовых и тому подобных.

Славу Эткинду принесла его книга «Поэзия и перевод». На ней было воспитано поколение лучших мастеров жанра 60-80-х годов. Здесь были изложены принципы поэтического перевода, решительно расходившиеся с принципами Андре Менье и укоренившейся во Франции традицией. Позднее, уже во Франции (где Эткинд жил с 1974 года), вышла другая книга на близкую тему: «Кризис одного искусства: Опыт поэтики поэтического перевода». Вместе с тем ряд суждений автора по поводу результатов переводческой деятельности представляются для современных исследователей далеко не всегда бесспорными и непредвзятыми [Ширяев, сайт].

Несмотря на несомненные заслуги советской школы перевода, она обладала двойственной природой. Как замечает в воспоминаниях В. Топоров, на деле существовала негласная градация: художник, мастер, ремесленник, нужный человек, свой человек, подмастерье [Топоров, сайт]. Топоров считает, что теорию перевода так и не создали, соответственно, и критика носила субъективный, волюнтаристский характер и противопоставляет искусству перевода его индустрию. Более того, задачу науки он видит в объяснении того, как на протяжении десятилетий функционировал – а возможно, и процветал – бюрократический рынок перевода. Затем – кризис и падение этого рынка и современное состояние художественного перевода. Он называет имена пяти подлинных переводчиков. Главным среди них являлся Ефим Эткинд.

Библиографический список Ахматова А. «Я – голос ваш...», Москва, изд. «Книжная палата», 1989. URL:

1.

http://www.freelsd.net/lurid/Ahmatova/proza/lozinskyi.htm.

Ивановский И. Воспоминания о Михаиле Лозинском // Нева. 2005. № 7. С. 197– 2.

207.

Куприянов В. Аркадий Штейнберг. URL: http://www.stihi.ru/2008/03/24/1664.

3.

Лозинский М. URL: http://www.vekperevoda.com/1855/lozin.htm.

4.

Лозинский М. URL: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/78960.

5.

Лозинский М. К 120-летию со дня рождения. Вадим Николаев. URL:

6.

http://www.translators-union.ru/community/translation/masters/lozinsky/ Озеров Л. Его светлость – талант // К 90-летию со дня рождения художника и 7.

переводчика Вильгельма Вениаминовича Левика. Первая публикация в журнале «Компьютерная хроника». 1997. № 6. С. 131–166.

8. Топер П.М. Перевод и литература: творческая личность переводчика // Вопросы литературы. 1998. № 6. С. 178 –195.

Топоров В. Жестяной барабан перевода // Постскриптум. Вып. 4. URL:

9.

http://www.vavilon.ru/metatext/ps4/toporov.html.

Чуковский К. Собрание сочинений в 15 т. Т. 3: Высокое искусство. М., Терра – 10.

Книжный клуб, 2001. URL:

http://www.chukfamily.ru/Kornei/Prosa/Vysokoe/proknigu.htm.

11.

Ширяев Н. Загадка Превера, или Беспечальные размышления над одной старой 12.

книгой. URL: http://poetryminutes.com/publ/121-1-0-51.

13. Штейнберг А. О себе самом. URL: http://a88.narod.ru/901.html.

Эткинд Е. URL: http://www.vekperevoda.com/1900/eetkind.htm.

14.

15. Эткинд Е. Предисловие к книге: Мастера поэтического перевода. М., 1968.

ЯЗЫКОВОЕ ВЫРАЖЕНИЕ ОБРАЗОВ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ В ХУДОЖЕСТВЕННЫХ СОЧИНЕНИЯХ А.П. СТЕПАНОВА Н.А. Бурмакина Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева Культура представляет собой феномен, в котором личность находит своё яркое выражение. Система приоритетов, ценностей личности формируется именно под влиянием культуры. Образы культуры, продукты деятельности общества входят в ментальный мир личности. Даже неактивная творческая натура может сама входить в культуру, а в некоторых случаях и влиять на неё [Степанов 1997 : 40]. Безусловно, накопленные в обществе культурные ценности определяют мировоззрение личности [Маслова 2004 : 8].

Пространство культуры может быть реализовано благодаря такому феномену, как язык. Несомненно, коллективная память культуры посредством языка проявляет себя в тексте. В этом смысле, по Ю.М. Лотману, значим текст письменный, неоднократно воспроизведённый, не ситуативный: «Всё записанное получает особую культурную значимость, превращаясь в текст» [Лотман 1992 : 284.]. Через текст как результат познания действительности личностью передаётся индивидуальный и коллективный опыт. Этот опыт может стать ценностью для всего человечества. Безусловной ценностью человечества являются результаты творческой деятельности греко-римской цивилизации и христианской культуры.

Енисейского губернатора А.П. Степанова как цивилизованного человека XIX века питала мировая европейская культура, которую взрастила греческая цивилизация. Для подтверждения этой мысли обратимся к авторитету Андре Боннара. Исследователь заметил, что «именно этот примитивный, легковерный и жестокий народ изобрёл одновременно и как бы в едином порыве… … изобрёл цивилизацию – нашу с вами цивилизацию» [Боннар 1994 : 27]. Ср.: в «Путешествии в Кяхту из Красноярска» А.П.Степанов сравнивает образы бурятской веры с культурой греков: …Шиге-муни (основатель веры бурят) имел дело с народом грубым, как Орфей с греками… (С. 93–94).

Поскольку культура «включает в себя ориентацию на идеал, формируемый средствами литературы, искусства» [Маслова 2004 : 8], то для А.П. Степанова как представителя элитарной культуры XIX века образы, символы греческой цивилизации явились средством формирования его языковой картины мира.

Греческая цивилизация представляла собой органичный сплав изобретений и открытий, которые охраняли жизнь человека, давали ему возможность творить, наслаждаться жизнью в искусстве. «Человек и мир в представлении греческой цивилизации,– отмечает А. Боннар, – являются отражением один другого – это зеркала, поставленные друг против друга и взаимно читающие один в другом»

[Боннар 1994 : 47]. Естественно, что античное поэтическое творчество явилось источником вдохновения для последующих поколений поэтов и писателей, к числу которых принадлежит и А.П. Степанов. Антропоцентричность греческого искусства находит своё отражение в сочинениях енисейского губернатора, человека высокой культуры. А.П. Степанова интересовал человек и плоды его творчества, как в области науки, искусства, так и в сфере государственной деятельности. Обратим внимание на поэтические предпочтения А.П. Степанова. Он, будучи государственным деятелем, обращается в литературном творчестве не столько к гражданской тематике и соответствующим образам, сколько воспевает триумф искусств и любовных наслаждений. Примером тому служат стихотворение «Поэзия и Музыка», отрывок из поэмы «Превращение Наяды Менты в мяту Прозерпиною», стихотворное послание «З – у» («От страсти Вертер застрелился…»). Поэтика классицизма находит своё отражение в его лирической поэме «Суворов», в которой патриотичность и гражданственные мотивы находят своё выражение.

Как известно, источниками образов античной культуры являются мифы, которые в дописьменную эпоху в древнем мифологическом сознании не имели хронологического воплощения, линейного развёртывания. В архаическом мире мифу была свойственна недискретность, слитность, цикличность, изоморфность и ритуальная закреплённость [Мифы 1982 : 58]. С развитием письменных культур архаичные мифологические тексты претерпевают значительные изменения, превращаясь в систему историй о богах и героях. Если обратится к истории литературного процесса, то можно отметить постоянное проникновение мифологии в литературу. Причём каждая из эпох в истории искусства по-своему прочитывала мифологический материал, подчиняя древнее повествование развитию исторического времени, устраняя циклическую природу мифа. Уже греческие классики основательно переработали мифы и обогатили их социально-философским содержанием [Мифы 1982 : 58–65].

Первый енисейский губернатор воспринимал мифопоэтическое пространство древнего человека через тексты, в которых античные авторы трансформировали мифы дописьменной эпохи, подчиняя их хронологическому порядку. Тексты Гесиода, Овидия, Аполлония Родосского, Ферекида, Платона, в которых воплощены мифы древних, находят своё отражение в сочинениях А.П. Степанова. Благодаря античным образам диалог двух видов искусств в стихотворении «Поэзия и Музыка», в котором можно уловить сократовские мотивы, приобретает наивысшую торжественность и величавость. Монолог Музыки выстроен по законам восходящей градации, что придаёт интенсивность, масштабность изображаемому. Музыке подвластно возведение стен городов, бурное цветение и активность всего живого, даже царская душа находится в её власти, и, наконец, именно Музыка может «положить страстям предел». Ведущими в этой патетической мифологической картине являются образы певцов (Орфей, Тимотей, Демодок, Фемий).

В обращении к античным истокам проявляется стремление автора обрести гармонию и воплотить её в художественном тексте. Автор находит точку опоры в античных образах. Музыка стремится к гармонии как мерилу красоты в искусстве.

Но в образах Поэзии и Музыки А.П. Степанова ощутима их временная отдалённость от «колыбели человечества», что подчёркнуто лексической анафорой: Та музыка не ты была;

/ Та с древним миром умерла. / Не ты совечна Богу, миру;

/ Гармония – еще не ты. (С. 9). В образе Поэзии передано ощущение гармонии как меры всех вещей, как порядка и проявления божественного начала, которое не сосредоточено только в Музыке.

В литературе XIX века мифологические тексты являлись универсальной системой образов и придавали смысловой орнамент поэзии. Христианские тексты также служили источником творческой обработки. Ю.М. Лотман, З.Г. Минц, Е.М.

Мелетинский отмечают, что в начале XIX века внимание к христианским текстам как к мифологическим «свидетельствует о глубоко зашедшем процессе секуляризации сознания» [Мифы 1982 : 61]. Образы христианской культуры занимают особое место в дискурсе А.П. Степанова. Христианскую мифологию мы определяем как «комплекс представлений, образов, наглядных символов, связанных с религиозной доктриной христианства и развивающихся во взаимодействии этой доктрины с фольклорными традициями народов» [Мифы 1982 : 598].

Для уточнения своеобразного сочетания античных и библейских текстов, сцепление которых представляет достаточно оригинальный узор в сочинениях енисейского губернатора, обратимся к работе Н.Б. Мечковской «Язык и религия».

Автор книги отмечает, что «у истоков христианства были мифопоэтические предания, наглядные, эмоционально насыщенные, художественно-выразительные и поэтому легко проникавшие в душу простых людей» [Мечковская 1998 : 27].

Образы, мифопоэтические предания о Иисусе Христе также лежали в основе раннего христианства до появления сочинений «отцов церкви», которые составляют Священное Предание христианства. Таким образом, мифопоэтичность предшествовала собственно религиозному сознанию [Мечковская 1998 : 35].

Заметим, что обращение А.П. Степанова к образам христианской культуры не свидетельствует о религиозности губернатора. В своих сочинениях он обращается только к Священному Писанию (Библии). Причём, в произведениях А.П. Степанова преобладают цитаты из «Книг Ветхого Завета». Текст «Книги книг» служит источником размышлений над литературно-художественными проблемами, отражает способы аргументации писателя, является стилистическим средством и, конечно, демонстрирует широту кругозора А.П. Степанова, его нравственные и эстетические ориентиры.

Прибегая к античным и библейским образам, енисейский губернатор, с одной стороны, сохраняет традиционное содержание культурных знаков (миф о расправе Персефоны над соперницей, возлюбленной своего супруга Аида в отрывке из поэмы «Превращение Наяды Менты в мяту Прозерпиною»), с другой стороны, подвергает их структурно-семантической трансформации (лирическая поэма «Суворов», стихотворение «Поэзия и Музыка»).

А.П. Степанов продолжает поэтическую традицию обращения к образам греко-римской античности и христианской культуры. Поэтические пространства античности и христианства стали источником формирования языковой картины мира А.П. Степанова. «Мифология, подобно отсечённой голове Орфея, продолжает петь даже после смерти, и пение её доносится издалека», – справедливо заметил К.

Кереньи [Цит. по: Юнг 1997 : 15]. Для А.П. Степанова традиции классической античности и христианства являются истоком европейской истории, в них заключено начало культурных первообразов (архетипов), к которым обращается писатель XIX века.

Библиографический список 1. Боннар А. Греческая цивилизация. В 2 т. Т. 1. Ростов-на-Дону, 1994.

2. Лотман Ю.М. Избранные статьи. В 3 т. Т. 1. Таллин, 1992.

3. Маслова В.А. Поэт и культура: концептосфера М. Цветаевой. М., 2004.

4. Мечковская Н.Б. Язык и религия. М., 1998.

5. Мифы народов мира. Энциклопедия. В 2 т. Т. 2. М., 1982.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 



Похожие работы:





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.